Заводь. Предтеча

Надежда имела какой-то необъяснимый страх метро, поэтому куда нужно всегда добиралась на наземном транспорте или такси. На такси она доехала и на Каменный остров, где у неё был назначен сеанс: намедни позвонила какая-то женщина и попросила за приличную сумму провести курс на дому. Всё выглядело так, как будто был какой-то подвох, однако Надежда согласилась – не столько ради денег, сколько ради интереса. Её интриговала личность таинственной клиентки, вызвавшей психолога на приём на Каменный остров.

Из окна такси Надежда смотрела на высокие заборы, которыми порос, ощерился Каменный остров. Петляющие улочки и проезды превратились в коридоры.

– Приехали, – пробормотал таксист, останавливая машину возле деревянных ворот, выкрашенных в бордовый.

Она расплатилась, поблагодарила шофёра и вышла. За спиной её зашелестели шины по сухому асфальту. Такси отъехало. Надежда подняла голову и взглянула вверх. Край забора был оторочен голыми ветками деревьев, а за ними, дальше, виднелась двускатная крыша, нагромождение башенок и чёрные флюгеры. Надежда как будто бы и улыбнулась, чуть приподняла уголки губ: дом за высоким забором напоминал ей о детстве тем, что походил на сказочный замок.

У калитки под небольшим козырьком серебрилась круглая выпуклая кнопка – звонок. Надежда помешкала, ещё раз взглянула на башенки за забором и решилась нажать на кнопку.

– Кто там? – послышался приятный молодой голос – после недолгого сигнала.

– Надежда Макарова, психолог.

– Психолог? Проходите. Маргарита Юстиниановна вас ждёт, – и сигнал открытия калитки.

Надежда прошла на участок и ненадолго остановилась, чтобы оглядеться. Газон с желтеющей травой, сверху укрытой ковром палой листвы. Старые яблони с узловатыми кривыми стволами протяжно и мученически скрипят, сгибаемые ветром. Изнутри Надежду согрело внезапно разбуженное чувство тёплой ностальгии: она прекрасно знала, что за заборами таятся самые удивительные миры.

А огромный дом перед нею предстал уже не сказочным замком, а избушкой бабы Яги – и пусть стоит она к лесу задом, а к гостю передом. Дом с двускатной крышей – деревянный, весь в кружеве искусной резьбы. За домом высились круглые, четырёхугольные, восьмиугольные башенки – деревянные, кирпичные, оштукатуренные, с выложенной цветной мозаикой стенами.

Странный дом...

Стоя на крыльце под фонарём в стиле ар-деко, Надежда попыталась представить, как может выглядеть хозяйка этого дома – Маргарита Юстиниановна. Наверное, она должна быть похожа на Таню-Халамидницу из Интерната. А что, если Таня никуда и не уходила вовсе, а просто сменила имя и переехала сюда, построила этот дом? Надежде подумалось, в Таниных волосах оттенка тёмного шоколада появились проседи, по лицу начинают расползаться морщинки, а ещё она непременно должна начать носить очки.

Вопреки всем ожиданиям дверь открыла миниатюрная девушка в кружевном переднике. Взглянув ей в лицо, Надежда увидела, что бледные веки девушки плотно сомкнуты.

Слепая.

– Здравствуйте, – поздоровалась девушка тем самым голосом, который Надежда слышала из домофона. – Меня зовут Лукерья. Я провожу вас к Маргарите Юстиниановне. Разденьтесь, – Надежда сняла куртку. – Пойдёмте.

Надежда послушно проследовала за нею вверх по лестнице, поражаюсь тому, как хорошо слепая ориентируется в этом огромном доме.

А дом – он изнутри походит на старинный викторианский особняк, вовсе диссонирует с экстерьером.

Кто же хозяйка этого странного дома? кто есть эта загадочная Маргарита Юстиниановна?..

На втором этаже – мрачный коридор. Терракотово-золотистые обои. Картины в резных рамах. Слепая девушка шла – уверенно. Надежда смотрела на струящиеся по её спине волосы, доже во мраке коридора отсвечивающие рыжиной. Эти волосы как будто освещали путь, когда самой их обладательнице свет не был нужен. Надежда же всматривалась в очертания рам на стенах, следила за тем, как тени шли за нею по пятам, а сама всё недоумевала: кому понадобилось брать в прислугу слепую?

Приоткрытая дверь, из-за которой доносится какой-то шум: выстрелы, крики, визг тормозов. Надежда осторожно заглянула и увидела за дверью громоздкий старый телевизор, а перед ним, подобно римскому патрицию, на классицистской оттоманке возлежал молодой человек с пламенной шевелюрой. В руке его поблёскивал изогнутый клинок болина, вонзённый в надкусанное зелёное яблоко.

«Хозяева – виккане?» – удивилась Надежда.

Лукерья остановилась у приоткрытой двери, чтобы сделать молодому человеку замечание:

– Феликс, убавь громкость, – а затем обратилась и к остановившийся у неё за спиной Надежде, не оборачивая к ней лица. – Это Феликс. Брат Маргариты Юстиниановны.

Молодой человек в комнате потянулся к пульту от телевизора и, сбавляя громкость, спросил слепую Лукерью:

– Луш, это психолог пришёл?

– Да, – ответила ему та. – Пойдёмте, Надежда.

Слепая горничная Лукерья провела Надежду прямо по коридору – в комнату, обставленную всё в том же викторианском стиле, где за массивным круглым столом сидела женщина в атласном тёмно-синем халате. По тому, как она постукивала глянцевито-бордовым ноготком по полировке, как левой рукой она то и дело трепала густые рыжие локоны, Надежда поняла: хозяйка сильно напряжена.

Когда горничная представила Надежду, хозяйка дома привстала, взволнованно глядя в сторону вошедших.

– Ах, это вы! – растерянно проговорила она, откинув завитую рыжую прядь с лица. – Я – Маргарита.

Надежда отпрянула: перед нею стояла сама меццо-сопрано Мариинского театра Маргарита Дункель собственной персоной! Когда ещё можно увидеть перед собой диву Мариинского в домашнем халате?

– Проходите, Надежда Константиновна, – пригласила гостью Маргарита, – присаживайтесь.

Лукерья поклонилась осторожно и покинула комнату. За нею закрылась дверь. Надежда села за стол напротив хозяйки дома и расположила на коленях сумочку.

– Меня зовут Надежда.

– Очень приятно, – улыбнулась Маргарита – и улыбнулась загадочно, болезненно, как будто бы сейчас скажет те самые слова, которые однажды произнесла несчастная юная девушка: «Надеяться – мне нравится это слово».

Маргарита – удивительно утончённая. Наверно, да, так и полагается оперной диве, но это ничуть не убавляет вопросов. Единственное, теперь стало ясно, почему Маргарита договорилась о том, чтобы приём проходил исключительно на дому: никто не должен знать, что оперная дива обращается к психологу.

Маргарита Дункель – она, пожалуй, одна из самых загадочных личностей оперной сцены. На подмостках её можно видеть в образах Кармен, Любаши, Дорабеллы, но какая она в жизни, не известно никому. И дело здесь отнюдь не в том, что блистательная дива Мариинского так скромна, но в том, что у неё действительно были свои тайны...

Надежда рассматривала интерьер комнаты: викторианская строгость. Светлые ситцевые обои, строго симметричные книжные шкафы тёмного дерева с резьбой... Слепая горничная, подававшая чай в чашках в кобальтовую сетку, – и та профилем своим походила на музу прерафаэлита. Затем она на мгновение взглянула на свою юбку-карандаш, имевшую ровно тот же оттенок, что и атласный халат на хозяйке. Юбку эту она надела под шелковистую синтетическую блузку бежевого цвета с крупными тёмно-синими цветами...

Хозяйка дома в лоснящемся тёмно-синем халате приподнимает за ручку чашечку в кобальтовую сетку и, прежде чем Надежда успевает задать свой дежурный вопрос, заговаривает:

– Для начала, я хотела бы убедиться, что все наши беседы будут строго конфиденциальны, – и говорит она так же, как в викторианских романах. – Мне рекомендовали вас как профессионала своего дела, и я рассчитываю на вас. Информация об этих визитах не должна ни в коем случае просочиться в прессу.

– Я обещаю, – кивнула Надежда, – что всё будет строго конфиденциально. Вся информация, которую я получаю от клиентов, остаётся только между нами. Что ж, мы можем начать? Что заставило вас обратиться к психологу, Маргарита?

По белому лицу Маргариты скользнула тень стыдливой улыбки, а щёки налились горячим румянцем. Она вновь запустила руку в рыжие кудри, взъерошила волосы и дёрнулась так, как будто по телу её пропустили электрический разряд, а затем отвела зелёные глаза в сторону.

– Это может показаться очень глупым и смешным, – замялась она.

Надежда смотрела пристально, выжидающе, заглядывала ей в лицо. Внешность Маргариты сквозила благородством, профиль – как профиль античного барельефа с классицистской камеи. Необычно было видеть детское смущение на лице Афины Паллады.

– Расскажите мне, – попросила Надежда.

Маргарита вновь потрясла копной рыжих волос.

– У меня был любимый мужчина, – вздохнув, начала она. – Мы познакомились с ним несколько лет назад, когда я оформляла сделку на покупку этого дома – с его отцом. Мы любили друг друга, он даже обещал на мне жениться...

– Что же случилось?

– Он разлюбил меня. Просто – разлюбил... Понимаете?! – воскликнула Маргарита, обхватив обеими руками голову, а голос её срывался.

Надежда коснулась рукой её предплечья. Жест этот должен был выражать поддержку, но могло показаться, Надежда просто хочет удостовериться в том, что перед нею действительно живая Маргарита Дункель. А Маргарита имела мягкую мраморно-белую кожу, источавшую тонкий пудренный аромат. При прикосновении к ней, казалось, этот аромат – а он как будто бы стал её естественным запахом – становился сильнее. Надежда вдыхала его, смотрела на Маргариту и думала: кто мог разлюбить такую женщину?

– Звучит очень глупо, – продолжала Маргарита, когда Надежда хотела ей что-то сказать, – но я влюбилась в него – влюбилась, как девчонка. И до сих пор его люблю.

– Вы можете сказать, – спросила Надежда, – за что любили этого человека?

Маргарита не подняла головы. Волосы её пылающей рыжины опали пышным водопадом, и завитки их в лучах дневного света отдавали медью.

– Я до сих пор его люблю! Такого человека, как он, я больше никогда не встречу, потому что он не простой мужчина. Это удивительной доброты человек, очень обаятельный, просто приятный... Мы с ним были во всех музеях, ходили на все концерты. Благодаря ему у меня появилось ещё больше интересных знакомых, потому что этот человек просто притягивал к себе людей тем, что источал доброту, всегда знал, о чём поговорить. Почти всегда.

Надежда слушала – и эта речь её поражала, поражала абсолютно всем. Задней мыслью, конечно, понимая, что оперные примадонны – точно такие же земные люди и точно так же способны на искренность, она всё ещё сомневалась, реально ли происходящее. Не отпускало чувство того, что что-то здесь очень странно, и присутствует во всём этом какая-то таинственная недосказанность. Сам дом, кажется, был увиден ею во сне, а хозяйка этого дома с исступлением в глазах рассказывает свою сумбурную историю – такую простую, но удивительно не складывающуюся с образом её самой. Надежда видела перед собою красивую женщину, которая просто не должна уметь долго любить, но которая вопреки всем стереотипам рассказывает такую обычную историю.

– Почему – почти? – в конце концов уточнила Надежда.

При вопросе этом губы Маргариты выгнулись горьким подобием улыбки – а собеседница её увидела напряжённый изгиб лука. Ответ – стрела:

– Ему стало не о чем со мной говорить. Все темы для разговоров были исчерпаны.

Так всегда и бывает. Вернее сказать, они исчерпали себя друг для друга. Только вот странно: почему эта женщина до сих пор любит? что, если это всего лишь иллюзия чувства? привычка? Как специалист, Надежда обязана найти ответы на все вопросы – иначе напрасно пришла сюда.

Она отпила остывший чай из забытой чашки, стараясь чашку придерживать осторожно, двумя пальцами за тонкую ручку.

– Скажите вот ещё что, – попросила она, – у вас были отношения с кем-то ещё после того, как вы с ним расстались?

– Да, были, – кивнула Маргарита, – но все – слишком непродолжительные.

Она просто одержима. Одержима одним этим человеком.

– Что ж, тогда, думаю, вам стоит попробовать возобновить отношения с ним, как-то поговорить, – заключила Надежда, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что говорит непростительно очевидную вещь.

– Вы пытались вернуться к нему?

– Пыталась! – воскликнула несчастная Маргарита и картинно запрокинула голову. – Пыталась, но всё время слышала одно и то же.

– И что он вам говорил?

– Он говорил, что ему со мной слишком тяжело; говорил, мы очень разные.

Надежда мучилась вопросом: кто – он? с кем обычно заводят романы оперные дивы? Наверное, это какой-нибудь лирический тенор, режиссёр-постановщик... нет, Маргарита сама сказала: это сын ювелира. Вероятно, он может быть даже моложе неё самой.

Надежда наклонила голову набок и осторожно задала следующий вопрос:

– А как вы сами думаете, он имеет основания так говорить?

Маргарита задумалась – и задумчивость её была тяжела. В выражении зелёных глаз плавало зыбкое, почти что незаметное чувство вины. Пока она думала, и нижняя губа её подрагивала, Надежда уже прочла ответ и в её взгляде, и в её лице. А её голова вновь бессильно упала на грудь, и медно-рыжие пряди рассыпались, и послышался усталый голос:

– Имеет... – после чего Маргарита изящным движением откинула с лица густые кудри. – Именно поэтому я и обратилась к вам. Мне рекомендовали вас как одного из лучших специалистов.

– Приятно, – скромно улыбнулась Надежда и подумала, что что-то не так: например, лучшие специалисты не живут в коммуналках, – но вряд ли прямо сейчас, за один сеанс я помогу вам во всём сразу разобраться. Для этого нам потребуется время.

– Я знаю.

– Хорошо. Так почему вы считаете, что он имеет основания так говорить?

– Потому что это чистая правда. Я была к нему слишком требовательна. Впрочем, не только к нему, но и, наверное, к его родственникам.

Его родственники – приятные, хотя и немного странные люди. Его отец, я говорила, ювелир, имеет частный бизнес, раньше преподавал, вроде бы. Его брат – юрист в крупной фирме. Сам он... учёный! – поведала Маргарита и, когда она завершала свой рассказ, последнее слово прозвучало с непередаваемой интонацией, как если бы это было больше, чем одно слово.

Никакого внятного ответа на вопрос она всё равно не дала. Единственное, что Надежда поняла точно, – это то, что её клиентка здесь вряд ли руководствовалась расчётом.

– Думаю, для того, чтобы лучше разобраться в ситуации, мне стоит побеседовать с вашим братом и, может, даже горничной, – подытожила Надежда, когда сеанс уже подходил к концу.

– Луша не горничная, – возразила Маргарита. – Она моя воспитанница.

Надежда смутилась.

– Я оформила над нею опеку, когда ей было шестнадцать, – продолжила Маргарита. – В пятнадцать она лишилась обоих глаз. Её родителей убили, и мы с Феликсом решили взять Лушу к себе. Она же осталась одна, такая беспомощная...

– Извините, – проговорила Надежда, отводя взгляд. – Вы поступили благородно, Маргарита. Вряд ли многие взяли бы на себя такую ответственность.

Маргарита улыбнулась, но от опытного глаза не сумело ускользнуть довольство собой. Так обычно откликаются на похвалу те люди, кто делает добро ради цели: показать себя всем в положительном свете и, может быть, после смерти попасть в рай. Последние как будто бы и не подозревают вовсе, что никакого рая может и не быть, но есть только ад – при том, вовсе не надо умирать, чтобы оказаться там.

– Нужно быть добродетельным, чтобы стать счастливым хотя бы после смерти, – подтвердила Маргарита – а реплика её звучала так, как будто бы была произнесена сектанткой.

Перед глазами Надежды возникла зыбкая картина увиденного ранее: вонзённый в зелёное яблоко клинок болина. Приметы викки в доме, в котором только что прозвучали слова фанатика-христианина – взаимоисключающие вещи. Какой-то дух безумия витал в стенах этого странного дома...

Надежда привстала над стулом.

– Мне надо поговорить с вашим братом, – весьма настойчиво напомнила она.

– Ах, да, – воскликнула Маргарита. – Прямо по коридору, вторая дверь слева.

– Спасибо.

Прямо по коридору, вторая дверь слева. Надежда осторожно постучалась – костяшкой одного только указательного пальца. Она не помнила, с чего именно стучалась в дверь таким образом... Точно – это тоже было принесено из Интерната, как и многие другие привычки.

А из-за двери послышалось:

– Луша! ты?

– Нет, это Надежда. Феликс, можно к вам зайти?

Секунда – молчание. Вскоре дверь скрипнула, и рыжий Феликс пригласил пройти в комнату.

Классицистская оттоманка напротив старенького телевизора «Веко», столик-бобик, изогнутый болин... У Феликса огненная грива – что у льва. Он стоит перед Надеждой, жадно обкусывает огрызок яблока, впивается в него крупными белыми зубами, хоть зубы и не должны быть настолько ослепительно-белоснежными, как в рекламе зубной пасты. Почему-то Надежда обратила внимание именно на зубы...

Сжимая под мышкой сумочку, она опустилась в указанное Феликсом кресло. Сам он – хозяин комнаты – стоял напротив, беспечно пережёвывал яблоко, а одну руку держал в кармане засаленных джинсов. Стоял он как скала, преграждающая путь свету и отбрасывающая холодную чёрную тень.

– Мне необходимо поговорить с вами о вашей сестре, – начала Надежда, стараясь держаться как можно более спокойно.

Феликс округлил зелёные глаза, поднял рыженькие брови.

– Всё очень плохо? – спросил он как-то грустно.

– Не волнуйтесь, – поспешила успокоить его Надежда, – за один сеанс сложно сделать какие-либо выводы. Чтобы помочь Маргарите справиться с её проблемами, мне нужна ваша помощь, Феликс.

Лицо Феликса стало спокойно.

– Ну?

Надежда склонила голову набок, отвела взгляд задумчиво. Ей не понравилось, как прозвучало это «ну?» Феликса, но она не подала виду.

– Расскажите о вашей сестре, – попросила она – безо всяких обиняков и каких бы то ни было уточнений, что собеседника её привело в некое недоумение. Одной рукой он потянулся к затылку, взлохматил непослушные кудри, всё с тем же недоумением глядя на сидевшую прямо перед ним Надежду, и спросил такое:

– Что именно вы хотите знать: то, какая она хорошая, или то, какая она стерва? – что заставило Надежду невольно усмехнуться.

– Что ж, судя по всему, более охотно вы поведаете мне насчёт второго.

Услышав это, Феликс растянулся в ехидной улыбке. Глаза его засверкали, веснушки на щеках засияли – и рыжий Феликс погрозил пальцем, приговаривая:

– Да вы профессионал своего дела! – а затем плюхнулся на свою оттоманку. – Так, мне вам всё тут рассказывать, да?

– Да, – кивнула Надежда, и тогда Феликс уселся, закинув ногу на ногу и откинувшись на валики, начал рассказ:

– Как вы уже поняли, моя сестра – та ещё стервозная сучка. Вот даже не пытайтесь сейчас возражать, мол она актриса, ей можно! Да нихрена! Вот вы ж Лушу видели? А думаете, она у нас тут горничная? Э не-ет! Это только кажется так, что она у нас тут горничная, но она же – слепая. Вообще, Мара взяла опеку над ней – понимаете? Что, актрисам так можно?

– Я знаю, – кивнула Надежда, когда Феликс прервал этот словесный поток сознания, – Маргарита Юстиниановна говорила мне.

Молодой человек прыснул, хотя Надежда вовсе не предвидела подобной реакции на свои слова. В очередной раз она убеждалась: всё в этом доме на Каменном острове странно. Появляется какой-то спортивный интерес – приходить сюда под предлогом сеансов и разгадывать загадки. Одно лишь условие: всё, сказанное в этом доме, не должно покидать его стен.

Феликс, подперев голову, лежал на своей оттоманке, как благородный патриций. Кончики кудрей, бородка – сияли беловатым светом. Вечернее солнце из окна очерчивало строгий профиль – внешне Феликс слишком сильно походил на свою старшую сестру. При этом в лице его явственно виделись маскулинные черты, так что он не был похожим на сестру до женоподобности, как, например, Ипполит.

– Значит, уже до того, как прийти ко мне, вы знали, что моя сестрица нещадно эксплуатирует слепую? – заключил Феликс, а щётка рыжих усиков у него над губой поигрывала бронзовыми отсветами. – Такие дела. Но ведь это ещё не всё! Вы вот знаете, какая она ревнивица? Привыкла, понимаете ли, ко вниманию, великая певица... Да Гришка поэтому от неё и свалил, что заколебала она его!

Надежда, однако, осторожно заметила ему, что ревность и жажда внимания – немного разные вещи, а после уточнила:

– Гриша – имя бывшего возлюбленного Маргариты?

– Возлюбленного?! – вновь прыснул Феликс. – Пха! Мара просто нашла очередного просточка, который был готов ею восторгаться. Мало того, этот Гриша благодаря своему папеньке-ювелиру одаривал Мару украшениями – а? Его счастье, хватило ума бросить такую стерву.

– Вы как-то резко высказываетесь о своей сестре, Феликс, – не вытерпела Надежда. – Из беседы с нею очень хорошо вырисовывается: она действительно что-то чувствует... – на что Феликс лишь неохотно согласился:

– Ладно. Наверное, вам видней, – но тут же возразил и ей, и самому себе: – Но я по-человечески вижу, что Мара сожалеет только о его обходительности. Женщины же любят обходительных?

– Женщины бывают разными, – передёрнула плечами Надежда.

– Может быть. Но уж родную сестру я знаю! – громогласно и уверенно возразил Феликс, кажется, даже подскочив на месте, насколько это позволяла принятая им поза. – Любить по-настоящему она может только себя, а любая обходительность подпитывает её нарциссизм. А поскольку я не горю желанием обихаживать мою дорогую сестрицу, то ей, конечно же, надо, чтобы рядом всегда был какой-нибудь галантный кавалер. Ещё лучше, если этот кавалер из обеспеченной семьи.

Надежда поджала губы. Сюда она пришла затем, чтобы послушать о Маргарите. При беседе с ней самой Надежда сочла, что собеседница пусть и довольно странная, но как человек она казалась вполне приятной. В итоге, теперь не очень хотелось верить Феликсу.

– Думаю, этого пока достаточно, – почти неслышно проговорила Надежда, поднимаясь с кресла. – Спасибо вам, Феликс. Теперь мне надо поговорить с Лукерьей. Где её можно найти?

Феликс махнул рукой:

– В её комнате. Внизу, налево.

Надежда улыбнулась и вышла.

Комната Луши явно выделялась из всей роскошной обстановки своей скромностью: белые стены, окно зашторено белой занавеской, белый шифоньер, большая двуспальная кровать, покрытая белым покрывалом. Белизна слепящая, режет глаз, как снег на солнце. Надежда зажмурила глаза, с секунду осмысляя: что ещё в комнате странного? Вновь распахнув глаза, она отчего-то сразу поглядела на потолок.

В комнате не было люстры.

«Действительно, – подумала Надежда, – зачем слепой свет?»

Лукерья стояла у окна, спиной к Надежде. Водопад золотисто-рыжих волос растекался по её спине, пылал жарким костром посреди белой комнаты. Она не знает, но у всех в этом доме рыжие волосы. Если бы ей сказали – вряд ли она поняла, потому что слепому, должно быть, достаточно сложно объяснить, что такое есть свет и цвет.

– Здравствуйте снова, – поздоровалась Лукерья, не поворачивая головы.

– Здравствуйте, – отозвалась Надежда, ощущая как будто какое-то неудобство: она привыкла к зрительному контакту с собеседником. Это могла быть и такая профдеформация, и голос её, кажется – даже если и дрогнул неслышно, слепая Лукерья всё ощутила.

Поэтому и спросила:

– Вас стесняет общество слепой, да? – после чего должна, наверное, была повиснуть неловкая пауза, но Надежда возразила:

– Нет-нет, – хоть голос её и дал вновь слабину и чуть не сорвался.

Может быть, Лукерья и ухмыльнулась – но слепые имеют проблемы с мимикой. Так или иначе, но Надежда всё равно не видела.

Не ви-де-ла...

Лукерья проговорила загадочно:

– Я думала, такие люди, как вы, ничему не удивляются и ничего не смущаются.

– Какие люди? – уточнила Надежда.

Пауза.

Надежда ощутила слепоту Лукерьи – этот тёмный мир, в котором сейчас воцарилась абсолютная, вакуумная пустота. Ей казалось, пустота разверзается ещё страшнее, когда исчезают звуки, но Лукерья словно специально выжидала эту томительную паузу. Лукерья чувствовала весь диапазон тех эмоций, которые испытывала стоявшая за её спиной Надежда. Ещё она чувствовала запах...

– Пришлые, – сказала, наконец, Лукерья.

Пришлые – это слово часто звучало в серых стенах, изнутри покрытых войлоком безымянных слов... Оно возвращало в детство, будучи отдушиной. Стоит услышать слово «пришлые» – как пахнёт откуда-то то ли затхлой сырой пылью, то ли душным весенним цветом, не разобрать.

Надежда отшатнулась (или нет). Так или иначе, но это слово в её понимании стало финальной частью ключа, который бы окончательно отворил дверь в дом на Каменным острове. Что, если её пригласили сюда далеко не как специалиста?

Как бы там ни было, но первоочерёдное – работа.

– Мне надо поговорить с вами. О Маргарите. Что вы можете о ней рассказать?

От Лукерьи последовал встречный вопрос:

– Что именно вам надо знать?

– Как она относится лично к вам и как относилась к своему любовнику?

– К какому любовнику? – не поняла Лукерья, – к Грине? К Грине – очень хорошо. Она его любила. Он очень положительный человек, к нему невозможно относиться плохо. Да и вы не знаете Мару: все думают, певицы эксцентричные – но Мара не такая, – Лукерья говорила с благоговейным трепетом в голосе. – Она относится ко мне, как если бы я была её родной дочерью. Они с Феликсом очень заботятся обо мне...

– В чём это проявляется? – насторожилась Надежда, осторожно опускаясь на мягкий угол кровати.

Лукерья по-прежнему стояла неподвижно у окна. Рыжие волосы её пламенели на свету посреди белой комнаты. Казалось, по углам, прятавшим тени, замерли полупрозрачные золотисто-алые блики. Надежда загляделась, почувствовала, как будто от огненных пятен на белой стене исходит тепло, и, кажется, даже не услышала голоса слепой Лукерьи, говорившей:

– Вместе с ними я не чувствую себя одинокой и даже иногда забываю о том, что я слепая. Мара стала для меня и матерью, и подругой. У нас нет друг от друга секретов. Ещё Мара действительно держит меня на равных. Часто к таким, как я, относятся с особым трепетом, но Мара не из тех... – и речь её была очень пространна.

Надежда смотрела на скользящие за окном однообразные заборы. Слишком много произошло за сегодня...