Галка Лень
Светка цепко ухватилась за большой и тонкий руль своей драгоценной «волги» из дедова гаража. Дед её называл эту машину «ласточкой». Света называла её «моя партийная машина» – потому что «волга» магически поблёскивала глянцем чёрной краски, а на капоте застыл в прыжке гордый олень. Ещё Светка говорила, что такой машиной просто нельзя не гордиться: раритет, собственноручно практически по частям собирала – кропотливо, как хирург. Всё было, может быть, ради того, чтобы подмигнуть из окна водителю едущего рядом автомобиля – и помчаться с ним наперегонки по широким улицам, по прямым переулкам и радиусам. Может быть, и просто потому, что Света любила запах машинного масла и сложные механизмы.
В узком зеркале заднего вида мелькало розовое пятно. Юля сидела на переднем пассажирском сиденье и вдумчиво следила за дорогой, как если бы сама была водителем. Чёрная «волга» скользила по влажному чёрному асфальту сквозь жёлтые улицы, плавно сворачивая, огибая дома – изящная пантера. Дома опечаленно провожали её взглядом тёмных окон, асфальт проезжей части – прямая без конца и начала – и в колонках «Вечная весна». Вечная весна каждого прохожего, куда-то бесцельно бредшего. Они проносятся безликой каруселью, если чёрную «волгу», рвущуюся следом за серебристым оленем, брать за точку отсчёта всех координат.
Сама заперла себя в одиночной камере...
Стыдно смотреть на Светку. Она не знает о таком бартере, о своеобразной безденежной торговле душами, где ей отведена роль товара. Юле хочется плакать, но она смотрится в узкую полосу зеркала заднего вида и проводит по губам перламутрово-розовым блеском.
Сегодня в морге к ней подходил Мелихов. Кажется, её даже не напугали неподвижные глаза, потому что он мешкал, как мальчишка, – вот что её напрягло. Сцепленные в замок руки в плотных синих перчатках... Мелихов осторожно спросил:
– Ты сейчас общаешься с Гриней Смирновым?
– Ну так... – непонимающе отозвалась Юля. – А что такое?
– Да ничего, собственно, – уже более собранно и оживлённо произнёс Ромыч. – Мы тут с ним на один квартирник идём, несколькими билетиками разжились... Короче, хочешь с нами?
Юля поинтересовалась, что за квартирник – чтобы не выдать себя: ей было всё равно. Квартирник лишь стал хорошим поводом ещё раз увидеть Смирнова вживую. Со времени их последней встречи в Сквере Искусств изнутри её снедала опустошающая тоска.
– Галя Лень, – сказал Мелихов. – Может, слышала?.. Только, можно попросить тебя кое-о-чём?
– Ну?
– Возьми свою подружку – ну, эту, азиаточку. Свету.
– Поверить не могу, – всё твердила Светка, безотрывно глядя на дорогу. – Я ж даже на концерте её ни разу не была! Всё-таки так классно, что у тебя такие знакомые есть, хах.
– Пить ты, я так понимаю, не будешь? – покосилась на неё Юля.
– Не-а.
– Ну вот, – раздосадовано проговорила она. – Пропустишь всё веселье.
– Я же на машине, мне нельзя – а то ещё остановят, попросят в трубочку дыхнуть... К тому же, я не пью в незнакомых компаниях, – возразила Светка. – Может быть, я вообще пить бросаю!
– Зачем?!
– А помнишь, какую дичь я постоянно творила на всех алкотусах?
– Не припоминаю.
– Вот и я тоже!
На Юлином лбе сложилась пара морщинок.
– Ты это сейчас серьёзно, да?
– Absolutely!
Пауза – чтобы Светка, ловко прокручивая руль одной рукой, стала подпевать «Всё идёт по плану».
– Может, Цоя поставим? – предложила Юля. – А то всё Летов-Летов...
Света хитренько скривила губы под матово-алой помадой. Теперь мхатовская пауза, пока всё идёт по плану.
Наконец, она сказала:
– Знаешь, Юль, только без обид, но твой Цой – полный отстой. Не зря же рифмуется, – и ехидно подмигнула. – Если имеешь что-то против «ГрОб'а», могу предложить Высоцкого. Или посмотри, что ещё есть там, в бардачке.
Юля бросила то ли брезгливый, то ли скучающий взгляд на бардачок. Она даже не открыла его, но в голове уже промелькнула саркастичная мысль: «Выбор обширен». Она уже тысячу с лишним раз перебирала белые, серебристо-радужные изнутри, диски, неровно подписанные медицинским почерком от руки. Что бы ни было записано на них, пускай Юля не понимает такой музыки, от этих дисков из бардачка чёрной «волги» всё равно веяло чем-то невероятно добрым и уютным.
Слева, за рулём, Светка, которая так редко красится, с вечерним макияжем. Под зеркалом заднего вида мотается маленькая фигурка птички, бьётся в лобовое стекло – как будто хочет вырваться из тёплой машины в промозглую серую улицу. На стекле проявляются аморфные серые капли и стекают вниз, и чёрные стрелки дворников смахивают воду обширным движением.
Наверное, здесь всегда идёт дождь...
Юля ещё раз взглянула на Светкину руку в чёрной кожаной митенке. Коротенькие пальцы с бордовыми ногтями обхватили руль.
– Слушай, – неуверенно обратилась Юля, – теперь ты не обижайся...
Света насторожилась.
– Что такое?
– Да ничего, – отвела взгляд Юля. – Просто это Ромыч из морга попросил, чтобы я тебя позвала. Помнишь его?
– Как не помнить? – фыркнула Светка. – Он меня в кино звал.
– Серьёзно?
– Ага. Так и не сходили.
– Ну вот. Почему?
Юля ожидала несколько иной реакции. Нет. Нет, она не знала, какой реакции ожидать. То, что было сейчас, вероятно, стало одним из наилучших исходов.
В любом случае, при упоминании Ромыча, Светка тут же вспомнила...
На заднем сиденье лежал пахнущий котом рюкзак, в переднем кармане которого была спрятана маленькая записная книжка в пыльной кожаной обложке. Та самая записная книжечка, чей хозяин покончил с собой на заброшенном трамвайном заводе. Теперь Светка была одержима идеей – узнать имя того человека.
– Значит, я должна показать ему записную книжку!
– Ты ещё не показала?! – удивилась Юля.
Светка легкомысленно тряхнула головой, но в зеркале заднего вида отразились её опечаленные глаза, похожие на две половинки луны. Взгляд отразился от зеркала, подобно лучу лунного света, и упал на Юлю, отчего та потупилась. Она почему-то тоже чувствовала себя отчасти виноватой, хотя ни объяснений, ни оправданий такому чувству вины как будто бы и не было. Скорей всего, она разделяла его с подругой: Света много и в подробностях рассказывала о том случае на заброшенном трамвайном заводе, так что порою Юле казалось, она сама там была.
Чёрная «волга», шурша по ониксово-сырому асфальту, заехала в арку и остановилась. Затих мотор.
– Приехали, – объявила Светка, вылезая и хватая с заднего сиденья рюкзак.
Заношенный серый рюкзак так не шёл к её новому образу: долгополое чёрное пальто, высокие чёрные сапоги на небольшом каблучке, жёлтая блузка, длинный чёрный жилет и брюки в гусиную лапку. Непривычно видеть Свету Неверову такой элегантной, когда обычно она предпочитает удобную одежду в стиле, среднем между повседневным и «милитари». Это она специально нарядилась – на квартирник. Если бы – думает Юля – ещё причёску поаккуратнее уложить...
Света поправляет растрёпанную чёлку кончиками пальцев, заглядывает в зеркало своей «волги», подкрашивает губы и, наконец, спрашивает:
– Куда идти?
– Ромыч сказал, сейчас подойдёт, – пробубнила Юля, выключая телефон.
– Тогда постоим тут! – обрадовалась Светка: они стояли под аркой, а в проёме стояла игольчато-серая стена дождя. Асфальт под аркой, однако, был влажен из-за того, что влагу приносили заезжавшие в арку автомобили – на шинах.
Юля смотрела на Светку – серый абрис в долгополом чёрном пальто. Она замерла, взгляд её полулунных глаз неподвижен также – замерший где-то в прострации за серостью ливня, на той неизвестной точке, куда устремился серебристый олень. Шелест, шёпот, тихие шаги... В ливне отзываются все звуки (вплоть до неслышных диапазонов), которые издаёт город. Каждая новая капля смывает предыдущее мгновение.
Шипение...
Как же так – Света оставила дома свою любимую шапочку оттенка телевизионных помех?
После полуночи, как исполнят гимн, на кухонном радио прерывается вещание. Профилактические работы. Белый шум, который на самом деле имеет отчётливый серый цвет. Света в отчуждении вслушивается в шипение, которое слышится в дожде.
Дождь заливает город белым шумом.
Юля щурится, смотрит в серую рябь экрана дождя. Двор-колодец – в него опущена сгустившаяся пасмурность и ранняя темнота. Дождь размывает светящиеся окна. Вдалеке виднеется силуэт. Слышен тревожный визг металлической двери. Сквозь дождь к арке спешит человек, держащий зонт над головой. Завидев его, Юля обрадовалась, помахала рукой – даже подпрыгнула на месте. Белые кроссовки оттолкнулись от асфальта.
–Ромыч! – крикнула она обрадованно, затем обратилась к Светке: – Ты машину отгонять не будешь?
– Нет, зачем? – смешливо отозвалась та.
Ромыч направился к арке, шлёпая по покрытому плёночкой луж асфальту. От ног его во все стороны разбрызгивались серебристо-прозрачные капельки.
Он подошёл к Юле, улыбнулся и попытался по-дружески приобнять её за плечи. Одной рукой сжимая ручку зонтика, а другой небрежно вцепившись в её плюшевую ультрамариновую шубку, Ромыч исподтишка взглянул в сторону Светки. Тяжёлый и унылый взгляд неподвижных чёрных глаз замер на девушке в чёрном пальто, облокотившейся на чёрную «волгу». В первый раз, когда они виделись, Света казалась немного ниже ростом.
Юля неловко отстранилась. Лицо её покраснело, предательски выдавая смущение. Она всегда боялась Мелихова, так что очень странно, что сейчас она так просто позволила обнять себя – хоть и по-дружески.
Света взмахнула рукой в кожаной митенке.
– Хэй! Привет!
В полумраке подворотни Юля заметила млеющее лицо Мелихова. Невольно улыбнулась.
– Приве-ет, – протянул Мелихов, взглянул на капот чёрной «волги», поблёскивающий металлом и каплями дождя, на устремившегося вперёд серебристого оленьчика. – Какая барышня – да с какой машиной!
– Спасибо, – несколько смущённо заулыбалась Светка. Показалось, под тональной основой и пудрой проступил румянец.
За почти двадцать четыре года Света Неверова так и не привыкла к комплиментам...
Мелихов сделал шаг в дождь, по мокрому зонту его скатился отражённый свет, смешанный с водой. На секунду молодой человек остановился, обернулся через плечо. Взгляд его неподвижных глаз был устремлён на стоявших Юлю и Светку.
– Пойдём, – позвал и махнул рукой.
Юля рванулась за ним – под зонт. Светка, направилась следом степенным шагом (не привыкла ходить даже на таких невысоких каблуках). Ромыч обернулся, когда она подошла сзади, взглянул печально снизу вверх. «Выпендриваюсь тут, – подумала Светка с мученическим выражением на лице. – Берцы надо было обувать».
Мелихов осмелился заглушить белый шум дождя своим слегка высоковатым и громким голосом:
– Тепло сегодня...
– Но дождь! – раздосадовано вставила Светка.
– Ну да, – согласился Мелихов и замолчал.
– Обидно, – поддержала Юля. – Специально, прям, белые кроссы одела, чтоб сейчас вот их изгадить! – и добавила, ухмыляясь: – А Ромыч прекрасно знает, о чём заговорить, если говорить не о чем.
Ромыч пространным движением взъерошил соломенные волосы на затылке, нелепо оскалился.
– Эт да... У Грини ж, – начал пояснять, через плечо обернувшись к Светке, – у кента моего, все друзья – умники. Ну, кроме меня. Вот ему один профессор метеорологии и сказал, что о погоде говорить всегда актуально.
Следом и Юля также обратилась к ней:
– Ты чего там так одиноко плетёшься, под зонт не идёшь?
У неё с волос уже стекали холодные струйки, и пальто вымокло почти насквозь – но Света всё равно отмахнулась.
– Мне норм.
Они уже подошли к парадной. Мелихов, придерживая дверь перед забегающими внутрь Юлей и Светкой, ни с того ни с сего спросил:
– Вы Галку-то слушаете? – и, получив утвердительный ответ, протянул: – Ну вот, теперь услышите живое исполнение...
Светка остановилась у лифта и по-собачьи отряхнула воду с волос. Мелихов встал рядом, сложил зонтик. Юля сняла плюшевую шубку и отряхнула над полом.
Пока лифт спускался к ним на первый этаж, Мелихов решил порассуждать о литературной ценности текстов песен Гали Лени. Возникало ощущение, будто он только что вспомнил о том, что был поэтом, и теперь с видом знатока критиковал квадратные и глагольные рифмы. Светка тщательнейшим образом изображала интерес. Юля скучающе смотрела вверх на короб лифта, опутанный рабицей.
Наконец, лифт спустился. Уже в тесной кабинке Света выдала:
– Мне всегда было интересно, какая у Лени настоящая фамилия.
– Опарина, вроде, – отозвался Ромыч.
– Забавная фамилия, – хохотнула Светка.
– У нас в классе была девчонка с такой фамилией... Никто ведь не любит, когда его по фамилии называют – а она так сильно бесилась! – подключилась Юля, потрясая розовыми локонами. – Особенно, если брать в расчёт, что все в классе её фамилию всегда коверкали: то Ошпарена, то Обжаренная...
– У школьников своеобразный юмор, – подметила Светка.
– Кстати, ты знаешь, что она, вроде бы, замуж вышла и фамилию сменила? – продолжила Юля, обращаясь к ней – Она теперь у нас Баринова.
Зажатый в уголок в тесной кабинке лифта и забытый всеми Мелихов подал голос:
– А мне вот всегда нравилась моя фамилия!
– Извини, но какая у тебя фамилия?.. – наморщила лоб Светка, припоминая, и Ромыч обиженно поджал губы.
– Мелихов, – ответила за него Юля.
Света приподняла накрашенные брови.
– Ну, так мне бы тоже нравилась такая фамилия, – выдала она, что было весьма опрометчиво.
В ответ ей прилетело игривое подмигивание от Ромыча, в одно мгновение сменившего гнев на милость.
– Коли нравится, – сказал он, – всегда можешь рассчитывать на меня.
Неловкая пауза.
Лифт остановился, вздрогнул.
– Направо, – бросил Мелихов, выходя на лестничную клетку.
Дверь открыта – сегодня для всех. В прихожей стоит хозяйка – Галка Лень, – картинно скрестив на груди руки. Жиденькие рыжеватые (крашеные) волосы до плеч, туннель в правом ухе, большая тельняшка (как у митька) – похожая на парня – Галя Лень в своём образе. Улыбается вошедшим бескровными сухими губами.
– Глянь: привёл! – торжественно объявил ей Мелихов. – Это Света и Юля.
– Юлиана, – деловито поправила последняя из представленных.
– Рад знакомству, – холодно бросила Галя и исчезла в коридоре.
Мелихов помог Светке снять пальто. Когда Галя оставила их троих, Мелихов сказал тихо (не без гордости):
– Это я привёл ей половину гостей.
Юля поджала губы.
– Неплохо.
– Если не секрет, откуда её знаешь? – поинтересовалась Светка.
Мелихов несколько затушевался.
– Нуууу как... я ж поэт... Галка, по сути же, тоже.
Юля разулась и осторожно прошла в коридор. Как будто наощупь, как будто слепая, она двинулась на многоголосый шум. Она стеснялась, ей казалось, Мелихов мог обмануть её – и среди гостей на этом квартирнике не окажется того, к кому она на самом деле шла. Ещё её немало удивляла квартира (неужели поэты и певцы действительно живут в таких?): это пожелтевшие бумажные обои на стенах и выложенный затоптанными газетами пол. Газеты тихо шуршат под ногами, как будто корчась от боли, а шум через стену только нарастает. Распахивается дверь – и навстречу Юле выходит высокий мужчина...
Она узнала его. Она растерялась.
Поравнявшись с нею, он остановился и взглянул сверху вниз. Блеснули две берилловые звезды, послышался приятный голос:
– Здг'авствуйте, Юля.
Юля вздрогнула, ахнула.
– Привет! – сквозь паузу выдавила она, потому что слова на какой-то промежуток застряли в горле, но затем поправилась: – Здравствуйте.
Смирнов пристально взглянул ей в глаза. Показалось – повёл бровью.
– Если пег'ейдём на «ты»?.. – предложил он как-то неуверенно; Юля, не раздумывая, согласилась (быть ближе хотя бы на словах):
– Можно, – и тут же возле них возникли Ромыч со Светкой.
Первый, несмотря на то, что квартирник собирала Галя Лень, а не он, судя по всему, чувствовал себя здесь полноправным хозяином: около половины гостей привёл, конечно, он. Так, на правах хозяина, он радостно сообщил, что хочет представить новоприбывшим ещё пару человек. Когда Ромыч уже собрался было отвести всех в комнату, Юля остановила его:
– Постой, – и обратилась к Смирнову: – Надо познакомить тебя с моей подругой. Это Светка.
– Пг'иятно познакомиться, – загадочно улыбнулся Свете Смирнов. – А я вас помню...
– Я вас тоже, – немного ошарашенно отозвалась та, как будто из памяти её на самом деле напрочь стёрся эпизод из метро. – Вы Григорий, да? Юля про вас говорила.
Григорий вопросительно взглянул на Юлю, затем снова на Свету, невольно хрустнул пальцами на правой руке – с очень громким щелчком – и сам от этого щелчка содрогнулся.
– Пг'ошу пг'ощения... Дурацкая пг'ивычка... – замялся он, и Юля тут же поспешила его успокоить:
– Ничего такого. Один дяденька, вот, Шнобелевскую премию получил за то, что на протяжении сорока лет хрустел костяшками на одной руке. Он доказал, что ни к каким плохим последствиям вроде артрита это не приводит.
– Да, я слышал, – кивнул Смирнов.
Обычно такой молчаливый и нелюдимый, но слишком активный в этот вечер Мелихов, также влез в разговор с колким замечанием в его сторону:
– Всегда думал, что ничего, кроме физики, тебя не интересует, – и затем, обращаясь уже ко всем остальным: – Пошли-пошли, сейчас скоро уже начнут.
Только замечание Смирнову Юлю задело больше него самого – и она не сдержалась, бросила Мелихову вслед:
– А я вот тоже всегда думала, что ты имеешь какой-то небольшой лимит слов на день, и половина из них уходит в вирши!
– Ещё думала, что все мои друзья – пьянь и алкаши, – напомнил Мелихов, сердито толкая дверь.
Смирнов смешливо, но почти неслышно возразил ему, наклоняясь к Юле:
– В этом есть доля пг'авды.
Света услышала, обернулась через плечо и улыбнулась. Смерив молодого человека лукавым взглядом, бросила:
– Ради бога, извините, что подслушала! Хочу сказать, что я хоть и не нарколог, но вы, видимо, либо слишком хорошо шифруетесь, либо слишком самокритичны.
После этих слов она заметила, как Юля исподтишка очень многозначительно продемонстрировала ей средний палец.
Смирнов придержал дверь, пропуская вперёд себя Юлю – и она, скользнув взглядом по его пальцам, увидела массивный серебряный перстень с чёрным камнем. Обсидиан. Густая чернота в этом камне, покрытая прозрачно-глянцевитой скорлупкой, загадочно блеснула.
Посреди комнаты стоял небольшой накрытый столик, как будто бы составленный из нескольких табуреток. Низкий такой столик, приземистый – а на нём всего одна миска какого-то салата, щедро заправленного майонезом, и очень много бутылок водки и чего-то ещё такого. Возле – Галя Лень в своей необъятной тельняшке расставляет разномастные стаканы, а под рукой у неё крутится девчонка лет шестнадцати с покрашенными в ядрёно-чёрный волосами. Мелихов подозвал последнюю жестом – и девчонка тут же возникла перед группой вошедших, стеснённо заложив руки за спину. Мелихов представил её:
– Моя сестрёнка Роза.
У Розы тоже были пугающие неподвижные глаза. Взглянув на неё, Юля вспомнила о чёрном холодном камне в перстне у Смирнова. Только она никак не могла припомнить, чтобы Роман Мелихов хотя бы чуть-чуть рассказывал о своей младшей сестре.
Зато, судя по реакции Розы, когда она услышала Юлино имя, о Юле Ромыч говорил много. На Свету же сестрёнка Мелихова взглянула косо, даже как будто бы и скривила лицо. Вот только, взглянув на Смирнова, она просияла.
Познакомив Юлю и Светку с Розой, Мелихов подвёл их к молодому человеку, забившемуся в угол рядом с Галиной гитарой. Тощий, с льняной львиной гривой, в свисающей кофте в бело-сине-чёрную полоску и растянутых на коленях серых джинсах – он походил то ли на типичного поклонника песен Гали Лени, то ли на самого чужого человека в этом обществе. Когда к нему подошли, он лишь поднял усталые глаза, утопавшие в тёмных пятнах синяков. В этом взгляде промелькнула ненависть и испарился беспомощный крик.
Дикая озлобленность.
Мелихов обратился к Юле:
– Это сын Ирины Максимовны. Митя.
Митя зло фыркнул на неё.
– Так вот ты у нас какая – Юля...
А Юля, кажется, поняла, откуда дикость и отстранённость в этом взгляде. Ромыч представил Мите и вторую девушку, хотел ещё чего-то сказать – но хозяйка торжества резко призвала всех к тишине:
– Заткнулись! Все!
– Специфичная дама, – тихо подметила Юля.
Трудно было не согласиться.
А Галя подошла к ним, вытащила из угла гитару и бросила Мите недовольно:
– Расселся...
– Да она всегда такая, – сказал Ромыч, когда Галя уже отошла от них и теперь устраивалась на пуфе чуть подальше от столика.
Света внимательно взглянула туда, где Галя усаживалась поудобнее и подкручивала струны гитары. Пластиковые колки казались похожими на кусочки белого шоколада. Галя склонилась, обняв гитару, и вдумчиво дёргала за струны, струны натягивались – и по ним снизу вверх пробегала густая вибрация звука.
Присутствующие смолкли и стянулись в небольшой полукруг. Галя окинула всех внимательным взглядом, как если бы пересчитывала своих гостей, и просипела:
– Спасибо всем, кто пришёл. Не обращайте внимания на бардак. Я не люблю убираться. И не обступайте меня так.
Гости покорно расселись на стулья. Юля присела тоже и принялась оглядывать гостей, среди которых многих она знала: видела по телевизору или в интернете. Была солистка «Urban Caelum» с парой музыкантов, двое из «Ударника и ударницы», группа «Водораздел»... Юля затруднялась сказать, что ей нравится музыка, которую играют все эти люди, но именно в эту секунду атмосфера была потрясающей. К тому же – когда ещё можно так близко увидеть солистку «Ударников»? а саму Галю Лень?
Галя пела что-то. (Не пойду домой. Я теперь другой). Юля почти не слушала её, всё осторожно поглядывала через плечо – а там, сложа на коленях руки и прикрыв глаза, сидел Смирнов. Казалось, он растворялся в этой музыке и, если существовала у человека часть метафизическая, сейчас она у него отсутствовала в физической оболочке. (Это не мой дом. Не моя мать в нём). Юля смущалась, теребила уголок кофты, мягкую сеточку юбки и всё поглядывала на него, поглядывала... Лишь бы он не открыл глаз – неудобно смотреть так в упор.
Финальный аккорд сорвался из-под рук Гали. Смирнов приоткрыл глаза. Юля отводит взгляд в сторону, нервически сжимая в кулаки покрасневшие пальцы. Она отвернулась – не видела, как губы Смирнова тронула мягкая улыбка. Она не знала, как красиво освещены её волосы лучами, проникшими в окно, – светом солнца, вышедшим из-за туч после дождя.
А место Гали Лени в центе комнаты заняла солистка «Urban Caelum» – девушка из эпохи героинового шика: угловатая, сутулая, болезненно-бледная и с несоразмерно длинными и худыми руками. Ещё у неё – Мореллы – маленькие напряжённые чёрные глаза. Начала она с длинного предисловия о том, что исполнит свою самую любимую песню хозяйки вечера. (То ли пепел, то ли снег. То ли плач, а то ли смех). Затем она запела уже что-то и из репертуара самих «Urban Caelum». (Изощрённая пытка словами. Непослушная музыка песен). Юля всё слушала. Всё это время они со Смирновым сидели неподвижно, когда вокруг происходило какое-то движение. Юля отчего-то даже не снимала происходящее на телефон.
– Тебе не нг'авится здесь? – донёсся до её слуха искренне обеспокоенный голос Смирнова, на что она поспешила парировать:
– Нравится. Мне просто немного непривычно, что вокруг столько людей...
Григорий вновь улыбнулся.
– Я, конечно, сейчас глупость скажу, но пг'осто не обг'ащай на них внимания. Хочешь вина?
– Да, – кивнула Юля и машинально приподнялась со стула. – Где во что налить? – как вдруг тут же перед нею возник Григорий и осторожно, как хрупкую фарфоровую статуэтку, коснулся за плечи.
Юля вздрогнула – и он тут же отдёрнул руки, залился краской. С долю секунды они смотрели друг другу в глаза, пока память отматывала время до их первой, самой первой встречи в метро.
– Извини, – проговорил наконец Григорий.
– За что? – не поняла Юля.
– За то, что наг'ушаю твоё личное пг'остг'анство.
– А шарахнулся – как ошпаренный! – смешливо подметила она и тут же смутилась, опустила подкрученные ресницы. – В общем, ничего страшного...
Смирнов набрал воздух в грудь и замер ненадолго с приоткрытым ртом. Сегодня он был особенно весел и немного смешной.
– Ладно. Кажется, ты хотела вина?
– Да, точно! – опомнилась Юля.
– Позволь, я немного поухаживаю за тобой?
Юля попыталась скрыть улыбку, но невозможно было скрыть того, что она млеет...
– Да... конечно... Как хочешь.
– Какое вино пг'едпочитаешь?
– Красное! – выпалила Юля, но тут же как будто опомнилась: тётя говорила, от красного вина краснеет лицо, это некрасиво. – А нет, лучше белое.
Смирнов было хотел отправляться ей за вином, но остановился в стороне, чтобы уточнить:
– Так кг'асное или белое?
– Белое.
– Тогда подожди паг'у секунд, – улыбнулся Смирнов и направился к столику.
Он отошёл. Тут же перед Юлей из ниоткуда появилась Светка со стаканом компота – а за нею подтянулся и Мелихов.
– Куда это ушёл твой красавчик? – наигранно удивилась Светка.
– Он пошёл принести мне вина, – улыбнулась Юля, на самом деле имея в виду то, какой прекрасный её знакомый, какой он милый.
Света улыбнулась, отхлебнула свой компот. Мелихов, придвинувшийся к ней как можно ближе, тоже отпил из своего стакана и обратился к обеим девушкам:
– До вина я ещё не добрался, да и не особо-то его люблю – но вот компот у Галки всегда отменный!
Кто бы мог подумать, что певицы и авторы песен тоже могут варить компот? Хотя сценический образ Гали Лени вполне располагал к таким вещам: городская девочка, домашняя девочка, выращенная улицей, у которой есть только пустая квартира, тельняшка и гитара. Почему бы ей не уметь варить компот?
Юля потянулась к Светкиному стакану.
– Дай попробую, – попросила она, только Светка моментально (рефлекторно) отдёрнула руку.
Бордово-малиновый компот встревожился, взволнованно ударился о стеклянную стенку, огранённую снаружи. Светка сказала, чтобы Юля шла на кухню и сама налила себе из общей кастрюли. На её брюках в гусиную лапку проступило антоциановое пятно.
– Чёрт! – выругалась заметившая его Светка и отставила стакан с компотом. – Пойду замою, – и спросила у Мелихова: – Где здесь ванная?
– Налево, в конце коридора.
Светка встала, одёрнула жёлтую блузку.
Появился Григорий с двумя бокалами белого вина. При виде возле Юли, которую он оставлял одну, Светки с Ромычем он изобразил на лице секундное замешательство, вскинул густые брови. Ромыч прочёл всё, что надо, на этом выразительном лице и продемонстрировал стакан с компотом.
– Не боись, у нас всё есть!
– Ой, я сейчас вернусь, – бросила Светка – и удалилась.
Григорий вручил Юле бокал вина и опустился рядом на стул. Юля покрутила бокал в руках, как сомелье перед дегустацией, посмотрела, как играет свет в маслянистых подтёках-плёночках на выпуклых стеклянных стенках. Прежде чем сделать глоток, она уверенно заявила:
– Надо выпить всё до тех пор, пока Светка не вернулась!
– Почему? – поинтересовался Смирнов, и за Юлю ему ответил Мелихов:
– Она на машине. Вот – приходится поддерживать.
– Да-а уж, – понимающе закивал Смирнов. – Непг'иятно оставаться самым тг'езвым в компании, где все пьяные.
– Тебе ли не знать, – вздохнул его собеседник и уныло взглянул на дно гранёного стакана сквозь густо-малиновую жидкость. – Мне сегодня впервые придётся испытать этот ужас на собственной шкуре. Единственное, что утешает – Светлана сегодня тоже не пьёт.
– Удачи, – сухо бросила Юля.
– Я в тебя вег'ю, – поддержал Григорий.
Юле казалось, присутствие Ромыча его несколько стесняет. Даже если не стесняет, это не отменяет того, что Юля чувствует себя чужой, когда они вдвоём. Тем не менее, наблюдать за общением Смирнова и Мелихова очень уютно.
Окружающий шум медленно стихал. Из середины комнаты пробивался сиплый голос Гали Лени:
– Короче, ребят, я на самом деле очень благодарна всем вам. Особенно тем, кто приходил на концерты, покупал диски, качал мои альбомы, донатил на стримах – без вас я бы так и моталась по съёмным квартирам. А сейчас вот – собственная хата. Всё благодаря вам, – затем на момент повисла тишина, что стало слышно дыхание.
Узловатые Галины пальцы кончиками своими коснулись струн. Завибрировал воздух, завибрировало пахнущее смолой пространство между деками. Завибрировал хриплый Галин голос. Галя запела какую-то свою странную песню – Юле отчего-то было скучно слушать, несмотря на царящую атмосферу. (Почтальоны страдают с похмелья и теряют почтальонские сумки). Мелихову тоже было скучно слушать: он отвлёкся от разговора с Гриней, отвернулся и приник к горлышку неизвестно откуда взявшейся бутылки пива. Юле было приятно смотреть на Гриню, и она с нетерпением ждала, когда же он с нею, наконец, заговорит. А он только как будто дразнил её: лишь поглядывал в её сторону и молча улыбался. Протянул руку, кончиками пальцев осторожно коснулся Юлиной руки. Юля вздрогнула – сердце пропустило удар, дыхание перехватило – и придвинулась поближе, жадно вцепилась пальцами в тёплую плоть. Как ополоумевшая. Гриня склонился к ней и спросил шёпотом:
– Ты до этого бывала когда-нибудь на кваг'тиг'никах?
– Нуууу, – озадаченно протянула Юля, – разве что пела со Светкой под гитару, – и тут же что-то вспомнила, подалась корпусом к так удачно вошедшей как раз в этот момент обратно Светке (Мелихов спрятал бутылку пива). – Светк! Ты, кажется, что-то спросить хотела.
Светка встрепенулась, как ударенная молнией, и полезла в задний карман брюк.
– Ромыч, – с плохо прикрытым волнением обратилась она к Мелихову, – ты же ведь куришь, да?
– Ну да, так, – отозвался тот и насторожился: – Это к чему сейчас?
Светка встала, запустила обе руки в задние карманы брюк и кивнула в сторону выхода на балкон.
– Пойдём покурим? – предложила она.
– Пойдём, – несколько растерянно повёл плечами Мелихов.
Разговаривая со Светкой, он говорил как будто куда-то в сторону – немного повернул голову: кажется, так его собеседница не должна почуять запаха пива.
Они вышли на балкон – и их обдало влажным холодом. Город тонул в сером сыром тумане, светился мокрым асфальтом и мокрыми крышами. В тумане – тяжёлом, седом, серебрящемся завтрашней росой или инеем, – растворялась табачная взвесь, более бледная и более тяжёлая: чей-то силуэт опёрся на балконную решётку и выпускал из приоткрытых губ и ноздрей облака табачного дыма.
Мелихов остановился. Отпрянул. Воскликнул:
– Роза?!
Силуэт во тьме вздрогнул, отшатнулся – и смуглое лицо озарил золотистый свет, теплившийся за оконным стеклом.
Ромыч нахмурился – рассерженный старший братец – но рыбьи глаза его по-прежнему ничего не выражали. Сестра смотрела на него несколько ошарашенно.
С несколько секунд они просто молча глядели друг на друга, а молчание их было тяжёлое и напряжённое, так что Светка почувствовала себя лишней (тоже).
Зажатая между пальцами Розы сигарета дымилась, медленно обрастала чешуёй пепла. Ромыч направился к ней, остановился за пару шагов, скрестил руки на груди и строго обратился, потрясая горлом серую мглу:
– Я тебе что говорил?
– Что? – дёрнула бровями Роза.
– Ро-о-оза! – на выдохе протянул Мелихов. – Вот, знаешь, у нас вчера мужика вскрывали. Ему где-то лет пятьдесят пять было. Вроде, и не старый – а лёгкие просто в фарш. Это потому, что курил всю жизнь!
Роза закатила глаза, раздражённо замотала головой. Светке послышалось, она даже рыкнула.
– Вот именно – что всю жизнь, – возразила Роза. – Да и вообще – ты же сам тоже куришь, не тебе меня судить.
– Ну так масштабы потребления табака всё равно не сопоставимы, – не растерялся Ромыч, но потом махнул рукой, – Ну тебя, – и обратился, наконец, к Светке: – Извини, Свет. Пожалуйста.
– Забей, – умильно улыбнулась та, отчего у неё на щеках, хоть это было не сильно заметно в слабом освещении, появились ямочки и проявились складки подсохшей тональной основы. – Это даже очень мило!
– Что?
– Что ты так заботишься о своей сестрёнке. А вообще, Роз, курить правда надо поменьше. Бросать тяжело, особенно девушкам, но так вышло, что именно девушкам это чаще нужно.
– В смысле? – не поняла Роза.
Света немного смутилась. Она всё понимала, и ей не хотелось бы выглядеть занудой или моралисткой в глазах Роминой младшей сестры – но поскольку она уже начала говорить, надо продолжить. Надо быть очень осторожной.
– Наверное, да, ты ещё не задумываешься об этом – да оно и не надо пока... Просто, вдруг, ты захочешь детей? Ну, когда-нибудь... Тогда надо, чтобы и беременность легко прошла, и чтобы ребёнок здоровенький родился, – а для этого надо своё здоровье беречь, – попыталась пояснить Светка.
Господи, никогда бы не подумала, что буду такое говорить! Роза достаточно взрослая для того, чтобы самостоятельно принимать решения – но, с другой стороны, я как будто не помню, какой отшибленной на всю голову была сама в четырнадцать-семнадцать лет! В это время точно не хочется думать о «радостях» материнства, хочется веселиться, вместе с друзьями творить какие-то безумные вещи и, может быть, найти мальчика, который будет тебя любить.
Да и сейчас, в двадцать три года, я понимаю, что вовсе не обязана беременеть и рожать только потому, что имею матку. Никто не обязан – и на то есть много-много причин. Во-первых, люди хоть и животные, но от последних мы всё равно отличаемся тем, что имеем разум. Мы можем гораздо больше, чем плодиться и размножаться, мы умеем изменять мир вокруг себя – и мужчины, и женщины. Существует множество способов улучшить мир, не обязательно плодить детей (ведь их ещё надо и вырастить достойными людьми).
Во-вторых, если кто-то будет диктовать мне, что делать – в конце концов, я лучше знаю, как распоряжаться своим телом. Я живу в нём всю жизнь, другого не дано. Моё тело – единственная моя собственность, я получила его при рождении и от рождения имею все права распоряжаться всеми его ресурсами самостоятельно и так, как сама сочту необходимым. Если мне хватает сил на изучение медицины – то почему я не должна заниматься этим? почему я должна тратить эти силы на вынашивание, рождение и воспитание детей только потому, что кто-то считает, будто бы я обязана, уже родившись с вагиной?
Всё «я», да «я», да «я»...
Чуть поодаль от Светки растерянный Мелихов смотрел в дождь с балкона. Его сестра стояла, отвернувшись и наклонив голову, крутила в руках тлеющую сигарету – не решаясь, докурить, нет ли. Над их головами плыли дым и молчание. Мелихов то ковырял ногтем отколупывающуюся краску с балконной решётки, то подушечками пальцев левой руки постукивал по правому запястью.
Светка бездумно полезла в карман пальто, где лежала пачка сигарет. Странно вышло: они пришли сюда покурить, а в итоге разговорились о вреде курения. Теперь, ещё не достав сигарету, Света уже чувствовала лёгкое головокружение – от всего этого молчания. Следующей стадией окажется безумие.
Неправильно? лицемерно?..
– Неловко, что так получилось, – тихо обратился Мелихов к Светке.
Роза бросила затухший бычок в темноту, шипящую дождём. Ромыч даже не взглянул ей вслед – а достал из пачки сигарету и прикурил.
– Каждый новый, и новый, и новый день – вновь поражаться своей нелепости... – задумчиво пробормотал он, почти не размыкая губ.
– Жизнь, – кивнула Светка.
На фильтре её сигареты слегка отпечатались прожилки алой бордовой помады.
Ромыч резко повернул голову.
– Да тебе-то что – жизненно?!
– А ты что, наивно полагаешь, что у меня всё прямо, как у людей? – не без нотки ехидства произнесла Светка, приподняв красиво обрисованную бровь.
– А что – нет?
Она вздохнула.
Кольца сизоватого дыма.
– Не-а. Ты ж меня мало знаешь, – засмеялась. – Знаешь, а я вот однажды с ребятами на сталк ходила – а там кошка на дерево залезла и не может слезть. А я ж добрая душа – ну, и полезла её снимать! Вот только кошку спустила – а сама сижу, понимаю: слезть никак...
Крупные губы Мелихова подёрнулись улыбкой, но глаза, как и всегда, ничего не выразили, отчего показалось, будто ему вовсе не интересно. И сказал он как-то сухо:
– Бывает, – почему Светка сочла, что ей следовало бы ещё помолчать.
Она ошиблась.
– Что ещё расскажешь? – ожил Ромыч.
– Ну а что тебе интересно?
– Всё.
– То, что я разговариваю с котом, и он мне отвечает – пойдёт?
– Вполне, – передёрнул Мелихов плечами, но, кажется, особо не удивился, задумался на секунду. – Кажется, ты хотела что-то?
Светка вспомнила, запустила руку в карман, извлекла оттуда злосчастную записную книжку. Вынеся её на свет, когда кожаный начал переплёт глянцевито поблёскивать, Света спросила:
– Ты не знаешь, чьё это может быть?
Ромыч потянулся к записной книжечке, попросил дать сюда. Вдумчиво пролистнул. Освещение было слабое, красило страницы желтовато-лимонным – но Ромычу было достаточно, чтобы узнать почерк (даже если и сложно было разобрать, что там написано). Он всё знал – знал, откуда у его собеседницы эта вещица, как знал и то, кому она на самом деле принадлежит – и испугался.
Нет, он бы очень хотел доверять Светке (на самом деле, хотел бы доверять всем), но не мог. Он так много знал обо всех петербуржцах, что все должны были бояться его, но выходило так, что это он боялся всех. Знал он и о Светке – слишком много. Знал ещё до того момента, как увидел над собой её глаза. Горько, нечестно – но приходилось играть, как будто бы он нор-маль-ный. Благо, он уже вжился в эту роль.
Он и спросил настороженно:
– Откуда у тебя это?
Светка вновь вздохнула – шумно. Склонила голову.
– Скажем так, нашла. На трамвайном заводе.
– Как? – продолжил выпытывать Мелихов, подобно строгому дознавателю.
– Неважно, – пыталась уйти от разговора Светка.
Мелихов всё знал на самом деле – потому и перестал допытываться. С другой стороны, ему было интересно: а знала ли Светка? знала ли она о существовании потустороннего Санкт-Петербурга? знала ли она о том, что не только люди населяют этот город?..
– Я знаю, кому это принадлежит, – наконец, проговорил Ромыч.
– Кому же? – встрепенулась Светка.
Ромыч как будто бы не услышал её реплику.
– Я передам.
– Его родственникам?! – с какой-то надеждой в голосе спросила его собеседница, но Ромыч помотал головой.
– Зачем – родственникам? Думаете, его нет в живых?
Светка обратила к нему непонимающий и ошарашенный взгляд. Ей сделалось страшно. Ей хотелось бежать отсюда – как можно дальше от человека с глазами дохлой рыбины. Память её возрождала из своих глубин те моменты, когда несколько лет назад Юля начала работать в морге (всех удивило, что её взяли в первый) и каждый день жаловалась на то, как её напрягает странный парень с ничего не выражающими глазами. Светка сначала посмеивалась над нею – тогда. Теперь прекрасно всё понимала, и её саму напрягал этот человек.
– Он жив! – воскликнул Мелихов.
Светка отпрянула.
– Как?! Я же своими глазами видела, как он прыгнул в ту трубу!
Всё это крайне подозрительно.
– Тсссс, – Мелихов загадочным жестом поднёс указательный палец к крупным губам. – А не то нас услышат, – и улыбнулся.
Пауза.
– Тут холодно, – внезапно бросила Светка, затушила сигарету и, запахнув пальто, поспешила оставить Ромыча одного.
Так внезапно.
Одинокий – Ромыч остался стоять на балконе. Поэтичный нахохлившийся силуэт в промокшем насквозь плаще.
Вот как – всё закончилось, так и не начавшись. Постоянно. Всегда один – безумный, странный, никому не нужный урод, в полночь забредший гость от которого обязательно отшатнётся назад. Он знает слишком много – достаточно для того, чтобы отпугнуть или свести с ума любого (любую), как бы он ни пытался казаться нормальным.
Вот он натянет на себя личину нормальности – и что с того? Даже пытаться не стоит: рано или поздно сжатая тьма под давлением обязательно попрёт наружу...
Тьма, разбавленная электрическим светом, протянувшим тонкие щупальца лучей, нависла над Питером.
Чертыхнулся в темноту. Спрятал записную книжку во внутренний карман. Сорвался с места (мрачная-мрачная крылатая тень).
****
Когда Юля заметила выражение лица вернувшейся с балкона Светки, то буквально подскочила на месте: от её подруги разило смесью волнения, страха, непонимания и исступления.
– Что произошло?! – обеспокоенно спросила Юля, – и где Ромыч?..
– Сейчас придёт, – резко севшим голосом отозвалась Светка, плюхнувшись на стул.
– Что такое? – подключился сидевший рядом с Юлей Смирнов, но Светка лишь бессильно отмахнулась:
– Ничего.
Смирнов откинулся на спинку стула и понимающе закивал. Светка сидела, подперев голову, а Юля не сводила с неё глаз – молчаливый вопрос во взгляде. Всё это изрядно пугало, но единственное, что было понятно: никто ничего не понимал. Это непонимание раскидывало, разбрасывало троих друг от друга, как взрывная волна, и делало совершенно чужими едва познакомившихся людей.
Камерное непонимание отгораживало их и от веселья снаружи...
Тут появился Ромыч. Мрачный.
Вторгся в их молчаливое разрозненное одиночество чёрной иглой. Остановился. Поник. Плечи его приподнялись в тяжёлом вздохе – и он заговорил:
– Я тут подумал... Гриня, – обратился он к Смирнову, вынимая из кармана записную книжку в кожаном переплёте, – вот эту вещицу я получил от Светы. Это же твоё?
– Моё.
В полулунных глазах Светки всплеснуло удивление. Смирнов воззрился на неё не менее удивлёнными (Юля на секунду ощутила жгучую ревность, потому что он отвёл глаза и смотрел на её подругу) глазами и поинтересовался:
– Где ты её взяла?
Нижняя губа в стёршейся красной помаде дёрнулась – Светка набрала в лёгкие воздуха, чтобы всё рассказать. Юля попыталась её опередить. Юле хотелось не быть чужой и сказать что-нибудь Смирнову, чтобы тот обратил на неё внимание: ей было мало тех разговоров за сегодня, когда они оставались вдвоём.
– Света сказала, – внезапно ответствовал Мелихов, – что подобрала твою записную книжку на трамвайном заводе. Ещё она видела, как ты там в трубу сиганул, и думала, что ты погиб. Давай расскажем правду?
Света задрожала, схватилась за голову, взъерошила жёсткие волосы. Рядом неподвижно сидела Юля – в состоянии, приближенным к кататоническому ступору, и то ли вопросительно, то ли бездумно смотрела на застывших напротив Смирнова и Мелихова. Обе, казалось, рисковали в одно мгновение соскочить с ума – и горевшее кругом веселье лишь подталкивало их к обрыву.
– Оуууу, что происходи-и-и-ит?! – взвыла Светка.
– Что происходит? – вторила Юля одними губами, в упор глядя на Смирнова.
Музыка.
Запах еды и перегара.
Мельтешащие люди.
Дикая карусель инфернального бала-маскарада.
Кто ты, маска?!
Смирнов опустил голову, уткнулся острым подбородком прямо во впадину у основания шеи. Покусывает губы. Похрустывает костяшками пальцев.
Озирается из-под густых бровей – настороженно. Время вокруг него замедляется, замедляется, замедляется...
Юля дышит открытым ртом – как собачонка. Юле не хватает воздуха. Ей страшно смотреть на него-такого. Она хочет, чтобы другой-он взял её за руку или приобнял за плечи: тогда им обоим будет не так страшно смотреть в эту холодную бездну метаний и неизвестности.
Всё прервалось, когда Смирнов в отчаянии стукнул себя ладонями по коленкам.
– Что ж! Мы почти только познакомились – а у нас уже появляются совместные тайны... Я г'асскажу.
Юля нетерпеливо подалась вперёд, не сводя с него глаз. Светка чуть приподняла голову.
– Не сочтите нас безумцами, – начал Смирнов, метнув взгяд в сторону Мелихова, а затем обвёл рукой комнату, в которой они сидели, – но то, что мы можем видеть – это только часть того, что существует на самом деле. Пг'остг'анство многослойно, у всего есть иная стог'она, куда можно попасть, если знать лазы. И тогда, на забг'ошенном тг'амвайном заводе, я и нашёл такой лаз в потустог'онний Питег'.
– Потусторонний? – переспросила Юля (она вся дрожала, ей стало ещё непонятнее).
Смирнов склонил в кивке голову.
– Я ничего не понимаю! – категорично отрезала Светка. – Быть такого не может! – из-за чего большие губы стоявшего рядом Мелихова сложились в едва приметную улыбку.
– И это говорит девушка, которую дома ждёт говорящий кот? – напомнил он, – и которой снятся сны, что и не сны вовсе?
Его слова лишь сильнее взбесили и без того вскипятившуюся Светку – и она пошла в контратаку:
– И?! И как это связано?! Ааа, что за ересь!
– Напрямую, – отозвался Мелихов.
– Нет! – зло парировала Светка (из-за резко опустившейся лавины эмоций она полностью перестала себя контролировать. – Как ты себе это представляешь? как, твою мать, может быть связан какой-то там потусторонний Питер и Ян? как многослойное пространство может быть связано с даром моей бабушки?! Я не понимаю!
– Света, успокойся, – шепнула Юля.
Светка зарылась лицом в ладони.
– Ёбаный трэш...
Смирнов услышал, развёл руками, улыбнулся – как будто один только он и был повинен во всех перепитиях мироустройства. Светка настороженно зыркнула на него, затем сорвалась с места.
– Пойду покурю.
Ромыч рванулся за ней.
Юля вновь осталась со Смирновым один на один – если не брать в расчёт гостей Гали Лени, занятых своим весельем и не обращавших на них никакого внимания.
– Давно не слышала, чтобы Светка материлась...
– Зато чётко и ёмко, – легкомысленно передёрнул Смирнов плечами.
– Это да, – ухмыльнулась Юля. – Она вообще так спокойная обычно... Послушай, а это что, серьёзно всё так? потусторонний Питер там?..
Смирнов кивнул:
– Да, всё именно так и есть, – и восторженная Юля воскликнула:
– Потрясающе! И ты получишь за это Нобелевскую премию?
Смирнов потряс головой, как болванчик, из стороны в сторону, лукаво улыбнулся, но затем на секунду замер. Следующее действие его было неожиданно, но тем не менее очаровательно: он потянулся к Юле и нежно сжал её пальцы. Юля вздрогнула, неслышно ахнула.
– Но если такая хог'ошая и милая девушка, как ты, Юля, полюбит меня, только если я получу Нобелевскую пг'емию, я сделаю это.
Волна тепла прокатилась от плеч по лопаткам, по спине. Дыхание замерло на секунду. И пока Юля не знала, что сказать, Смирнов смутился и быстро ретировался: отвернулся, провёл по лицу обеими руками, словно собрался выцарапать себе глаза, и невнятно рыкнул. По крайней мере, Юле так послышалось.
– Оох, извини, – проговорил Смирнов. – Вино в голову удаг'ило... Извини.
Юля попыталась улыбнуться, успокоить: ничего страшного... Вместо этого после недолгой паузы поинтересовалась осторожно:
– А вот если бы я тебя любила просто так?..
Смирнов отнял руки от лица, воззрился на неё. Секунда – он уже подаёт ей руку.
– Это должно было быть не так!
– А как?
В бериллово-бирюзовых глазах зажглись озорные огоньки. Он подхватил Юлю за руку, утянул в прихожую, откуда – в подъезд, вверх по лестнице, к чердаку. По дороге вопрос: боишься высоты? – нет! предупреждение: там прохладно и скользко – зато красиво!
Матово-зелёные стены – как слой вековой пыли на роскошной парадной.
Они на крыше.
Ветер. Ночь. Высоко. Выше – лишь фиолетовое небо в сероватых клочьях туч. До горизонта, за горизонт простирается неспящий город – взвесь электрического света в темноте. Он слеп. Он ослепляет. Окинуть его взглядом – и перехватит дыхание.
А город тихо шумит и испускает в небо окислоуглеродную копоть.
Смирнов придерживает Юлю за плечо. Крыша чуть скользит, по ней скатывается оставшаяся после дождя влага. Город дышит в лицо прохладой – и Юля зачарованно закрывает глаза и жмётся к стоящему рядом Смирнову, сжимает его тёплую руку. То, что она ожидает услышать, для неё сродни истинному волшебству...
Ветер треплет розовые волосы.
Смирнов склоняется к Юле и шепчет:
– Я люблю тебя.
Юля распахнула глаза, но, как слепая, вытянула перед собой обе руки. Ей казалось, ноги подкосятся – и она полетит вниз, в подсвеченную безразличными окнами ночь, так и не сказав, что тоже его любит... Ничего не сказав.
Впрочем, может, и не стоит ничего говорить?
Стоит приникнуть к нему, объять обеими руками крепкую спину и прижать к себе. Смирнов, конечно же, совсем не будет против.
Он даже сильнее прижал её к себе, склонил голову и заглянул в самые глаза. Юля улыбнулась, глядя на его лицо над собой, наполовину скрытое темнотой.
Внезапно – Смирнов отстранился, замер, глядя куда-то вдаль. Юлиных плеч, однако, он всё равно не отпускал.
– Пг'ости, я тебе совг'ал...
– Что?! – отшатнулась Юля. – В смысле?!
Жестокая шутка.
Смирнов ужаснулся: Юля поняла всё не так. Он взглянул на неё виновато – а она отвернулась и смотрит в другую сторону. Сейчас уйдёт.
Уже делает шаг...
Смирнов бросился к ней, вцепился в локоть.
– Постой! Не уходи! – на выдохе воскликнул он, коснулся своего лба кончиками длинных пальцев. – Пг'авда, извини, мне стоило бы меньше пить...
– Это точно, – огрызнулась Юля, пытаясь вырваться из его хватки, но Смирнов не выпускал, продолжая:
– Я действительно люблю тебя. Я совг'ал в дг'угом, я не договог'ил до конца... Мы не договог'или до конца... А, что ж это я тебя мучаю?! Юленька, – тут же он сам отстранился, глядя куда-то в сторону, как если бы ему срочно надо было бежать, – дело в том, что я не совсем человек...
– Это как? – не поняла Юля.
Смирнов растерянно потупился.
– Даже не знаю, как бы это объяснить, сказать честно... – промямлил он, как вдруг – рванул Юлю к себе, крепко прижал обеими руками, шепнул: – Ничего не бойся, – и сорвался с места.
Ледяной поток сначала ударил в лица, затем обрушился на головы – и от страха и неожиданности Юля зажмурила глаза. Под ногами она вовсе не ощущала тверди, и сердце сжималось оттого, что сейчас придётся рухнуть в густую темноту, замаскировавшую далёкий чёрный асфальт. Юля ещё плотнее прильнула к Смирнову, с дрожью богохульницы думая о том, что он страшный безумец. Тем не менее, если умереть – то хотя бы вместе.
Но вот – всё тело объял небывалый покой и лёгкость. Может быть, она не заметила просто, как сломались её кости, ударившись об асфальт? Бред. Она видела спрыгнувших с крыш – собственными глазами. Живого места нет.
Болевой шок?
Околосмертный опыт – по словам переживших – тяжёлый...
Она ещё умудряется думать.
Утешает – она всё ещё ощущает руки Григория. Ощущает – его, близко. Ноги тяжелеют, голова кружится. Странное, непривычное, но очень приятное ощущение... Можно открыть глаза – говорит Григорий, ещё добавляет спокойным тоном:
– Расслабься, – Юля ощущает, что руки его (тёплые, через плюшевую шубку чувствуется), сильнее сжимают её плечи. – Ты что так напг'яжена?..
Юля дрожит от холода и оттого, что страшно.
Юля открыла глаза.
Открывшаяся её взору картина – от такого захватывает дух: горизонт исчез, растворившись в темноте, и небо и землю стало можно различить лишь по тому, что по земле сияет россыпь румяных огней... Под ногами у Юли чернела бездна двора-колодца.
Она вцепилась обеими руками в лацканы пальто объявшего её Смирнова, подтянулась к его уху и шепнула:
– Сумасшествие!
– Чистое сумасшествие, – согласился Смирнов.
Я забыла, как дышать...
Иисус ходил по воде.
Смирнов оттолкнулся ногой от воздуха, несмотря на то, что это и невозможно, – и они оба взвились ввысь, в самый зенит, усыпанный изумрудным крошевом звёзд. Желтовато-фиолетовый купол неба – и звёзды подобны удаляющимся искрами фейерверка. Смирнова и Юлю тянет земля. Они рухнут вниз, как будто бы и не было упоительных минут победы не-человека над гравитацией.
У них под ногами ударил металлический гром – это крыша соседнего дома.
– Осторожно, не поскользнись, – предупреждает Смирнов, всё не выпуская Юлю из объятий.
Юля отдышалась. Подняла голову, чтоб ещё раз взглянуть на Смирнова (она всё не могла поверить в реальность происходящего и очень боялась проснуться). Смирнов склонил к ней улыбающееся лицо. Глаза его в темноте сияли, как звёзды в небе.
Лучистая проекция звёзд...
Тёплые и мягкие кончики пальцев нежно коснулись Юлиных скул, скользнули к подбородку. У неё в этот момент, как от холода, слегка свело зубы от таких необыкновенно нежных прикосновений. Она чувствовала, с каким трепетом, как бережно дотрагивается до её кожи Григорий Смирнов – как будто бы сам не до конца верит, как будто она есть сама хрупкость. Он наощупь в темноте изучает черты её лица, чтобы сырая ночь, вздыхающая шумом далёких радиусов и автострад, шепнула:
– Ты прекрасна.
– Спасибо, – смутилась Юля, зардевшись, опустила голову и стала рассматривать влажный металл под ногами, отражающий свет фонарей. Одной рукой, тем не менее, не отпустившей лацкана его пальто, она чуть притянула Григория к себе, чтобы сказать: – Я люблю тебя. Прямо с первого взгляда полюбила – как увидела в метро!
Он коснулся её руки, что вцепилась в плотную материю, затем провёл по взъерошенным ветром розовым волосам, от которых исходил сладковатый персиковый аромат. Обратил внимание: из приоткрытых Юлиных губ (таких нереально манящих, от природы пухлых и аккуратно очерченных) вырывался пар. Юля уже продрогла в своей плюшевой шубке.
Что же ты ждёшь? поцелуй меня...
Он склонился к Юле, опустил веки – а Юля ощутила его тепло на своих губах. Холодный кончик носа скользнул по щеке. Губы Смирнова – нежные, мягкие, тёпло-влажные.
Она прижалась к нему плотнее и не собиралась отпускать, только лишь сладко и страстно целовать. Он – тоже. Хотели быть ещё ближе. Может – освободиться от лишних преград (Юля так вцеплялась в грубый войлок пальто на спине Смирнова, как будто хотела его разорвать). У неё напряжённо дрожали щиколотки, потому что она подтянулась на носках: Смирнов был очень высокий – и она придерживалась за него, чтобы не упасть.
Если падать – то вместе. В холодную влажную темноту. Навсегда.
Смирнов оторвался от её губ на мгновение, чтобы прошептать восхищённо:
– Ты прекрасная... самая прекрасная...
В груди Юли взорвалось теплом и растеклось по всему телу, до кончиков пальцев рук и ног. Не раз и не два – но множество, множество, множество раз ей доводилось слышать эти слова из уст разных мужчин, однако никогда ещё не отдавались они такими необычайно головокружительными ощущениями.
Ветер завывал всё так же протяжно, носил шелест дорог и задувал на чердак. Смирнов подал Юле руку. В другой он держал телефон с включённым фонариком. Ореол слепяще-белых лучей, чуть синеватых по краям... Прежде чем ступить на расшатанную деревянную лесенку из трёх ступенек, Юля остановилась ненадолго, обернулась, чтобы ещё раз взглянуть на магически сияющий электричеством город и проявляющиеся над ним в небе точечки звёзд, а затем поинтересовалась:
– Если вселенная устроена так, как ты рассказал, то, наверное, существует и какой-то загробный мир?..
«Правильно люди говорят: жизнь прожить – не поле перейти, – размышляла тем временем Светка, одиноко стоя на балконе и выпуская из приоткрытых губ и ноздрей густые белёсые кольца табачного дыма, смешанного с тёплой влагой. – Я повела себя как долбанная истеричка: не дослушала до конца Гриню, поставила Юльку в неловкое положение и наверняка расстроила Ромыча. Они ж мне, считай, тайну мироздания доверили – а я?.. Всего-то надо было – что собраться. Неужели, меня ещё может что-то удивить?» – и горько ухмыльнулась, но в глазах всё равно дрожали непослушные слёзы. Поглощённая своими раздумьями, она не обращала внимания на стоящего рядом Ромыча. Тот же не смел тревожить её.
Только, случайно заметив его ссутуленный силуэт, Светка сказала:
– Прости меня. Мне так стыдно, что я веду себя как истеричка...
– Ничего страшного, – попытался успокоить Ромыч, пожёвывая фильтр сигареты и отстранённо глядя на прожигавшие темноту окна соседних домов. Подушечки пальцев его вновь вдумчиво вколачивались в запястье другой руки. – Представь, что весь мир – это цирк. Вот так. На голове стой, пляши и веди себя, как дурак...