Прогулы
Магазин наполнялся химозными запахами чистящих веществ и содрогался от ритма музыки. Нил вертелся у зеркала, то и дело поправляя стоячий ворот чёрного пальто. Из-за плеча его в зеркало заглядывала неугомонная Алька, мельтеша своей зелёной головой. Он всё подёргивал за уголки, разглаживал складки ворота, замирал, пристально разглядывал своё отражение, заглаживал ладонью прядки соломенных волос.
В тот день вместо того, чтобы пойти в школу, они вдвоём решили пойти прогуливать – как делали в девятом классе. Почему-то в преддверии окончания школы Нил и Алька начали всё больше грустить, вспоминая прошедшие одиннадцать лет. Особенно запомнился им двоим именно девятый класс, когда они только познакомились. Вопреки всем сплетням, они оставались не более чем друзьями – склонный к излишней пафосности Нил Гороховецкий и неприметная Алька Шпагина. Алькин отец не был доволен этим общением и любое её действие, которое как-то не нравилось ему, расценивал как дурное влияние Нила.
Нил же, наоборот, всегда восхищался Платоном Никифоровичем. Единственное, Нил и сделал то, чего Платон не делал и никогда, видимо, не собирался, как и бабушка Море: он рассказал Альке правду. Он поведал Альке и о Том Питере, и о двух богах, и о многих мирах... От него Алька узнала о своей истинной сущности – полубожественной. Сначала она отпрянула, словно Нил был сумасшедшим, ахнула – не поверила. Нил посмеялся, назвал её дурой, сказал, что радоваться надо.
– Ты слышала когда-нибудь про «Колумбайн»? – спросил вдруг Нил, отворачиваясь от зеркала.
Он повернулся на каблуках вокруг своей оси и предстал Альке большой растрёпанной устрицей, выглядывавшей из створок раковины чёрного пальто. Оно настолько не шло Нилу, что, казалось, вело самостоятельное существование и, надетое на него, выглядело как пальто, надетое на тощий манекен. Нил же пытался сделать как можно более важное лицо, но выглядел всё равно нелепо – особенно из-за висящего на верхней пуговице яркого ярлыка с ценником. Алька при виде такого не сдержалась и начала негромко хихикать.
Вот только Нил спросил у неё что-то очень серьёзным тоном.
Алька тряхнула зелёными волосами, громко фыркнула и наморщила лоб, как будто припоминала что-то. Замерла. Подняв голову, она огляделась и поняла, что на ней сошлись непонимающие и осуждающие взгляды двух продавцов и нескольких покупателей магазина.
– С кем я связался? – хихикнул как будто бы тут же сменившийся в лице Нил.
– Это я с кем связалась?! – воспротивилась Алька, стараясь смеяться как можно тише. – Сними это пальто уже! А то выглядишь как я-не-знаю-что!
Нил насупился – но вылезать из пальто не спешил.
– Так ты слышала про «Колумбайн»? – повторил он.
Ему действительно не терпелось услышать ответ на свой вопрос – это было принципиально. На то он имел какие-то собственные причины, распространяться о коих не спешил. Тема стрельбы в американской школе давно не давала ему покоя, но ещё сильнее его тревожил вопрос: что же делать?
И эта секунда, пока Алька обдумывала ответ, растягивалась до вечности.
– Нет.
Нил задумался, нахмурил бледные брови. Надо продолжить выспрашивать Альку – во её же благо. Может, она знает что-то... Это должно как-то спасти её. Наверное. Не точно. По крайней мере, Нил решил, что от Альки должно быть как можно меньше секретов: только это может быть гарантией её безопасности. Он решил, что будет её чернокрылым ангелом-хранителем.
Алька – девочка-книжный-червь, девочка-сериаломанка. Она живёт в мире, построенном книгами, фильмами, сериалами. Значит, стоит отталкиваться от той области, которая ей хорошо знакома. Говорить на одном языке.
– Ты смотрела «Американскую историю ужасов»?
– Начинала. Вроде понравилось, но времени нет – вот и забросила пока. Но я вернусь. А что такое?
– Первый сезон целиком посмотрела? – наводил Нил, и от подозрительности его тона Альке становилось не по себе.
– Ну да...
Нил стоял неподвижно, запустив руки в карманы ещё не купленного пальто. Только его губы шевелились. Он говорил размеренно, как будто вколачивал каждое слово тяжёлым молотком, и тем самым напоминал Альке отца:
– Помнишь, там был Тейт? Он устроил стрельбу в школе. Короче говоря, весь сериал почти построен на отсылках к реальным историям, и этот момент – отсылка к событиям в школе «Колумбайн». В девяносто девятом два тамошних ученика решили расстрелять своих одноклассников и учителей. Они надыбали где-то карабин, пистолет и два обреза, по «Поваренной книге анархиста» сварганили взрывчатку – в общем, знатно подготовились. Они долго тренировались в стрельбе, снимали свою стрельбу по банкам на видео и сливали в Сеть. Прикинь, никто вообще не мог додуматься, во что всё выльется! В итоге, они замочили кучу народу, включая копов, а под конец выпилились сами.
– Да уж... – задумчиво протянула Алька. – Это похоже на «Хронику объявленной смерти». Ты не читал? Там два брата-близнеца хотели отомстить за свою сестру и ходили по городу и говорили прохожим, что замышляют убийство, но никто не воспринимал их слова всерьёз.
Нил заулыбался. Маска серьёзности вновь сползла с его лица: он заулыбался какой-то не своей, какой-то слишком умильной улыбкой. В Альке ему нравилось именно то, что она взахлёб поглощала книги и фильмы, после чего в её зелёной голове сохранялось множество ассоциаций и параллелей на все случаи жизни. Это порою сильно забавляло: Алька как будто бы и впрямь набирается жизненного опыта из книг.
Полубогиня действительно набирается жизненного опыта из книг!
И всё же странно: получается, теней-хранителей от людей отличить гораздо легче, чем богов и богов-полукровок... Потому почти никто и не знает, где второй бог и как он выглядит.
Второй бог...
Лицо Нила выразило следующее чувство – сопутствующее мыслям о природе божественной сущности. Канонично богов двое – чтобы сохранялся баланс на чашах весов мироздания. Что случится, если в первообразный status quo вмешается некто третий? Он тоже должен быть богом, даже если и не по праву, данному от рождения, но быть подобным им двоим – быть самим Равновесием. И если быть богом, если быть самоим Равновесием посреди плеч весов не по праву, данному от рождения, то необходимо доказать: он достоин. Для этого надо показать себя больше, чем человеком, и даже больше, чем тенью... Надо продемонстрировать всем – себе, людям, обоим богам и Мудрецу Мудрецов – он достоин стать status quo.
Нил принялся медленно расстёгивать пуговицы пальто, попятился. Он чуть не натолкнулся спиной на зеркало, но тут же развернулся.
– Повешу на место, – бросил она Альке, попутно вылезая из рукавов пальто.
– Я тогда буду там! – воскликнула Алька, указывая рукой куда-то в сторону отдела женской одежды, где на овальном возвышении белели манекены.
На манекенах всегда всё самое лучшее из ассортимента магазина и всегда хорошо сидит. А ещё одежда, которая развешена и разложена, сама по себе выглядит красиво и стильно; другой вопрос: как она будет выглядеть на человеке? Вся она, конечно же, скроена по стандартным лекалам и рассчитана на такие же стандартные фигуры. Эти лекала не предусматривают несоразмерно пышных или маленьких форм.
Другое, что не нравилось Альке в одежде из магазинов – это то, что вся она казалась какой-то одинаковой. А ещё стоила несоизмеримо дорого. Поэтому на летних каникулах после седьмого класса она засела с матерью за конструирование и моделирование: исчертила килограммы миллиметровки, листы в блокноте для рисования, кроила и перекраивала отрезы самой разной ткани, сшивала лоскутки... Она была усердна и аккуратна, и уже к августу гардероб её пополнился несколькими собственноручно сшитыми вещицами. Гардероб сестры также преумножился нарядами в стиле пэчворк и подобным.
Альке нравилось чертить лекала и сшивать лоскутки.
Не нравилось же ей то, что моду создают именно магазины и бренды. Это именно бренды решают, какие расцветки, какие фасоны входят в моду, какие – устаревают. Люди только следуют их указаниям. Красиво ли, нет ли – всё решает только логотип.
Алька перебирала вешалки, на которых топорщились разноцветные пышные юбки-пачки, болтались укороченные кофточки в однообразный рисунок, с какими-то надписями... Все они виделись ей слишком вылощенными, слишком глупыми. В таких кофточках, в таких юбках ходят все! Алька никогда не хотела быть похожей на остальных – и отнюдь не потому, что была полубогиней. Ей просто не хотелось.
А Нил тем временем шёл возвращать чёрное пальто на место, избегая продавцов-консультантов. Продавцы здесь приставучие и раздражающие. Нил не хочет сталкиваться с ними – не хочет, чтобы кто-то помешал ходу мыслей в его голове. На уме у него – стать самим Равновесием: он думает просто защитить Альку.
Произойдёт, произойдёт что-то ужасное. В Том Питере отдаются шаги, меряющие школьную рекреацию. Да, так. Они меряют: пятьдесят два шага от центральной лестницы до кабинета математики; оттуда пятнадцать шагов до поворота, за которым кабинет физики. Тяжёлые шаги – содрогаются зыбкие стены Того Питера. Питера-с-Антресолей. Он запомнил сосредоточенные лица и нахмуренные лбы. Он не знает, но осмелился предположить, что замыслили эти люди. Определённо, эти люди опасны. Они могут представлять опасность для всех – в том числе и для Альки. А что может быть хуже, чем гибель дочери Чернбога?
Нил шагал, ссутулив плечи, и глядел под ноги. В голове его гудели, роились тяжёлые навязчивые мысли. Мозг словно отключал зрение: взгляд был расфокусирован, и изображение как будто разбивалось на крошечные фрагменты, как в фасеточных мушиных глазах. Так, Нил не видел ничего и никого вокруг себя.
Не видел он и человека, возникшего прямо у него на дороге. Вот только раздался голос, пропитанный беззлобной насмешкой:
– Что это – школу прогуливаешь? – и Нил вздрогнул, поднял голову.
Над ним чернели безумные неподвижные глаза. Нил узнал Ромыча – как раз по этим глазам и по безобразно громоздким чертам лица. Лицо непроницаемо – а голос побулькивает смешком.
Нил нахмурил бледные брови и холодно сверкнул блеклыми глазами, прижимая к груди пальто. Пальцы его словно бы свела крепкая трупная судорога. Бессознательно для себя в смятое пальто он впился так цепко, как будто это было самой большой его драгоценностью, которую угрожали у него отобрать.
Мелихов хоть и говорил откровенно несерьёзно, безумные глаза его словно пытали своим взглядом. Зрачки тонули, растворялись в чёрной радужке – Мелихов казался не живее манекенов, замерших в неестественных позах. От него исходил холодный запах формальдегида – пускай и едва уловимый – и было такое ощущение, что в венах его не кровь течёт, а застыл мутно-белый раствор этого самого муравьиного альдегида...
– А ты прогуливаешь работу, – огрызнулся Нил и попытался как-то обойти Мелихова.
Крупные бесцветные губы того на секунду сложились в странную улыбку. Он выставил большой палец и указал куда-то себе за спину – Нил не проследил.
– Думаешь, так легко вытащить прожжённого хикку из квартиры и ничем не пожертвовать? Заблуждаешься.
Эту его реплику Нил пропустил мимо ушей. Мелихов сейчас раздражал его как никогда, потому что возник как никогда не вовремя. Пожалуй, единственное, чем Мелихов мог быть сейчас полезен – это дать сигарету.
– Дай сигарету.
– Спрячь честность в потайной карман и выкури последнюю сигарету в пачке, – пробормотал себе под нос Ромыч только что родившуюся строчку и ощупал свои карманы.
Нил глянул на него искоса – с подозрением. Нилу показалось, он в глазах прочёл недосказанность. Параноидальная боязнь обвила суставы колючей нитью из инея, не давая пошевелиться.
Напрасно – щедрый Мелихов протянул ему открытую пачку «Винстона», попутно сообщая совершенно простодушным тоном:
– Вообще-то, я бросать собираюсь. И тебе тоже рекомендую.
Вырвав из пачки сигарету и заложив её за ухо, Нил не проронил ни слова благодарности, но слегка улыбнулся и выдал:
– Многие из моих знакомых уже побросали в шестнадцать – а ты всё держишься.
Мелихов лишь передёрнул плечами. Нил кинул пальто на ближайшую штангу, развернулся и поспешил вернуться туда, где оставил свои вещи, а потом – отыскать Альку.
Алька... Алька... Алька...
Вот и её зелёночная башка мелькнула.
Нил разнервничался: он продирался сквозь лабиринт из шмотья, а в сердце его отзывалась дрожь рук и ног. Он истово пытался собрать фокус взгляда на её зелёной голове под полкой с манекенами, но боялся думать о ней самой. Он всё думал, двумя руками придерживая на плече лямку рюкзака, что уже завтра может случиться нечто ужасное. Он уже давно живёт в постоянном страхе, но не может ничего сделать и всё боится признаться самому себе. Ещё больше он боится потерять Альку – но отнюдь не потому, что она дочь самого Чернбога, а потому, что это зеленоволосое чудо стало для него самым близким другом за всю жизнь.
Из всех немногих своих друзей он истинно дорожил только Алькой Шпагиной и выделял её с каким-то особым теплом. Может быть, это даже влюблённость... Неважно – если только Алька искренне могла принять его совершенно любым. Потерять её будет сродни смерти. Потерять её – значит никогда не стать Равновесием.
Подойдя к Альке сзади, Нил вцепился в её запястье ледяными пальцами. Алька вздрогнула. Ахнула. Обернулась. С секунду распознавая Нила, она сдвигала брови угловатой волной – узнав, округлила глаза. Нил не стал церемониться, не стал ничего объяснять, когда Алька пыталась что-то возразить, а просто потащил её к выходу из магазина. Алька, конечно же, упиралась, бормотала что-то. Нил не слушал её, а говорил:
– Мне надо выйти... покурить...
– А меня тащить обязательно?
– Обязательно, – отрезал Нил.
Прозвучало так, как будто «приговор окончательный и обжалованию не подлежит».
Нил тащил её мимо ярких вывесок магазинов торгового центра – планомерно тащил к выходу, к спуску на парковку.
Подземная парковка походила на серый лабиринт из столбов, столбов, столбов – массивных, железобетонных, подсвеченных серебристым и сиреневым, светящихся люминесцентно-голубыми знаками с белой буквой «Р». Осторожные автомобили медленно проползали через чащу бетонных столбов, останавливались, тушили ближний свет. У автомобилей распахивались угловатые дверцы, по полировке которых скользили бледные лучики. Из автомобилей вылезали люди, оправляли на себе одежду и пропадали в сером железобетонном лесу. Стволы у деревьев этого леса были угловаты, но в фантасмагоричных отсветах. Алька зачарованно смотрела на подземный лабиринт парковки под торговым центром; Нил забился в какой-то угол, достал спички и закурил.
Руки трясутся – не от дыхания наступающей зимы, оккупировавшего подземную парковку под торговым центром.
Алька смотрела на эти трясущиеся белые руки, словно гревшиеся над крохотным огоньком спички. Напряжение, связывавшееся внутри Нила в тугой клубок оголённых нервов, распространялось по всей парковке, отчего воздух, кажется, становился гуще. Делать вдох тяжелее: в носоглотке набухал огромный спазм и не проталкивался дальше.
Надо всё же пересилить себя.
– Может, странно, но мне здесь нравится даже больше, чем в самом ТЦ, – выговорила Алька, пытаясь улыбнуться.
Ей не нравилась отрешённость и напряжённость Нила. Она уже привыкла видеть его мрачность (порою и напускную), но никак не могла именно смириться. И если не докопаться до самоей сути того, что его так тревожит, то надо, наверное, хотя бы заставить его подумать о чём-то другом.
Нил сухо и неловко отшутился:
– Потому что ты вообще любишь андеграунд.
– И правда, – нарочито беззаботно хохотнула Алька.
– Кстати, – тут же ни с того ни с сего припомнил Нил, – а Эрик Харрис и Дилан Клиболд любили слушать Мэрелина Мэнсона.