Заводь. Предтеча

Нил остался дожидаться Альку в раздевалке.

Вот – прозвенел звонок с седьмого урока.

– Ты сегодня занята? – поинтересовался он, подавая Альке её куртку.

– Да не особо, – отозвалась Алька.

– Отлично! – просиял Нил. – Ура!

Алька подозрительно покосилась на него из-за шторки зелёных волос – как на умалишённого. А Нил приобнял её за плечи.

– Я хотел тебя кое с кем познакомить, – таинственно произнёс он у неё над ухом. – Так что – пошли!

– Прямо сейчас? – испугалась Алька, замерев с красным клетчатым шарфом в руках.

Нил парировал:

– Нет, конечно! – и назидательно, выставив указательный палец, сказал: – Сначала нам необходимо хорошо подкрепиться – путь предстоит дальний.

Алька стояла у овального зеркала, наматывала свой красный шарф, чтобы он художественной драпировкой спадал с плеч. Отражение за тонкой стеклянной оболочкой синхронно с нею замерло и настороженно перевело глаза вправо – где за спиной у Алькиного отражения стояло отражение Нила.

– Насколько дальний? – поинтересовалась Алька.

– Мы отправляемся в Девяткино!

– Что? Это же далеко! – отпрянула Алька.

Алька отпрянула от зеркала. Теперь она-реальная смотрела на реального Нила удивлёнными глазами.

Ехать на другой конец города?..

Нил развёл руками.

– Я предупредил.

– У меня нет денег на метро, – потупилась Алька. – Я всю зарплату уже потратила...

– Ничего, – отмахнулся Нил и поправил капюшон с куцей оторочкой, а затем потянул Альку за локоть к выходу из здания школы.

На улице не было бы солнца, но голубой небосвод – залит светом. Было блочное здание школы с жёлтыми квадратами на белых плитах, от стен которого отражался свет. Был рыжий Нил в горчичного цвета куртке, от которого так же отражался этот солнечный свет, играл во взлохмаченных волосах. Алька двумя руками неловко стряхивала с лица зелёночные пряди, но ветер упорно бросал их обратно. Нил всё косился на неё, наблюдал за этими действиями, заключающимися в цикл, что рисковал протянуться до бесконечности. Он держал руки в карманах, но вскоре не вытерпел: шевельнул руками, стянул с запястья красную резинку и протянул Альке.

Алька вопросительно взглянула на него снизу вверх.

– Да тьфу ты, – выдохнул Нил, остановился и остановил Альку.

Встал чуть позади и обеими руками бережно провёл по зелёным Алькиным волосам. Алька покорно стояла, пока Нил возился позади – аккуратно собирал её непослушные разваливающиеся прядки.

– Хочешь, косичку заплету?

– Ну попробуй, – хохотнула Алька.

Она не особо любила, когда трогают её волосы. Это не была какая-то невероятная ценность сама по себе – но продолжение её, Альки Шпагиной. То, что она разрешала Нилу прикасаться к её волосам, было выражением, как минимум, симпатии, если не полного доверия. Альке делалось даже забавно от того, что она так просто позволила посреди школьного двора остановиться и заплести себе косу, – она стояла, жмурясь на солнце и блаженно улыбалась.

– Готово! – объявил Нил, выходя из-за её спины.

Алька потянула руку назад, ощупала косу и обратилась к Нилу с улыбкой:

– Спасибо. Ну что, пойдём?

Нил взял её под руку – гордо, чтобы все те, кто до того наблюдал, как он заплетал Альке косу, теперь видели, как они вдвоём удаляются со школьного двора. Потом Карина, ставшая случайной свидетельницей этой сцены, скажет Альке: «О боже, это было та-а-ак мило»!

Это была такая любимая традиция у Нила – про-во-жать Альку до до-ма. Каждый день они идут путём, пройденным уже тысячи раз. Каждый день они разговаривают о новом и новом. И, вроде бы, Альке хорошо: вот она жмурится на солнце, улыбается, и на её лице посверкивают редкие веснушки. Нил рассказывает ей о грифонах, городе и Адаме Смите.

Не доходя до Алькиного подъезда, однако, Нил остановился – как вкопанный. Затем махнул рукой.

У одного из подъездов возле подвального окошечка сидела на корточках девушка – ровесница Альки и Нила – и манила рыжего кота. Со спины Алька, правда, разглядела только громоздкий чёрный портфель за спиной и тёмно-русую косу.

– Эй! – крикнул Нил в пространство двора. – Влада!

Алька не расслышала, что именно он крикнул – услышала «Лада». Кажется, она часто видела эту девочку и во дворе, и в школе, но имени её не знала. Видела ещё её мать – хотя, могло показаться на первый взгляд, у молчаливой аутсайдерши с лишним весом и строгой женщиной лет тридцати, которая не может выглядеть иначе, нежели хорошо, не может быть ничего общего...

Девочка с громоздким рюкзаком поднялась и резко обернулась через плечо. Увидев Нила, она улыбнулась.

– Это Влада, – представил её Нил.

Лицо Влады тут же исказилось: улыбка сползла, брови подтянулись к переносице.

– Владлена, – сердито поправила она Нила.

– Владлена, – поправился тот, тряхнув рыжими патлами, а затем представил Владлене и свою зеленоволосую спутницу.

Алька, в свою очередь, удивлённо подумала: «Владлена – а я вот считала, что так уже не называют».

А оказалось – называют. По крайней мере, так назвала мать Владлену Шаганову. И Алька подумала: «Странная семейка», – вспоминая, как Шаганова-мать, встречая её мать во дворе, постоянно останавливается с нею разговаривать, а ещё странно, как-то со злостью и ненавистью провожает взглядом её отца.

Нил поинтересовался:

– Тётя Вера на дежурстве?

– Конечно, – тряхнула головой Владлена – а говорила таким пренебрежительным тоном, как будто бы Нил задал откровенно глупый вопрос. – Где ей ещё быть?

Нил всякий раз, как её встречал, интересовался про мать – про Веру Шаганову. С одной стороны, Владлену это бесило, но она начала привыкать – хотя бы потому, что всё прекрасно понимала. Как и с Алькой, с Владленой когда-то Нил начал общаться лишь из-за того, что её мать была горгульей, и он очень хотел как юный грифон, чтобы эта женщина стала его наставницей.

Вера Шаганова работала наблюдательницей в метеорологической обсерватории. Работала как на «скорой» – сутки через двое. Поэтому часто её дочь Владлена оставалась одна.

Влад-ле-на.

Тётя Вера и Владлена, хоть и были похожи внешне – как мать и дочь – но были, тем не менее, разными... Сейчас. В некотором смысле Владлена была бунтаркой, а её мать даже не вздыхала, поддерживала и всё время вспоминала, какой оторвой сама была в шестнадцать.

В конце девяностых пятнадцатилетняя Вера Шаганова приехала из Серпухова в Санкт-Петербург. Тогда она была миниатюрной девочкой с каштановыми волосами до пояса, и на глаза ей спадала густая чёлка. Она могла хмурить брови под этой чёлкой, и никто не мог видеть, как над бровью в такой миг образуется продолговатая складка, вдающаяся в переносицу морщинкой-изломом. Однако всем было видно, как Вера сжимает узкие бледные губы, когда задумывается.

Так, взъерошенная и неразговорчивая девочка оказалась одна в Санкт-Петербурге. Своей пасмурностью она очень сильно походила на этот город. Здесь она поступила в колледж и поначалу пугала своих одногруппников тяжёлым взглядом карих глаз – до тех пор, пока они не поняли, что Вера очень любит веселье и шумные компании.

Ещё Вера любила рассуждать о том, что мир вокруг неё слишком несправедлив.

На каком-то концерте одной рок-группы, ни названия которой, ни одной песни никто не вспомнит, Вера Шаганова пришла в клуб, увязавшись с компанией старшекурсников. Среди этих старшекурсников просто был будущий помощник геодезиста Витя Гришаков – высокий красавец с типичным поморским лицом и густыми пепельными волосами. Вера Шаганова прекрасно понимала: она далеко не единственная девушка во всём колледже, кто вздыхает по Вите – и не нашла ничего лучше, как просто постоянно мельтешить у него на виду и таскаться за ним по пятам.

Поскольку Витя Гришаков казался всем ослепительно харизматичным, люди к нему тянулись. Вокруг него образовался кружочек – а Витя принимал всех и был всем рад. Вере Шагановой даже удалось стать его достаточно близкой подругой.

Только в этой компании оказался один незаметный и тихий паренёк. Никто не знал, ни как его звали, ни откуда он появился. Никого даже не волновало, присутствует он или нет. Вера тоже, будучи в самой гуще этой компании, долгое время вообще не подозревала о его существовании – до тех пор, пока на концерте в клубе бармен не продал ей пиво...

Конечно, из-за своего пылкого нрава Вера тут же закатила скандал, а затем совершенно неожиданно ретировалась – за столик, жаловаться подруге Норе на творящийся беспредел. Всю эту сцену, как Вера скандалила с барменом, наблюдал сидевший у стойки тот самый паренёк. Вера ещё обратила на него внимание и подметила, что он достаточно странный: сидит прямо у бара, поставил на стойку недопитый стакан с коньяком, вовсе позабыл о нём, зачитавшись книжкой, на обложке которой крупными буквами написано «БАКУНИН». Ещё сам внешний вид этого юноши показался Вере несколько неуместным: слегка взъерошенные волосы, простенькие очёчки с прямоугольными стёклами и в тонкой оправе, серо-голубая рубашка немного не первой свежести, застёгнутая на все пуговицы, и чёрные брюки со стрелками. Ботаник какой-то – подумала про него Вера. А он, когда Вера ушла, заложил книжку пальцем, обернулся через плечо и проследил за ней взглядом.

– Одно пиво, – обратился затем он к бармену. – Светлое.

Голос его немного дрожал неуверенностью – но когда-то надо было начинать действовать.

Вера сидела на обитом красным кожзаменителем диване, подперев голову обеими руками, и уныло глядела на Витю, Нору и остальных. Она была самой младшей в компании, а никто не слышал её просьб купить ей на баре пива. Даже Витя, увлечённый беседой с Норой, не внял её мольбам. Потом они вдвоём вообще ушли скакать на танцпол, да и другие последовали за ними. Оставшейся в одиночестве Вере от этого веселее не сделалось.

Сквозь общий шум вдруг послышалось, как какой-то незнакомый голос нерешительно позвал её по имени:

– Вера!

Не успела она и обернуться на голос, как на столик перед ней поставил стакан, в котором сияло янтарём покрытое густой и рыхлой пеной пиво. Тут же на диван рядом с Верой опустился тот самый ботаник с книжкой Бакунина. Вера с недоумением взглянула на него, а он кивнул на стакан с пивом, смущённо улыбнулся пухлыми потресканными губами и осторожно пробасил:

– Это вам.

Вера захлопала глазами, стряхивая с ресниц тушь.

– Ого! Правда? Да ну?!

Её доброжелатель нервно провёл рукой по голове, взъерошивая волосы ещё сильнее.

Вера вцепилась в стакан, принялась всасывать пивную пенку мелкими глотками. Паренёк сказал, что сейчас придёт, оставил свою книжку на диване обложкой кверху и оставил Веру одну.

Через пару минут он вернулся со своим стаканчиком коньяка. Вновь опустился на диван рядом с Верой. Та подозрительно покосилась на него, тихо спрашивая:

– Слушай, чувак, а откуда ты знаешь моё имя?

Паренёк опустил голову. Было видно, как зарделись его округлые щёки. Он замялся. Сквозь шум и музыку послышался нерешительно тихий голос:

– Ну... просто ты мне нравишься.

Вера чуть не подавилась пивом.

Она выпрямилась, отставила стакан. Тонкие губы её непроизвольно сжались. Она дико взглянула на собеседника, в растерянности вцепившегося в корку своей книги: он осознавал, что сказал что-то не то.

– Извини, – поник он.

Возникло неловкое молчание, когда оба не решались ничего сделать и, тем более, сказать. Лишь вскоре Вера вспомнила про недопитое пиво, пока странный парень гипнотизировал взглядом дно своего стакана.

– Ладно, – наконец вздохнула Вера, тряхнув чёлкой и водрузив на столик пустой пивной стакан. – Спасибо тебе.

Парень резко повернул к ней ошарашенное лицо, а она, уже значительно развеселившаяся, заключила его в крепкие объятия. Он вздрогнул и ойкнул от неожиданности. В тот недолгий момент, пока Вера не отпускала рук, его тело дыбилось мурашками.

– Н-не за что, – выдавил он.

– А как, кстати, тебя зовут? – после недолгой паузы поинтересовалась Вера.

– Коля.

Кажется, Вера несколько опешила, когда этот паренёк представился. Теперь он мало того, что просто был внешне непривлекателен (эти очки, нос уточкой, прыщи), так ещё и имя у него было то, от которого Веру больше всего передёргивало.

Только вот, несмотря ни на что, Коля ей всё равно чем-то понравился: ей показалось, он достаточно добр и мил. Первое впечатление, конечно, зачастую бывает обманчиво, но важно – мало кто смог бы так поступить, героически в некотором смысле. По крайней мере, до сих пор незнакомые люди Вере алкоголь покупали, если она сама их об этом не просила.

– Это не круто, – скривилась Вера. – Буду называть тебя Ником.

– Может, не надо? – нерешительно попросил Коля.

Вера возразила:

– Надо!

Так тихий паренёк Коля стал Ником.

Витя и Нора затерялись на танцполе среди воняющих потом тел. Вера потеряла их из виду, но уже поймала себя на том, что её не волнует, чем там занимаются Витя с Норой – даже если те скрылись с танцпола трахаться в сортир. Её заинтересовал новый знакомый, которого она окрестила Ником. Она спросила: а ты откуда? – и получила неожиданный ответ:

– С юрфака СпГУ.

– Ого, а откуда ты меня знаешь? – захлопала глазами Вера.

Коля неопределённо передёрнул плечами:

– Да так...

– Ну отку-у-уда?! – заныла Вера, прямо потрясая Колю за плечи.

Коля склонил голову набок. И правда – как тихий парень с юридического факультета мог оказаться в тусовке с ребятами из Вериного колледжа?

– Я тебя здесь много раз видел...

– Понятно, – тряхнула Вера.

– Всё стеснялся подойти, – продолжил Коля. – Вообще, обычно я по таким заведениям не хожу – а тут забрёл пару раз, тебя увидел... Но я сначала с парнями из вашей тусовки как-то пил, разговорились. Потом эта девочка, Нора, сказала, что тебя Верой зовут.

– Ах – Но-о-ора! – протянула Вера, закрывая глаза и понимающе кивая.

С Норой она начала общаться только потому, что та как-то умела находить общий язык практически со всеми – через объятия при каждом удобном случае и пустую болтовню о всякой ерунде. При этом, рассказывая о тусовках и парнях, Нора не могла рассказать о себе ничего конкретного. Чувствовалось, что это был отнюдь не элемент образа загадочной дамы, так что Нора просто не была интересной. Тусоваться, однако, с ней было вполне комфортно.

Коля постукивал кончиками пальцев по красной корке своей книжки. Вера поинтересовалась:

– Что читаешь?

– Бакунин, – отозвался Коля.

– А это про что?

В Колиных глазах вспыхнул огонёк: Вера проявила интерес к тому, что Коля считал делом своей жизни!

– Бакунин – идеолог анархо-коммунизма. Слышала о таком течении?

– Да-а-а, – непонимающе кивнула Вера.

– То есть, ты знаешь, в чём оно заключается? – ещё более оживился Коля, но тут же поник, когда Вера помотала головой. – Не знаешь? Жа-а-аль, очень жаль, – и Вера уже собралась пожалеть о том, что вообще начала этот разговор, но, как оказалось, идеи Бакунина были не так страшны.

Коля (Ник) рассказывал о том, что государство не нужно, что в прекрасном обществе будущего будет всё для всех; рассказывал также о народовольцах и о русском социализме. Вера зачарованно слушала и вникала – и ей почему-то всё больше и больше нравился Коля. Он перестал быть таким скучным ботаником, оказался достаточно интересным собеседником – хоть и стеснялся, гнул пальцы, опускал глаза долу и вздыхал.

– Мы сейчас как раз разбираем эту его работу, – сообщил Коля, продемонстрировав обложку «Государственности и анархии». – Если интересно, можешь прийти к нам в два в следующее воскресенье. Мы собираемся в пивнушке возле университета... Кстати, – протянул он, взглянув на почти опустошённый стакан, – а ты знала, что Карл Маркс был председателем трирского пивного клуба?

Вера по-птичьи помотала головой, встряхнув пышной чёлкой. Коля улыбнулся и отвёл глаза. Стёкла очков у переносицы запотели. Он снял их, протёр клетчатым носовым платком, надел обратно. Он хотел бы сказать, что Вера такая очаровательная – но дико смущался. У него на лбу даже выступила испарина.

Вера повернула к нему лицо, улыбнулась.

– Ты милый.

У Коли покраснели щёки и снова запотели очки. Кажется, его первый раз какая-то девушка назвала милым.

– Ты тоже... очень милая.

Так Вера и Коля познакомились, а уже в следующее воскресенье Вера пришла в пивную напротив Санкт-Петербуржского государственного университета. Сначала, правда, она долго плутала по университетской территории, из-за чего на сходку пришла не в два, а в без пятнадцати три. Коля обрадовался, рванулся ей навстречу. Видно было, он нервничал.

– Я думал, ты не придёшь...

– Я заблудилась, – виновато понурилась Вера.

Её появление прервало доклад. Коля поспешил представить её товарищам – и Вера, окинув всех присутствовавших взглядом, приметила докладчика. Это был смуглый кареглазый юноша лет двадцати крайне приятной внешности: длинные ресницы, тёмные кудри до плеч (прямо Владимир Ленский), крупные губы, нос картошкой...

– Это Савелий, – представил докладчика Коля.

Прерванный – Савелий ждал, когда ему дадут продолжить, смотрел с интересом на девочку с густой чёлкой. Ему казалось милым, что она так стесняется, смущённо рассматривает его товарищей, по-птичьи вертя головой.

После сходки Савелий увязался вместе с Колей проводить новую товарку до метро. Поскольку хотелось о чём-то с ней поговорить, Савелий начал задавать вопросы, какие обычно задавал новоиспечённым товарищам по кружку: как пришла к идеям социализма? какие работы по теории читала? к какому конкретному течению себя относит? и etcetera.

Вера на все вопросы отвечала неохотно и зажато, потому что ничего толком не понимала, и мысленно называла обоих своих спутников страшно скучными ботаниками.

Савелий взъерошил кудри на затылке, оскалил ровный заборчик широких зубов.

– Самый большой минус марксистской теории – это то, что у нас действительно очень много теории. И, как бы парадоксально тут ни звучало, это же ей и в плюс, – сказал он. – Все, кому не лень, пытаются что-то критиковать – хотя зачастую вообще понятия не имеют, о чём говорят. А взять, почитать Маркса или, хотя бы, «Анти-Дюринг», осмыслить – это всё сложно, думать надо...

Вера слушала, слушала – поджав губы и нахмурив брови – а потом переспросила:

– Анти-что?..

– «Анти-Дюринг», – отозвался Коля. – Это... – и не успел он договорить, как его перебил Савелий:

– Грубо говоря, пересказ «Капитала» для чайников. По объёму не особо велик, всё понятно, всё разжёвано. Вообще, Энгельс писал его как критику системы Евгения Дюринга – но вот Евгения Дюринга сейчас никто не помнит, а вот как раз «Анти-Дюринг» остаётся одной из базовых классических работ, которые должен прочитать любой, кто начинает изучать марксизм.

На самом деле, Вера очень любила читать – а никто так и не считал, глядя на неё. Читала она быстро и – большой минус – всё без разбору. Так что, поняв, что теперь надо будет читать ещё больше, к тому же, конкретные вещи, очень оживилась:

– А что ещё надо будет прочитать?!

Коля и Савелий принялись наперебой перечислять, с чего ещё следует начать: «Манифест Коммунистической партии», конечно же, «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, «Диалектику природы» и ещё много-много другого.

– Какие сложные названия... – испуганно протянула Вера.

– Я могу написать тебе список! – живо предложил Коля.

– У меня получится лучше, – серьёзно возразил Савелий. – Всё-таки, мне же в итоге доверили составить программу кружка.

– Ну ладно, – отступил Коля, саркастически добавляя: – Главный любитель обсуждать с девушками работы классиков...

Вера взглянула на него, затем перевела взгляд на Савелия. Тот нахмурился – явно, задела Колина колкость. Длинные густые брови сложились в ломаную линию. Чёрные глаза строго уставились на Колю. А Вере не хотелось, чтобы её спутники сейчас ссорились (нет, конечно, вряд ли бы они поссорились), так что она решила просто улыбнуться.

Улыбка её вышла неловкой и стеснённой, отчего оба молодых человека про себя сочли её ещё более милой.

В тот день жизнь Веры изменилась: она начала изучать Маркса, Энгельса, Ленина – засиживалась допоздна в библиотеке, а её комната в общежитии полнилась новыми и новыми книгами. Соседка с недоумением смотрела на корешки и только пожимала плечами. Вскоре Вера поняла, что с книгами ей в общежитии тесно – и тут же Коля предложил напополам снимать квартиру. С ним Вера жила в Купчине, в однушке. Конечно, она скорее бы согласилась жить с Савелием, но тот, казалось, с каждым днём становился всё более и более равнодушен к ней. Зато с Колей можно было вечером посидеть на кухне, выпить чаю или пива и поговорить по душам...

В то же время появилась Магда – Лена Рязанова. Она сама назвала себя Магдой Шварцштайн. На безымянном пальце у неё был серебряный перстень с морионом. Ещё Магда писала стихи и смотрела на Савелия. В кружке из шести человек были только две девушки – Вера и Магда. Все смотрели на Магду. Магда смотрела на Савелия и испортила жизнь Вере.

Однажды Магда рассказала Коле о том, что его соседка (не более чем соседка) ждёт ребёнка...

Так появилась Владлена.

– Твоя мама – медсестра? – поинтересовалась Алька.

Вообще, Алька произвела на Владлену замечательное первое впечатление: зелёные волосы, красный шарф в клетку, узоры хной на руках.

– Метеорологиня, – ответила Владлена.

Странное слово – Алька никогда прежде не слышала. Удивилась, приподняла бровь (как делал её отец). Владлена улыбнулась и пояснила:

– Это феминитив.

– Тётя Вера – метеоролог-наблюдатель, – как-то обречённо пояснил Нил. – А Владлена – феминистка, – и вздохнул, тяжко-тяжко.

Владлена хотела было что-то сказать, оскорблённая таким пренебрежительным его тоном, но, на её счастье, Алька заметно оживилась:

– О! Правда? Круто.

– А ещё веганка, – всё так же пренебрежительно добавил Нил. Владлена нахмурила густые чёрные брови (как семнадцать лет тому назад хмурился один юноша).

– Вообще-то, насилие над животными – такое же насилие, – серьёзно заметила она. – Мне мерзко есть трупы.

– Ну, в этом тоже есть своя правда, – повела плечами Алька.

Не сказать, что она действительно была согласна с Владленой, но и смысла спорить тоже не видела. Для Нила же Владлена была таким специальным человеком, с которым он постоянно спорил. Сначала Нил искренне пытался её переубедить, но все его попытки были тщетны. Тогда он стал спорить с Владленой только потому, что хочется спорить.

Так, Нил заметно приосанился – готовился к наступлению.

– А вообще-то, потребление одних видов другими – это вполне естественный процесс! Один из важнейших факторов как биологической, так и социальной эволюции, – заговорил он. – Цивилизации, которые не питались мясом, а занимались только земледелием, к твоему сведению, сильно отстали в развитии от цивилизаций, которые ели мясо. Больше скажу: насилие естественно в принципе. Оно даёт толчок к прогрессу.

Владлена покраснела от напряжения. Казалось, ей было нечего противопоставить – в любом случае, наблюдавшая их дискуссию Алька с нетерпением ждала, что же Владлена ответит.

Владлена тоже любила спорить. По большей части – в интернете. В реальности она часто терялась, и вечно срабатывал так называемый эффект лестницы – все самые сильные аргументы приходят на ум уже тогда, когда были совершенно неактуальны. Тем не менее, с Нилом они сошлись как раз на почве любви к спорам.

– Насилие порождает насилие, – заявила она. – От насилия надо избавляться. Ты ошибаешься, Нил, оно не может как-то способствовать развитию. К тому же, мы – люди. А люди имеют привилегии над животными, и животные перед нами беззащитны. Чтобы остановить насилие, мы должны отказаться от своих привилегий.

– Ха! Ты предлагаешь отказаться от прогресса! – хохотнул Нил.

– Я предлагаю отказаться от насилия! – завозражала Владлена, чуть ли не срываясь на крик. – Насилие не равно прогрессу!

Нил склонил голову, потряс головой и тяжело вздохнул. Нет, ну с ней невозможно разговаривать! невозможно вести какую-либо адекватную дискуссию! Владлена слишком упёртая для того, чтобы услышать – нет: она – глупая. И в который раз Нил поставил окончательный диагноз, и в который раз приговор был окончателен и не подлежащий обжалованию... Какая разница – если при следующей же встрече они опять вступят в полемику? Ведь каждый из них так прав, потому что так упорно стоит на своём – железобетонно и монолитно. Споры их далеко не те, в которых могла бы родиться та самая истина, которая всегда где-то посередине и совершенно на поверхности, по той простой причине, что ни один из оппонентов не ищет её. Они были искренне уверены, что уже всё нашли.

– Нил, Нил, – забеспокоилась Алька, дёргая своего спутника за рукав, – стой... Стой. По-моему, вы оба одновременно и правы, и нет... – и голос её звучал несколько неуверенно, потому что сложно противоречить в чём-то Нилу (сильному), но при этом именно ей ближе позиция Владлены.

Нил, Владлена – взгляды обоих вперились в Альку. Вопросительные взгляды. А Алька в принципе не привыкла к людским взглядам за свои шестнадцать лет, отчего затушевалась: потрясла головой, чтоб зелёные волосы скрыли её раскрасневшееся лицо. Тем не менее, она поспешила прояснить:

– Испокон веков мы стремимся к ненасилию, но постоянно прибегаем к насилию!

Нил, Владлена – смотрят на неё изумлённо.

Алька замолчала.

Она сама не ожидала от себя такой диалектичности.

Ей стало даже как-то неудобно...

Вскоре – Алька попыталась сама разрядить обстановку, задав отвлечённый, но интересующий вопрос:

– Ты же из нашей школы?

Владлена вновь нахмурилась, но кивнула и ответила:

– Да.

– И живёшь в этом доме? – продолжила Алька, протягивая руку в сторону своего дома.

– Да, – ещё раз кивнула Владлена и утвердительно произнесла: – И ты тоже. Я тебя видела.

Несмотря на несколько пренебрежительный её тон, Алька очень обрадовалась: она всегда, как собачка, радовалась новым людям. Особенно хорошо было бы, будь у Владлены с ней ещё и общие интересы вроде книг, сериалов, чего-то ещё. Но что, если вдруг – подумала Алька – если Нил нравится Владлене, и она всё не так поняла? Хотя, вроде бы, все знают, что у Нила есть девушка...

– Замечательно! – воскликнула Алька, обхватывая ладонями разгорячённые щёки.

Владлена тоже заулыбалась: на самом деле, ей тоже всегда хотелось иметь настоящую подругу, и она представляла её как раз похожей на Альку.

– Можешь заходить в гости, – предложила она. – Сорок седьмая квартира. Мне скучно: мать сутками на работе...

Её предложение было весьма неожиданно, но и отказываться Алька не хотела.

– Можно будет как-нибудь, – сказала она; хотела бы и Владлену пригласить к себе, но у неё же всегда мать дома, сестра... Её мать – не Владленина, Алька стеснялась её, хотя прекрасно понимала, что это ужасно.

Нил тем временем взглянул на часы на телефоне и потрепал Альку за рукав со словами:

– Нам пора, – и обратился к Владлене: – Ну ладно, у нас дела...

– Пока, – неловко передёрнул та плечами, и Алька махнула ей рукой:

– Пока. Увидимся.

– Её мать – горгулья вашего дома, – рассказал потом Нил, когда они остановились прямо у Алькиного подъезда. – Классная женщина, на самом деле. Всё. Ладно. Через полчаса жду тут.

– Хорошо! – воскликнула Алька и потянула на себя металлическую дверь парадной.

Взбежала по лестнице.

В квартиру она залетела спешно – растрёпанная, раскрасневшаяся; небрежно скинула с ног ботинки, бросила рюкзак в угол прихожей. Запах обеда с кухни. Вышедшая в прихожую изумлённая мать хотела наверняка спросить что-то про школу, но Алька в любом случае не расслышала, побежала мыть руки. Оксана обречённо вздохнула, наклоняясь, и поставила разбросанные ботинки в галошницу.

– Что есть, мама?! – спросила Алька, перебегая из ванной на кухню.

Оксана просеменила на кухню, заправляя на ходу полотенце за поясок фартука, забегала, засуетилась, приговаривая:

– Во-от, картошечка тут, котлетки пожарила... Щички...

На плите стояла чугунная сковородка, накрытая крышкой, гораздо большей по диаметру, в грязно-жёлтом жирном налёте; стояла покрытая таким же налётом кастрюлька с разваренной белёсой картошкой, эмалированная кастрюля с нарисованными розочками... Алька уже предчувствовала, ощущала и этот пресный мясной бульон с разваливающимися кусочками капусты и моркови, и мягкие недосоленные котлеты – просто комки обжаренного фарша. Альке доводилось есть что повкуснее, когда она бывала в гостях.

Конечно, в гостях она была не у стольких многих людей, разве что – у Нила. А у Нила мать вкусно готовила. Так что, именно сидя на кухне у Нила, она поняла, что до сих пор ела эти самые обжаренные комки фарша: Гороховецкая-мать жарила котлеты с зеленью и ароматными приправами, обваленные в панировочных сухарях. Ещё у неё получались чудесные зразы – с варёным яйцом, котлеты из рубленого куриного филе с горчицей и лимоном...

А Оксана... а что – Оксана? Она суетилась над Алькой, по кухне бегала, посудой громыхала. Но Альке всё равно неукоснительно казалось, что всё происходит: она очень сильно торопилась на встречу с Нилом. А Нил как раз шёл домой есть, где на тесной кухоньке его мать готовила те самые котлеты из рубленого куриного филе...