Заводь. Предтеча

Юля прилегла на стол, ухом на вытянутую руку, и поглядывала снизу вверх на сидевшую рядом Светку. На лицо попадали путающиеся пастельно-розовые прядки, и из этой розовой пены глядели два серо-синих глаза. Светка сидела над раскрытой тетрадью, подперев голову, и скучающе смотрела в окно на освещённый полуденным солнцем пышный красный клён. Каскады алых резных листьев скатывались к оконному стеклу, и сквозь них просвечивало кристально-голубое небо.

На улице стояла чудесная погода, тогда как Юле и Светке приходилось скучать на семинаре по экономике. Преподавательница что-то бормотала – невнятное и a priori скучное.

– Нудятина какая, – шёпотом сокрушалась Светка.

– Угу, – уныло поддакивала Юля.

У неё слипались глаза, тяжёлые веки смыкались. Преподавательница у доски – бабуля интеллигентного вида – что-то убаюкивающе ворковала. По доске поскрипывал кусочек мела, царапая уши.

Светка продолжала:

– Надеюсь, она отметила меня на этой паре, а то как-то не особо хочется писать реферат по этой параше...

– Угу, – повторила Юля.

– Хотя, в принципе, Иващенко меня должна была отметить – но это только полдела... Эту старую перечницу ещё надо заставить подписать журнал.

Юля сладко потянулась, хрустнула костяшками, и кончиками пальцев уткнулась в спину сидевшей впереди девушки. Одногруппница недовольно взглянула на неё, обернувшись назад. Юля постучала её по плечу кончиками пальцев, виновато улыбнулась и прошептала:

– Извини.

Девушка так же молча повернулась обратно.

Светка сложила обе руки на столе, положила на них лохматую голову и тихо сообщила:

– Ух, хочу сдохнуть.

– Я тоже, – кивнула Юля, запуская пальца в розовую кущу на затылке. – Хотя нет, – тут же возразила сама себе, дёрнула затёкшим плечом. – Сама подумай: вот если мы сдохнем, то не сможем видеться и так круто проводить время.

– Да, – саркастично хмыкнула Светка, глядя в спину сидящего впереди неё одногруппника, как будто изучала его белый халат, – очень круто проводим время на паре по экономике... Зажигаем, еее...

Вновь – обернувшаяся спереди одногруппница вперила в Юлю со Светкой страшно недовольный взгляд. Кажется, она готова была их просто испепелить – но ограничилась лишь возмущённым шипением, слышным, тем не менее, по всей аудитории:

– А учиться не пробовали?!

– Мы учимся, – флегматично отозвалась Светка. – Как губки впитываем гранит буржуазной экономической науки...

– Оно и видно, что – как губки, – презрительно фыркнула её одногруппница. – Морские.

– Угу, – отстранённо отозвалась Юля, включая под столом телефон.

– Шутейка века, – протянула Светка.

Преподавательница замерла с засохшей и почти окаменевшей тряпкой в руках, покрытых белым налётом мела, и направила строгий взгляд на дальние столы. Тут же в аудитории повисла оглушительная тишина, и студенты, вслед за своей почтенной доценткой, вмиг обратились в восковые копии самих себя. Наверное, это время замерло бы – но отнюдь: круглые часы над головой преподавательницы с тихим стуком всё ещё отпускали каждую секунду, ничуть не думая замедляться.

Дрогнула губа преподавательницы – узкая губа, стянутая бледной сетью морщинок.

– Задние ряды! – строго воскликнула доцентка. – Можно потише?

– Извините! – отозвалась Светка, но вот сидевшая перед нею одногруппница завозмущалась:

– Нинель Николаевна! они мешают вас слушать!

«Тупая шаболда, – подумала про неё Светка, зарываясь лицом в ладони, – дура тупая».

Ко всеобщему счастью, почтенная преподавательница не сочла нужным тратить драгоценное время на выяснение всех обстоятельств, но предпочла продолжить занятие – ограничилась лишь строгим выговором всем троим. Это означало, что оставшиеся пятнадцать минут до окончания пары Светка и Юля могли потратить на всё то же ленное безделье. А после – перерыв в двадцать минут, чтобы можно было успеть сходить перекусить.

И вот – из уст преподавательницы прозвучали те заветные слова:

– Занятие окончено. Всем хорошего дня.

Аудитория засуетилась, зашуршала, загрохотала, загромыхала – превратилась в компактный человеческий муравейник. Студенты повскакивали с мест, засобирали вещи и потекли к выходу. Каждый, проходя мимо преподавательницы, говорил ей:

– До свидания.

– До свидания!

– До свидания!

– До свидания...

– До свидания.

«До свидания» – фраза неумолимо теряла смысл, оббитая дюжиной уст. Преподавательница, как сова, вращала головой, оборачиваясь к двери каждый раз, как только звучало прощание, и едва заметно кивала. Затем она возвращалась к разложенным на столе бумагам – и эта последовательность действий образовывала цикл до тех самых пор, пока стол преподавательницы не накрыла тонкая серая тень.

Женщина подняла голову и увидела над собою Светку с растрёпанными волосами и в мятом белом халате, которая теребила лямку рюкзака на плече, и Юлю. Юля стояла неподвижно, ничто её не тревожило – она явно выполняла функцию моральной поддержки для своей подруги. За их спинами протягивались и упирались в нежно-жёлтую стену три ряда столов.

– Я вас слушаю, – почти вопросительно произнесла преподавательница.

Указательным пальцем Светка зачем-то стряхнула со лба чёлку, глядя поверх преподавательницы в густую зелень меловой доски, прежде чем спросить:

– Нинель Николаевна, а вы меня на этом занятии отметили?

Преподавательница задумчиво опустила глаза, приставила согнутый палец к губам. В другой руке у неё была дешёвая шариковая ручка, в гранёном корпусе которой поселилась лёгкая радуга, и кончиком её преподавательница медленно водила над списком группы.

Светка выжидающе следила за ней. Юля повернула голову к подруге.

Часы над головой преподавательницы отмеряют секунды, пока она ищет в списке студентов Светкино имя.

– Неверова Светлана? – наконец спрашивает женщина, вновь поднимая глаза.

– Так точно!

– Да, я вас отметила, – кивнула она и перевела вопросительный взгляд на Юлю. – Что вам?

– Нет, ничего, – помотала головой та.

– Спасибо! – обратилась к преподавательнице Светка, а затем потянула Юлю к выходу. – До свидания!

Оставшаяся одна всё так же сидеть за своим столом преподавательница попрощалась:

– До свидания, – но пока за двумя девушками не закрылась дверь, сказала им вслед:

– Вы б, хотя бы, делали вид, что что-то записываете...

После этого занятия Юля и Света отправились в кафетерий, что располагался на первом этаже корпуса. Прежде они договорились: если очередь в буфет будет слишком большая, они стоять не будут. Следующей парой должна быть анатомия, куда не стоит опаздывать ни на минуту – иначе профессор будет припоминать эту оплошность до самого конца семестра. К началу сессии останется только молиться, чтобы он всё позабыл, загруженный тоннами бюрократии.

Очередь в буфет оказалась на удивление небольшой: всего-то три человека – и то, двое из них наверняка стояли вместе. Светка остановилась за высоченным парнем с туннелями, который, как ей показалось, должен был быть крайним, повесила рюкзак на одно плечо и сдвинула кпереди. Парень с туннелями обернулся: наверняка уловил, как привычный для кафетерия запах влажной выпечки и некачественной колбасы перебил солоновато-кисловатый аммиачный запах. В параноидальном исступлении Светка не нашла ничего лучше, чем угрожающе посмотреть на него в ответ, – что сработало: парень отвернулся.

Светке казалось (и неимоверно раздражало), что все её вещи пропахли кошачьими метками. Этот запах невозможно было ни выстирать, ни выветрить из квартиры – такой едкий, то ли солоноватый, то ли кисловатый. Светка, вроде бы, и привыкла, может – сама пропиталась им. Только однажды одногруппник пропустил шутку: «Сильную и независимую женщину видно сразу», – при этом, вряд ли он имел в виду именно то, о чём думала Светка, и не ставил себе целью задеть её, но в любом случае, у него это вышло.

Меж тем, Юля стояла у прилавка. Она рассчитывалась с буфетчицей, подавшей ей пару завёрнутых в пакетики булочек и пластиковые стаканчики, в какие обычно наливают воду из куллера или алкоголь...

– Спасибо, – поблагодарила Юля, и буфетчица отозвалась, совсем не глядя в её сторону:

– На здоровье, девочки!

Юля усмехнулась, отворачиваясь. Держа в одной руке пару булочек, другой она ухватила за плечо Светку и поволокла её из несколько разросшейся за это время очереди. Светка подхватила с прилавка чайные пакетики и те самые пластиковые стаканы.

– Ух ты! Извечные пластиковые стаканчики под чай!

Извечные пластиковые стаканчики – которые деформировались в руках из-за кипятка. Их стенки размягчались и запотевали. Они совершенно не были предназначены для того, чтобы из них пили горячий чай – но, тем не менее, в кафетерии это никого никогда не волновало.

– Куда приземлимся? – обратилась Светка к Юле, окидывая взглядом буфет.

Юля остановилась у бойлера, подставила под краник стакан с чайным пакетиком. Серебристая струйка испускает вверх клубы пара.

– Не знаю, – передёрнула Юля плечами.

– Пойдём туда? – предложила Светка, указывая в сторону глянцевито блестевшего красной столешницей стола у окна.

Юля согласилась. Тогда Светка, державшая за неё булочки, потащила её к тому самому столу. Юля держала в руках два помявшихся пластиковых стаканчика, в которых плескался чай.

Опустив их на глянцевитую поверхность столешницы, Юля тут же вынула телефон из заднего кармана джинсов и остановилась над столом – опустила голову, глядя на дисплей, на её лицо упала розовая шторка волос. В пене цвета лепестков миндаля, в завитках оттенка облаков на закате скрывалась радостная улыбка, от которой проявлялись ямочки на щеках, и просиявший взгляд. Юля остановилась – видела уже опустившаяся на стул Светка – так внезапно, посередине действия: до того тоже собиралась сесть и хотела скинуть с плеча сумку.

Теперь Юля находилась в своей суверенной эйфорической статике, едва коснувшись рукой ремешка сумки на плече.

– Стулья по буфету не таскаем! – в то же время возмущалась завёрнутая в тёмно-синий полиэстеровый фартук буфетчица из-за своего прилавка. – Со своей едой не сидим!

Светка подперла подбородок рукой, быстро зыркнула в сторону буфетчицы, рассчитывающейся с очередным студентом.

– Одно слово – баба Люба, – вздохнула Светка и закатила глаза, сверкнув слегка голубоватыми склерами.

– Угу, – отстранённо отозвалась Юля из розовой пены.

Её грудь и ключицы взволнованно вздымались, растягивали материю серой водолазки, видной из-под ворота халата.

Светка лишь непонимающе приподняла бровки и взяла со стола помявшийся стаканчик с почти остывшим чаем. У неё на коротких пальчиках бронзового оттенка ногти всё ещё лоснились бордовым лаком – и, попивая слегка терпкий чай с бумажным привкусом, Светка стала задумчиво рассматривать маникюр на свободной руке.

Тогда она ещё долго советовалась с Юлей, что надеть. Юля помогла ей накраситься.

Это всё Юля!

(Светка осторожно покосилась на, наконец, присевшую за стол подругу).

Они впятером уезжали от Галки на чёрной «волге», олень на которой готовился прыгнуть в сероватый предрассветный сумрак. Воздух города представлял собой то ли взвесь, то ли суспензию – невидимая бензиновая копоть и туман.

Во рту растворялся кофейный привкус. Света сидела за рулём.

В зеркале заднего вида, узкой полоске, отражались трое пассажиров позади: повернувшаяся к окну Роза Мелихова, у которой из тугих косичек всё-таки вылезали непослушные чёрные волоски, потеснившая и вжавшая её в дверцу машины Юля уснула – положила голову на плечо Грине Смирнову.

Старший брат Розы сидел, приосанившись, на переднем пассажирском сиденье: всем корпусом подался вперёд, руки упёрты в колени. Создавалось впечатление, он чего-то выжидал. Недвижная восковая фигура, подёрнутая полумраком, – должно быть, так Мелихов сочинял свои стихи.

Что было дальше...

Юля убрала телефон в карман и притянула к себе размякший пластиковый стаканчик. Воззрившись на Светку просиявшими глазами, она воскликнула:

– Он написал!

– Что? – оживилась Светка.

– Предложил погулять!

После того вечера Юля боялась, будто Смирнов мог в ней сильно разочароваться.

Тогда чёрная «волга» притормозила возле многоэтажного дома. Света уперлась бугорком ладони в тонкий руль и развернулась к пассажирам позади, насколько то позволял ремень безопасности.

– Растолкайте там Юльку, – сказала она. – Приехали.

Смирнов осторожно коснулся Юлиного плеча четырьмя пальцами и шепнул:

– Юленька, пг'иехали.

Юля никак не отреагировала.

Смирнов произнёс более настойчиво:

– Юля! Пг'иехали! – и потрепал по плечу.

– Заткни ей нос, – посоветовала Светка.

Смирнов неуверенно взглянул на Юлю, на безмятежное лицо которой попадали волосы. Осторожным движением он откинул розовые локоны, ещё раз взглянул на выделенные сумрачным контрастом Юлины черты: тени обтачивали её скулы, губы и подбородок, запечатывали глазницы. Тревожить её – казалось, кощунственно. Богохульство – стряхивать тени с её лица.

Но и оставлять её нельзя.

В зеркало заднего вида наблюдала Светка – за тем, как бережно Смирнов касается Юли. Даже нос её зажимает с какой-то трепетной осторожностью, как будто Юля и не человек вовсе, состоящий из плоти и крови, а хрупкая статуэтка из тончайшего костяного фарфора...

Сначала Юля разинула рот и шумно заглотнула воздух. Затем распахнулись недоумённые глаза. Юля заозиралась, хотела спросить: а где я? – но Смирнов уже вышел из машины и протягивал ей руку.

– Вылезай, – улыбнулся он.

Юля окинула взглядом оставшихся в машине, подползла к краю заднего сиденья и неуверенно опустила одну ногу на асфальт. Ещё раз взглянула на Розу, затем – на Ромыча, на Светку...

– Пока... – с как-то близкой к вопросительной интонацией бросила им троим Юля и подала Смирнову руку.

– Удачи! – взмахнула рукой Светка.

– Пока, – тряхнула косичками Роза.

– Пока, – отрешённо проронил Ромыч.

Пошатываясь, Юля встала на асфальт. В свете фонарей остатки луж после вчерашнего дождя блестели, как обсидиан у Смирнова в перстне. Смирнов придерживал её за локоть.

В нескольких метрах – её парадная, над серой дверью которой светил тусклый фонарь в овальном коробе, стянутом решёткой. Для Юли, у которой слегка подкашивались ноги, эти метры представлялись бесконечностью. Она аккуратно опиралась о локоть Смирнова и послушно за ним следовала: её пьяное сознание решило, что он точно лучше знает, куда идти.

Однако, поднявшись на крыльцо, он остановился. Серая металлическая дверь стала ему преградой. Остановившаяся рядом Юля удивлённо взглянула на него – болезненно-желтушная в свету фонаря.

Смирнов спросил:

– У тебя есть ключи?

– Ключи? – как-то недоумённо переспросила Юля, чтобы протянуть время: ей необходимо было обдумать вопросы Смирнова и вспомнить, что такое «ключи». – А, да! – вдруг заулыбалась она, полезая в сумочку. – Вот они!

В темноте нежно зазвенел металл, блеснул беловато-серебристыми полосочками. Далее – загудел домофон, засветившись зелёным огоньком. Смирнов потянул холодную ручку металлической двери.

В предбаннике – между металлической и деревянной дверью – был постелен затоптанный квадратный ковёр с узором, покоящимся под слоем пыли с улицы. В предбаннике пахло кошками, а ещё была лампочка, источающая приятный тёплый свет, в лучах которого разглаживались черты. Теперь они – Гриня и Юля – были другими, не такими, как снаружи: совершенно ясные и лишённые тёмных и холодных отпечатков теней на лицах.

Но освещение всё равно было фальшиво, потому что – не солнце.

За деревянной дверью – другое освещение: ртутно-белое и беспристрастное.

Смирнов, держа под руку свою совсем не трезвую спутницу, которая пошатывалась на ногах и позвякивала не убранной в сумочку связкой ключей, поднялся на лестничную площадку к лифту. На Юлином лице замерла глупенькая улыбочка, и Юля, как помешанная, покручивала звякающими ключами. Беспристрастную тишину подъезда нарушал этот звук, напоминающий тихое шуршание фольги с отрывистым лязгом поверх: шшшш-длинь. Длинь – писклявое, застревающее где-то между средним и внутренним ухом и заодно процарапывающее по зубам.

Беспристрастную тишину подъезда нарушал постепенно приближающийся утробный гул изнутри шахты лифта. В ожидании Смирнов то смотрел на Юлю, нетерпеливо уставившуюся на узкие двери лифта, то оглядывался, изучал парадную. В парадной блекло-зелёные стены, четыре квартиры на этаже, обстановку в которых можно рискнуть предугадать по дверям, слева, на скошенном углу между лестницей вверх и дверным косяком, чёрная единица – явно по трафарету. Между этажами в углу цилиндр мусоропровода под шероховатым слоем краски в тон стенам. Под вытянутым прямоугольником окошка светло-серые выросты почтовых ящиков. На подоконнике того окошка мёрзла герань, удобренная окурками, а на горшок её был прилеплен кусочком канцелярского скотча лист бумаги с какой-то неразборчивой надписью от руки.

Один важный элемент, помимо города дававший подъезду право именоваться парадной, находился за пределами поля зрения Смирнова: на стене у лестницы на второй этаж висела репродукция картины Айвазовского. Посреди мирной стены одиноко расположилось «Крушение корабля «Ингерманланд» в Скагерраке в ночь на 30 августа 1842 года».

В семнадцать лет я оказался перед сложным выбором: стать астрофизиком или инженером-судостроителем?

– Я в детстве посмотрела с бабушкой на даче фильм «Вертикаль» и решила, что стану геологом, – рассказывала почему-то Юля, мотая связкой ключей. – А тётя сказала, что это не женская профессия, а все геологи – сплошь пьяницы и алкоголики. А потом я посмотрела «Тайну двух океанов», меня впечатлило ещё сильнее, и я захотела стать моряком, но тётя опять обломала, – шшшш-длинь! – Потом я ещё что-то смотрела и мечтала кем-то стать – а тёте всё не нравилось...

– В тех двух фильмах была женщина-медик, – заметил Смирнов, обращая к Юле сияющие океанические глаза.

– У, наверное...

– А знаешь, какая аббревиатура у научно-исследовательского геологического института имени Карпинского, у нас, тут?

– Какая?

– «ВСЕГЕИ».

Юля засмеялась, и смех её бурной волной прокатился по парадной.

Звук в лифтовой шахте замер, но через секунду послышалось, как отчеканил заключённый там, внутри, металлический голос:

– Первый этаж.

– Ура, – выдохнула Юля, отсмеявшись.

Раздвинулись двери, обнажая тесную квадратную кабинку, освещённую всё таким же беспристрастным ртутным светом. Когда Юля и Гриня зашли внутрь, последний остановился у панели и обратился к Юле (присутствие которой наполняло и без того тесное пространство духотой перегара):

– Какой этаж?

Юля сжала губки, в складки которых въелись остатки розовой помады, и виновато воззрилась на Смирнова, чей палец замер невдалеке от круглых окантованных красным светом кнопок. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – аккуратные ровные цифры плывут перед глазами и растворяются в едком красном свечении.

– Не помню...

Смирнов обречённо вздохнул, останавливаясь в дверях лифта. Упёрся спиной в косяк, не давая лифту закрыться, – должно быть, решил подождать, когда Юля вспомнит. Он задрал голову и заглянул в тёмную щель, где виднелась такая бесконечная лифтовая шахта до самого запредельного этажа. Стряхнув со лба упавшую пепельную прядку, он задумчиво проговорил:

– Что ж, спг'осим у лифта.

– Что?! – не поняла Юля, замерев с телефоном в руках (она собиралась позвонить Светке и спросить, на каком этаже живёт).

В её пьяную голову приходило достаточно самых безумных идей, как вспомнить номер нужного этажа. Например, пойти пешком – тогда можно будет узнать свою дверь. Можно позвонить маме (она спит). Всё что угодно – но додуматься до того, что предложил Смирнов...

А впрочем, может, он шутит.

На самом деле, Смирнов не шутил. Он внимательно всматривался в виднеющуюся в щель над дверями шахту лифта, и лицо его было совершенно серьёзно.

– Какой номег' кваг'тиг'ы?

– Моей?

– Твоей.

Юля неуверенно назвала.

Смирнов метнулся к ней – и двери тут же сомкнулись: приглушённый грохот и скрежет. Лифт поехал вверх.

Юля стояла изумлённая, а на панели светилась красным ободком кнопка восьмого этажа.

У порога своей квартиры, прежде чем открыть дверь, она подтянулась на носках и нежно чмокнула Смирнова в щёку.

– Я пойду с ним гулять прямо после пар! – радостно пропела Юля, чуть ли не прыгая на месте.

– Круто, – согласилась Светка и задумчиво подперла голову. – А вот ты веришь?..

– Во что?

Светка потянула вверх за ярлычок чайного пакетика.

– Ну – во всё это?.. Как-то всё очень резко: другие миры, Тот Питер... Похоже на бред сумасшедшего! Твой Гриня – бог... Вот уж романтика – после пар пойти гулять с богом! Такое ощущение, что это очень долгий сон, или кто-то из нас сходит с ума.

– Да-а, – кивнула Юля, подводя под это своё протяжное «да-а» всё то, что сказала Светка: кажется, их обеих терзали одни и те же сомнения. Они всё ещё окончательно не пришли в себя после рассказанного им тогда Смирновым и Мелиховым. Да было ли это всё?..

Может быть, Юля и не перепрыгивала с крыши на крышу. Может быть, лифт никуда не поехал. Страшно будет, если и её доброго бога с сияющими глазами нет и никогда не было. Это они со Светкой всё себе нафантазировали – совсем как в начальной школе. Может быть, они обе сошли с ума.

Путаница.

Скорее всего, Гриня никакой не бог, а всё это просто пьяные фантастические выдумки. Если он бог, то почему не может найти себе такую же богиню, а не простую девушку, которая обычно так злоупотребляет алкоголем?..

А что, если это я здесь схожу с ума?

Юля взглянула на Светку: сидит, всё так же уныло подперев голову – и ужаснулась.

А что, если я действительно схожу с ума – и началось всё это задолго до того, как убили Ирину Максимовну? Я уже начинаю сомневаться в реальности даже того кошмара в морге. Может быть, мне это всё только привиделось – и никакой Ирины Максимовны никогда не существовало? Тогда получается, что никто её не убивал: невозможно убить человека, которого никогда не было.

Безумие вокруг меня: когда мы были у Галки Лени, Ромыч упомянул Светкиного говорящего кота. Я и не знала, что Ян – говорит... А может, и не говорит, я не слышала. Может быть, они все просто сговорились, решили пошутить надо мной!

Безумие во мне: параноидальный ужас. Возможно, никого из них вообще не существует. Особенно – Светки. Она всего лишь плод моего воображения и преследует меня, чтобы было с кем поговорить, когда так одиноко.

Получается, моё сознание больно и определяет моё бытие...

– Что так уставилась-то? – фыркнула Светка, глядя в полные отчаяния Юлины глаза.

Юля передёрнула плечами, отвела взгляд.

– Ничего.

В размякшем стаканчике стыл недопитый чай.

– Ты не рассказывала про Яна... – многозначительно и с упрёком произнесла Юля.

Светка запустила пальцы в волосы на затылке, ещё сильнее взъерошила свою и без того лохматую отрастающую стрижку.

– А зачем? Чтобы ты считала меня сумасшедшей?

– Ох, ну ты и так сумасшедшая, – вздохнула Юля.

– Я тоже тебя люблю, – с усмешкой отозвалась Светка.

Когда Смирнов увёл Юлю, в чёрной «волге» остались трое: Светка за рулём, возле – восковая фигура впавшего в кататонический ступор Ромыча и скучающая Роза на заднем сиденье. Серебристый олень устремлялся в предрассветный сумрак. Когда же машина тронулась, вздрогнул и Ромыч – ожил. Он обернулся через плечо, взглянул на Розу, затем повернулся к Светке. Посмотрел на Светкины руки, сжимающие руль.

Второй раз он вздрогнул, когда Светка как бы невзначай предложила:

– Хочешь, заедем ко мне?

– Ну давай... – протянул Ромыч, затем обернулся через плечо и взглянул на сидевшую позади сестру этим ничего не выражающим взглядом. На челе его, однако, пролегла узкая бороздка, в которой затаилось сомнение. – Только тогда надо Розу в общагу завезти...

– Это где? – поинтересовалась Светка.

До того сидевшая, повернувшись к серому окну, Роза резко повернула лицо и взглянула Ромычу в глаза – так же по-рыбьи. Грубое лицо её обратилось восковой маской со страшной и злой гримасой, и из-под этой маски смотрели безжизненные глаза.

Ромыч отвернулся, ощущая бессловесный упрёк.

Что, блядовать?..

Светка не видела.

Дальше Света не хотела вспоминать, но стоило закрыть глаза – как она мысленно возвращалась в свою квартиру, в то самое утро субботы, о котором, может быть, даже Юле не стоит знать. В том настоящем она не ощущала ничего – только немножечко наслаждения и азарт. Потом ей стало стыдно. Она заперла комнату, оставив Яна в прихожей, и села на разложенный диван. Подобрала ноги. Над нею, тяжело дыша, стоял Ромыч. Светка подняла голову, лукаво уставившись на него полулунными глазами: она так просила поцелуя.

Мелихов замешкался. Всунул большие пальцы в шлёвки джинсов, постоял. Светка выжидающе смотрела. Как бы между тем она поводила плечами, выгибала спину, подобно кошке, и рёбра её томно вздымались под одеждой. Мелихов вдохнул, вместе с воздухом набираясь и решительности, положил руки на жёсткие Светкины волосы, примял их к вискам, наклонился и впился в её губы (привкус помады и кофе). Из Светкиной груди вырвался короткий стон. Она сначала подалась к Ромычу, но затем откинулась назад, утягивая его за собой, и оказалась прижата к постели крепким горячим телом.

На секунду она оторвалась от его губ, отпрянула и встала на коленки.

– Извини. Мне кажется, что-то определённо лишнее, – усмехнулась она, и с плеч слетела жилетка, упала в угол за диваном, а руки потянулись к тугой пуговице на горловине.

– Да, ты права, – отозвался Ромыч из серой поволоки, утирая тыльной стороной ладони с губ остатки Светкиной помады.

Затем он вынул что-то из кармана джинсов – квадратный пакетик с зазубренными краями – и наспех вылез из рубашки, схватился за пряжку...

Светка вдумчиво расстёгивала свою жёлтую блузочку, как будто наслаждалась ощущением каждой пуговицы. При этом она кокетливо склонила голову набок, взлохмаченные волосы попадали её на лицо, а она сквозь пряди оценивающе изучала обнажённое тело Мелихова: широкие плечи, гладкая смугловатая кожа, круглые красные соски и ложбинка от грудины до пупка... Он не отличался атлетическим телосложением, но Светка подумала: сойдёт – и продолжила расстёгивать свою блузку.

Когда Света осталась совсем нагой, а её одежда была сброшена на пол за диван, Ромыч замер, заворожённо глядя на неё.

– Ты прекрасна... – едва слышно проговорил он, скользя восхищённым взглядом по ослепительно-бронзовой коже. – Муза! Венера! – восклицал он, перекликаясь с германовским «Красавица! Богиня! Ангел»!

Света таинственно улыбнулась и простёрла к нему тонкие руки. Дёрнулась её маленькая остренькая грудь. Мелихов упал в её тёплые объятия, напряжённо и нетерпеливо дыша. Спина его взмыливалась липковатой влагой. Света сомкнула руки у него за спиной и запрокинула голову, позволяя покрывать поцелуями свою тонкую шею, плечи, ключицы. Губы Мелихова оставляли красноватые следы, руки плавно скользили по талии, по пояснице, по бёдрам, возбуждённо впивались в тело.

Света закрывала глаза, вдыхала запах Мелихова, жалась к нему, подёргиваясь, невольно поскуливала:

– Да-а... да... да... а!

Она постепенно осознавала, как до сих пор ей не хватало всего этого.

Она отпустила плечи Мелихова, коснулась кончиками пальцев впадинки между ключицами, быстро провела вниз – и сжала его напрягшийся затвердевающий член в мягкой податливой плоти.

– Что ты хочешь, чтобы я с ним сделала? – с придыханием, пронзительным шёпотом спросила она, проводя рукой до конца, до набухшей головки.

Мелихов стиснул зубы, промычал что-то невразумительное, а затем:

– Что совесть подсказывает.

– Ну хорошо, – хохотнула Светка и отстранилась, согнулась пополам, вильнув задницей, а затем, придерживая член двумя пальцами у корня, объяла губами упругий кончик.

Заглатывая его член глубже, она безотрывно наблюдала за реакцией Мелихова – а он довольно улыбался, запрокидывал голову и стонал. Света вихляла костлявыми ягодицами, напрягала истекавшую влагой вагину и старательно, с наслаждением обсасывала продолжавший затвердевать член.

Когда Мелихов напрягся всем телом и сдавленно пробормотал что-то, вновь запрокинув голову, отчего адамово яблоко у него на шее стало ещё более выдающимся, Света выпрямилась. Мелихов опустил голову и, отдышавшись, заключил:

– Это было невероятно. Ты невероятна.

Света улыбнулась улыбкой старой проститутки.

– Ну что? – продолжил Мелихов, подаваясь к ней всем телом. – Чем ещё поразишь?

Продолжая улыбаться, Света повертела головой, вытянула из-под смятого одеяла квадратный с зазубренными краями пакетик и вскрыла его. Мелихов с интересом наблюдал за ней, мысленно предполагая дальнейшие действия – а Светка уже осторожно натягивала на его член белёсый латексный презерватив. Затем уселась сверху. Она отрывисто дышала, стонала, запрокидывала голову, трясла волосами, впивалась пальцами в плечи Мелихова, насаживаясь на него своей тесной вагиной. Мелихов припадал губами к её груди, ключицам, облизывал твёрдые соски, перехватывал губы.

Затем повалил Свету на спину и продолжил сверху.

– А... да... да...

Под Светкой, в глубине дивана, поскрипывали и повизгивали шаткие пружины, покачиваясь в такт их разгорячённым телам. По плечам Мелихова скользили персиково-золотистые отсветы зари, разгоравшейся за окном. Света непроизвольно царапала его спину, а он приникал к её губам. Склизско почавкивало её лоно.

Мелихов напряжённо замер, вжимая её бёдра в постель, и вновь запрокинул голову, чтобы ухватить ртом воздуха – такой взъерошенный, потный, раскрасневшийся. Снизу на него недовольно поглядела Светка, тяжело дыша: её тонкие рёбра, обтянутые бронзового оттенка кожей, высоко вздымались.

Протянувшись на постели отблеском рассвета, вытянув сцепленные в замок руки, Света ожидала продолжения.

Мелихов стягивал презерватив.

Мелихов не мог позволить себе оставить Свету неудовлетворённой, поэтому склонился к ней, провёл ладонью по её бедру, затем по коленке. Света послушно раздвинула ноги, раскрывая нежную промежность, истекавшую густыми тянущимися выделениями, и Мелихов сначала осторожно запустил туда два пальца – во влажную тёплую топь. Света изогнулась.

Мелихов пригнулся и коснулся кончиком языка бархатистых складок клитора. Света закусила губу, вздрогнула и простонала что-то, как в бреду. Язык Мелихова настойчиво вылизывал её клитор, пальцы проталкивались всё глубже внутрь.

Света вытягивалась, что-то намурлыкивала – как вдруг сжалась, высунув и прикусив кончик языка. Затем обмякла. Мелихов упал рядом с ней на всклоченную постель, покачнув пружины в старом диване. Он любовался её телом – бронзовым солнечным лучом – и декламировал тут же приходившие на ум строки:

В лабиринтах седого города

Покачнулось крыло чёрного ворона.

Дахыние моря по лабиринтам –

Из улицы в улицу –

Игольчатый ветер, заставляющий хмуриться.

Монохромные стены, столбы, фонари –

Открой, посмотри:

Что с изнанки, что скрыто, что есть там, внутри,

Впереди.

Однотипные бары примут на постой

Всех тех, кто бредёт одинокой тропой.

Но

Пахнуло тайгой –

Ты со мной.

Свет потушен.

Я оглушён,

Шум заглушен

Старинным напевом,

Еловыми шишками, реликтовым кедром,

Озоновым ветром.

Белее снега

Тёплая нега,

Влекущая в давность.

Я птица на ветке. Не знаю усталость.

Пою, заливаюсь, смеюсь и играю,

А ты предо мною – нагая... Такая...

Ты – матерь, богиня, старуха седая,

Ты весь ли мой мир ли, моя колыбель,

Моей колыбельной неслышная трель.

Всё это время Ян скрёбся в закрытую дверь спальни и называл Светку шмарой.

Всё это ради того, чтобы Светка уныло подперла рукой лохматую голову и вздохнула:

– Ты только никому не говори, пожалуйста, но я после всего тогда с Ромычем... – и более глубокий неуверенный вздох, пониженный тон, – переспала, короче...

Юля подняла на неё удивлённые глаза, отвлекаясь от телефона.

– Что? – переспросила она. – А, ну я не удивлена... – и тут же одёрнула себя: это она, она сама их, получается, свела! она, получается, Светку подложила...

Юля убрала телефон и протянула к ней руку, даже чуть привстала над стулом.

– Свет? ты чего, Свет? Всё же нормально, да?..

Светка грустно пережёвывала булочку, исступлённо глядела куда-то в за окно поверх всех голов.

– Понимаешь, в чём проблема: я ж к нему ничего не чувствую. Совсем.

– Но извини, – возразила Юля, – как-то же ты ему дала!

– Как-то... – печально протянула Светка. – Даже не знаю, чем я тогда думала! Вернее – знаю...

Юля, не найдясь, как можно было бы ещё успокоить, обняла её, практически повиснув на шее.

– Свет, ну не расстраивайся ты так! С кем не бывает?

– Ой, а можно к вам присесть?! – послышался над ними резкий голос-лезвие, отчего и Юля, и Светка синхронно вздрогнули, словно поддавшиеся одному импульсу.

Так же синхронно они подняли головы, недоумевающе глядя на стоявшую над их столом девушку в просторном жёлто-оранжевом пальто, от которого тянуло улицей и куревом. Из правого кармана её пальто виднелся белый уголок узкой пачки сигарет.

– Ну присаживайся... – всё ещё недоумевающе протянула Светка, притягивая к себе пластиковый стаканчик, в котором осталось немного чая.

В руках девушка в жёлто-оранжевом пальто держала такой же стаканчик, тоже с чаем. А ещё – с шеи её свисал широкий красный шарф в клетку.

Девушку в жёлто-оранжевом пальто звали Лиля Иващенко – и это она была старостой группы.

Она опустилась на стул – как баба на чайник (из-за пол своего просторного пальто) – и осторожно поставила на стол стаканчик с чаем, затем поправила очёчки в скромной прямоугольной оправе. Эти очёчки были совсем незаметны на фоне общего её яркого образа, что Лилю, однако, беспокоило мало. А вся она целиком походила на одуванчик, у которого одновременно и стадия цветения, и плодоношения: помимо жёлто-оранжевого пальто, мелкие белые кудряшки на голове рассыпались пышным шариком.

– На экономике вас отметила, – сразу же обратилась она к Светке и Юле.

– Знаем, – кивнула Светка.

Юля спросила:

– Что у нас следующее? – и Светка со старостой ответили ей в унисон:

– Анат.

Юля улыбнулась. Лиля хихикнула. Светка угрюмо дожёвывала булочку.

– Вы подготовились? – спросила Лиля.

Юля деланно выпучила глаза.

– Ты кого спрашиваешь?! Спроси что попроще!

Серьёзная Светка заправила непослушную прядку за ухо.

– Я вроде готовилась.

Лиля вскинула узкие бледные бровки и покачала головой, поджимая губы.

– Угум-с. Ясно с вами всё. Я тоже вроде готовилась. Но ты-то, – обратилась она к Светке, – точно всё напишешь. Знаем мы тебя.

– Да-да! – вторила Юля, выставив указательный палец.

Светка беспристрастно передёрнула плечами. После того, что она рассказала, и оттого, что это случайно могла подслушать Лиля Иващенко, до всего остального ей уже не было дела. Вряд ли написанный на хорошую оценку рубеж исправит её репутацию шлюхи – где это видано? Остаётся лишь надеяться, что Иващенко ничего не успела услышать.

Лиля Иващенко заглянула в свой телефон. Затем взглянула на Юлю.

Лайк на посте с фотографиями с квартирника.

– Вы были на квартирнике у Галки Лени?! – удивлённо воскликнула Лиля.

Светка кивнула.

– Ну да.

– Круто, да, – протянула Лиля, потряхивая белыми кудряшками. – А это твой парень? – поинтересовалась она у Юли, демонстрируя ей дисплей своего телефона.

Юлино лицо в смущении приобрело примерно тот же оттенок, что и волосы: Лиля показывала фотографию, где она рядом со Смирновым. Там Смирнов растерянно улыбался, явно только сообразив, что его фотографируют, и от этого выглядел ещё более обаятельным, чем обычно.

Впрочем, если Юля выложила эти фотографии, то понимала, что, помимо всех прочих, они попадутся на глаза Лиле – и то, ещё в лучшем случае. Так, она отвела глаза.

– Ну, можно и так сказать...

Лиля хитренько покосилась на неё, смахнула с высокого лба кудряшку.

– Ах вот оно как... – протянула она. – Интересно. А он красавец!

Юля улыбнулась, но почему-то внутри неё вскипала ревность. С другой стороны – гордость. Но Лиле Иващенко всё равно не стоит заглядываться на её бога.

Но Гриня же – не вещь. Не моя собственность... Пока что он даже не мой парень!

В тот день Вера Шаганова вернулась с суток и теперь спала – одна в двухкомнатной квартире.