"Черный сад"

  Альберт и Лариса Хачатурян пьют чай в своем саду среди склонившихся к земле цветов исмотрят на развалины старой школы. Они похожи на людей, спасшихся послеземлетрясения (1).Дом Хачатурянов в верхней части Шуши - одно из немногих уцелевших зданий в этомгороде. Гуляя в тени яблонь и дубов, которыми засажены улицы этого некогдапроцветающего города, я проходил мимо обгоревших каркасов пустующих старыхособняков с балконами. Шуша (армяне называют ее Шуши), расположенная над ущельемвысоко в горах в центральной части Карабаха, когда-то была одним из крупнейшихкавказских городов и славилась своими театрами, мечетями и церквами. Теперь вразрушенном почти полностью городе живет лишь горстка людей; вдоль опустевшихулиц стоят разоренные дома. И разрушения эти принесло с собой не землетрясение, они -дело рук человеческих.Хачатуряны - из немногих оставшихся в Шуше коренных жителей. Это было небольшоеармянское меньшинство в преимущественно азербайджанском городе. В феврале 1988года, когда карабахские армяне начали кампанию протеста, шушинские азербайджанцыиспугались. "Никто не спал," - вспоминал Захид Абасов, работавший тогда вгорисполкоме. Шушинские армяне, такие, как Лариса и Альберт Хачатуряны, испугалисьвдвойне. Они были учителями, и при советском режиме им жилось довольно неплохо. Уних было много друзей и коллег-азербайджанцев.Но в 1988 году Хачатуряны вдруг оказались членами особенно уязвимой социальнойгруппы: говоря точнее, они были армянами, живущими в азербайджанском городе,расположенном в преимущественно армянской области на территории Азербайджана. Откого им можно было ждать защиты? Их история - да и история Шуши в целом - эторассказ о том, как советские соседи сначала стали бояться друг друга, а затем и воеватьдруг с другом.Шуша не знала социально-экономических проблем Сумгаита. И поначалу между обеимиэтническими общинами города не было вражды. Но сумгаитские погромы февраля 1988года немедленно привели к росту напряженности, которая стала быстро нарастать, когда вНагорный Карабах начали прибывать беженцы - сначала армяне из Сумгаита, а затемазербайджанцы из Армении.В Шуше пламя вражды разгоралось медленнее, - возможно, в силу годамиукреплявшегося взаимного доверия. Взрыв произошел в сентябре 1988 года, когда всеармяне в считанные дни были изгнаны из Шуши, а все азербайджанцы - из Степанакерта.В разговоре со мной Альберт вспоминал тот день, когда он вернулся домой и засталтолпу, топчущую его сад и крушащую имущество:"Мы думали, что все решится мирно. Было очень трудно, потому что Шуша городнебольшой. Мы все друг друга знаем, мы все приятели, мы ходили друг к другу насвадьбы и похороны. Я вхожу и вижу, как портной Гусейн крушит мою веранду. Яспрашиваю: "Гусейн, что ты делаешь?" А я ведь устроил в партию его зятя. Он, не сказавни слова, развернулся и ушел". С конца 1988 до начала 1992 года, уже после того, как армяне покинули город, Шушаоставалась непокорным азербайджанским форпостом в самом сердце Нагорного Карабаха,оказавшегося под контролем армян. Когда в 1992 году, уже после развала СоветскогоСоюза, в регионе развернулись полномасштабные боевые действия, армянские войска вконце концов овладели Шушой. Шушинские армяне, подобно Хачатурянам, вернулись вгород, который вновь стал их родным домом - хотя и полностью разоренным.Когда Хачатуряны пьют чай в своем саду, им видно разрушенное здание, в котором обапроработали много лет. Неоклассическое реальное училище, Realschule, являет собойпечальное зрелище. В этом трехэтажном здании, построенном в 1906 году, когда-тоучилось четыреста детей, ее заканчивали все отпрыски местной буржуазии, а выпускникиуезжали в Москву и Санкт-Петербург учиться в университетах. Сегодня величественныйфасад школы с тремя рядами выжженных окон похож на пустой блок таблеток свыдавленными ячейками. Когда мы вошли в здание, в глаза бросилась сохранившаяся намраморном полу у входа надпись: латинское приветствие "Salve". Полукруглая лестницаиз розового мрамора вела наверх, к засыпанным щебенкой лестничным площадкам икоридорам, где сквозь каменные плиты пола пробивалась трава.Чтобы воссоздать историю Шуши, мне пришлось ездить туда и обратно между самимгородом в контролируемом армянами Карабахе и Шушой в изгнании - азербайджанскойобщине города, нашедшей пристанище в других городах Азербайджана. Две частидревнего города оказались насильственно разлучены, - сначала боями, а потом линиейпрекращения огня.Я начал свое исследование на каспийском побережье Азербайджана, в санатории, наступеньках которого большими белыми буквами было выведено слово "ШУША". Междуокнами были протянуты длинные веревки, на которых сушилось белье. В 1992 годутысячи шушинских азербайджанцев были выброшены войной в этот старый приморскийкурорт, расположенный к северу от Баку в засушливой песчаной местности. Лишьнесколько высоких сосен напоминают им родные карабахские леса.Семья Джафаровых живет в темной комнате с грудой подушек и одеял. Они рассказалимне, что их сын Чингиз был убит армянами 8 мая 1992 года во время штурма Шуши.Когда я спросил у них о жизни в советское время, то услышал слова, которые слышалдесятки раз от людей с обеих сторон: "Мы раньше с армянами жили нормально".Разрушительный вирус ненависти проник в их души извне, а не зародился внутри.Лучший друг Чингиза Заур - приятный мужчина с густыми усами и фигурой регбиста -вошел в комнату Джафаровых хромая и опираясь на палку. Он рассказал, что весной 1992года служил в милиции и в числе других азербайджанцев защищал город. За шесть недельдо решающего штурма Шуши армянскими войсками, рядом с ним разорвался снаряд"Града", и ему осколками изувечило ноги. Зауру ампутировали левую ногу, и, прежде чемвстать с больничной койки, он перенес двадцать две операции. У него нет постояннойработы, и большую часть времени он проводит в переполненном санатории."Приближается лето, и месяца через три-четыре мы будем умирать от жары. Мы жегорцы, мы не привыкли к такой жаре. Вот когда мы начинаем сильно тосковать по роднымместам". У Заура когда-то было два близких друга-армянина. Они выросли вместе на одной улице,которая бежит вниз от мечети. Они вместе играли в волейбол и футбол, помогали другдругу покупать вещи на черном рынке. Когда Заур пошел в армию, один из его армянскихдрузей заплатил за его стрижку в парикмахерской, в знак пожелания ему удачи. "Я всевремя боялся увидеть Вигена или Сурика в прицел моего автомата. Я даже виделкошмары по ночам", - вспоминает он.Заур ввел меня в круг шушинских азербайджанцев в изгнании. Известие о том, что ясобираюсь совершить поездку в их родной город, взволновало их. Среди моих новыхзнакомых оказался адвокат Юсиф. Ему было лет тридцать-сорок, и во всем его облике:тихом голосе, тонких черных усах, грустных глазах, - ощущалась какая-то чеховскаяпечаль. Он был более замкнутым и ожесточившимся, чем Заур. Юсиф признался, чтотолько совсем недавно нарушил данный им обет не жениться до тех пор, пока его город небудет освобожден от армян. Юсиф просил меня узнать, что сталось с его домом. Наклочке бумаги он нарисовал план и подробно объяснил, как найти его дом в городе.Весной 2000 года в полуразрушенной Шуше проживало менее трех тысяч человек -примерно одна десятая часть его прежнего населения. Большинство составляли неимущиеармянские беженцы из Азербайджана. Возле облицованного мрамором источника вочереди за водой стояли люди с ведрами в руках. Среди них было лишь два местныхстарожила, которые знали город.Я подумал, что, скорее всего, друзей Заура в городе не осталось. Однако вскоре меняподвели к четырехэтажному дому рядом с церковью, где представили коренастомумужчине с густыми усами и большими черными глазами. Это был друг Заура Виген. Покая объяснял цель своего появления, его жена приготовила нам кофе.Поначалу Виген был озадачен, но потом очень обрадовался, узнав, что я принес емупривет от Заура, с которым он не виделся уже десять лет. "Как там его семья? - спросилВиген. - У него, кажется, отец умер". Война на мгновение была забыта, поскольку егоинтересовали новости и сплетни о старой Шуше, но я не мог сообщить ему ничегоособенного. Он уже знал, что его старый друг потерял ногу: "Я воевал в районеМартакерта", - сказал Виген. Я услышал по рации голос одного знакомого из Шуши. Янастроился на их частоту, мы разговорились, и он рассказал, что Заура ранили".Шушинский "уличный телеграф" заработал через линию фронта. Некоторые "враги" по-прежнему оставались друзьями.Я рассказал ему, как Заур боялся увидеть в прицел своей винтовки лицо друга, и Виген сулыбкой заметил: "И я боялся того же". Будущее он оценивал достаточно трезво. Ведь онвсе-таки тоже прошел войну и теперь работал на правительство сепаратистского квази-государства в Нагорном Карабахе. Смогут ли шушинские азербайджанцы вернуться вгород? Кивнув в сторону своего шестилетнего сына, Виген сказал: "Думаю, его поколениеуспеет повзрослеть, прежде чем такое случится".Мое следующее задание представлялось более сложным. У меня было мало надеждынайти в разрушенном городе дом Юсифа. И тем не менее, через несколько дней я вместе сдвумя приятелями-журналистами отправился на поиски. Мы разыскали бывшего соседаЮсифа, который вспомнил его и проводил нас к четырехэтажному жилому дому. Почтивсе квартиры в доме были сожжены, но в пяти-шести жили люди. Квартира 28, где раньшежил Юсиф, оказалась среди уцелевших. С балкона второго этажа (наверно, это был егобалкон) смотрела темноволосая армянка. Ее звали Ануш. Она позвала нас наверх. Извиняясь, мы стали объяснять причину нашегоприхода. Наш неожиданный визит ее сильно взволновал - что неудивительно - но она всеравно пригласила нас войти. Ануш работала учительницей, ей было столько же лет,сколько и Юсифу - чуть за тридцать. Пока мы, сидя на диване, слушали рассказ Ануш отом, каким образом она оказалась в этой квартире, ее дочка сварила нам кофе. Это былаеще одна история жизни, исковерканной войной. Шуша еще горела, когда она приехаласюда 10 мая 1992 года, то есть меньше, чем через двое суток после того, как Юсиф сотцом покинули город.Новые власти Карабаха убеждали людей, оставшихся без крыши над головой,перебираться в Шушу, и надо было действовать быстро, потому что мародеры моглиспалить весь город. Ануш была идеальным кандидатом на получение нового жилья: тримесяца назад она лишилась квартиры в Степанакерте, когда в ее дом попал снаряд"Града", выпущенный из Шуши, а перед этим ее дом в родной деревне был сожжен вовремя наступления азербайджанцев. Вот она и заняла квартиру номер 28, которая стала ееединственным домом. "Дверь была не заперта, все вещи вынесены", - объяснила она. Мыпоспешили успокоить ее, сказав, что пришли вовсе не за тем, чтобы предъявить правапрежнего владельца или оспорить ее право здесь жить. Но тяжелый и не имевший ответавопрос: "Кому принадлежит этот дом?" - все равно повис в воздухе.Всю стену от пола до потолка в гостиной новой квартиры Ануш занимала огромнаяфоторепродукция русского осеннего пейзажа. Это была типичная картина, которуюможно встретить в миллионах советских квартир: группа серебристых березок с краснымии золотыми листьями на фоне северного леса. Ануш обратила наше внимание наоторванный с одной стороны край картины, и рассказала, что им с дочкой пришлосьдорисовать краской отсутствующие деревья. Реставрационная работа была проведена тактщательно, что не сразу бросалась в глаза. Ануш нервно улыбалась, как бы давая понять,что это знак ее привязанности к дому.Фотообои с березками были самым убедительным доказательством того, что мне удалосьнайти квартиру Юсифа. Вернувшись, я разыскал его в шумной адвокатской конторе вцентре Баку и показал несколько снимков, которые я сделал в Шуше. Когда мы дошли дофотографии с березками на стене, он глубоко вздохнул и сказал: "Да, это мой дом". Мывышли на шумную улицу и продолжали разговаривать, а потом зашли в кафе на ПлощадиФонтанов, где нам подали кебаб. Постепенно Юсиф стал терять нить разговора, по-видимому, погружаясь в свои мысли. Возможно, я поступил неправильно. Одно дело,когда он, до некоторой степени отвлеченно, говорил о том, что жил в квартире комер 28 вШуше, и совсем другое - когда он убедился, что его квартира все еще цела, но в нейпроживают враги.Потом Юсиф стал пристально рассматривать другую фотографию, на которой былзапечатлен его сад. От многоквартирного шушинского дома к небольшому садику былапротянута водопроводная труба. А рядом, в нескольких шагах, тянулись выложенныеплиткой дорожки, росли фруктовые деревья и смородиновые кусты, - в общем, это былкрохотный зеленый оазис. "Когда мы увидели, откуда проложена труба, мы решили, чтоэтот садик принадлежит хозяевам этой квартиры", - пояснила Ануш. Она выращивала тамовощи. А Юсиф в Баку рассказал мне, что этот садик был предметом гордости и радостиего отца. "Не знаю, смог бы отец выдержать все это?" - пробормотал он, внимательноразглядывая фотографию своего сада во всем великолепии майского цветения. В Баку я встретился со многими "шушалылар" - шушинскими изгнанниками. Кромехромого милиционера Заура и адвоката Юсифа, я познакомился с журналистами Керимоми Хикметом и художником Арифом. Тот факт, что я посетил их родной город, ныне дляних недосягаемый, в их глазах придал мне некий особый статус талисмана. Фотографиивновь пробудили в них горечь утраты Шуши, но и открыли двери в потерянный мирвоспоминаний, служивший им отдушиной. Они подолгу рассматривали эти фотографии,не упуская ни одной даже самой мелкой детали. "На какой это улице он стоит?" -спрашивал один из них, разглядывая снимок маленького мальчика на углу. Или: "Еслипосмотреть за мечеть налево, можно увидеть дом Гусейна".Однажды ветреным июньским днем "шушалылар" повели меня обедать в кафе рядом созером на окраине Баку. Во время нашего четырехчасового разговора они вновь и вновьвозвращались к одной и той же теме - своих армянских друзей-врагов. Керим, которыйбыл редактором шушинской газеты, имел хорошее чувство юмора и несколько разироничной шуткой разряжал возникавшее напряжение. Заур, одетый в темно-синийблейзер и смахивающий на профессионального регбиста в выходной день, был настроеннаиболее миролюбиво. Он с видимым удовольствием рассказывал истории из жизнисвоих приятелей и отзывался об армянах без всякой неприязни, хотя и не верил вположительный итог мирных переговоров.Другие были настроены более агрессивно. Когда я заметил, что Франции и Германиипосле многих десятилетий вражды, например, удалось заключить мир, один из нихвозразил: "Да, но прежде надо разгромить армянский фашизм так же, как немецкийфашизм". Ариф, с всклокоченной седеющей бородой и худощавым мрачным лицом,оказался самым непримиримым. Он призывал к новой войне за "освобождение" Шуши ивозлагал все свои надежды на следующего азербайджанского лидера, который придет насмену президенту Гейдару Алиеву."После Алиева у нас будет демократически избранный президент, и он будет воевать дотех пор, пока в Карабахе не останется ни одного армянина", - объявил он. Ариф был такжесамым артистичным из них всех. Он овладел профессией мастера по цветным витражнымокнам "шебеке" - старинного азербайджанского ремесла, в наши дни уже, к сожалению,почти позабытого. После высылки из Шуши его жизнь покатилась под откос, и в Баку онедва сводил концы с концами. К концу трапезы Ариф раскрыл еще одну причину своейобиды на армян. Оказывается, он когда-то женился на армянке, но их брак распался черезвосемь месяцев.Я все время замечал, что мои новые друзья обвиняли Россию во всем, что было не так. Вих изложении, в войне 1991-1994 годов, они воевали не только против армян, но и противрусских - впрочем, когда я попросил их подкрепить эти заявления фактами, они не смоглипривести ни одного. За столом они могли сказать: "Шушу взяли не армяне, а русские!"или "Я армян не осуждаю, их используют русские", или "Русские заселили Карабахармянами в девятнадцатом веке, чтобы вбить клин между нами и Турцией".Действительно, есть данные, доказывающие, что во время войны Россия оказывалапомощь армянам, но они явно преувеличивали. Послушать моих друзей, так можноподумать, будто армяне и вовсе не участвовали в боевых действиях. Возможно, это былапопытка рационализации болезненного поражения Азербайджана в войне посредствомпереноса ответственности на большую Россию? Или они просто хотели снять обвинениясо своих соседей-армян, взваливая вину за этот конфликт на Россию? В этой войне, как язаметил, ни у кого из них не было личных врагов. Они всегда обвиняли некиетаинственные внешние силы. Шуша является прекрасным объектом для изучения того, как соседи вдруг перестаютбыть друзьями и начинают воевать друг с другом. В прошлом столетии этот город былсожжен дотла трижды - в 1905, 1920 и 1992 годах. В первый раз его сожгли обе общины,во второй - азербайджанцы и в третий армяне. Даже в истории братоубийственных войнна Кавказе это рекорд. Но в промежутках между этими сполохами адского костра Шушабыла процветающим городом, и смешанные браки между представителями обеих общинбыли широко распространены.Связующими звеньями для обеих общин всегда была торговля и российская власть.Первая была вполне естественным звеном, вторая - скорее искусственным. Жуткиепогромы прошли в Шуше в 1920 году сразу же после того, как на излете очередногопериода экономической разрухи и гражданской войны русские оставили город. В тот разазербайджанские войска смели ветхнюю, армянскую часть города, выжигая целые улицыи сотнями убивая армян. Когда же русские вернулись, уже в большевистских кожанках и снаганами, новой столицей Нагорного Карабаха был объявлен Степанакерт. Руиныармянского квартала Шуши, точно призрак, простояли в нетронутыми более сорока лет. В1930 году поэт Осип Мандельштам посетил город и ужаснулся его пустым безмолвнымулицам. В одном из своих стихотворений он вспоминает, как изведал страх от "сорокатысяч мертвых окон".Наконец, в 1961 году коммунистическое руководство Баку приняло решение о сносе руин,хотя многие старые здания еще можно было восстановить. Сергей Шугарян, бывший в товремя одним из партийных руководителей Шуши, рассказал мне, как отказался возглавитьспециальную комиссию по сносу развалин. Я встретился с ним в Ереване, и егостарческий голос задрожал при воспоминаниях о том, как бульдозеры сравнивали сземлей армянский квартал."Остатки стен еще были крепкие, - говорит Шугарян. - Эти развалины еще можно быловосстановить. Требовалось лишь положить новые деревянные перекрытия и установитьдвери. Многие годы я бродил по этим руинам. Я находил там заброшенные колодцы,истлевшие кости. В душе я ненавидел тех, кто поджег мой город" (2). Кто-то сказал, чтоглавная причина войны - это война, и возможно, в это определение надо включить ипамять о войне, которую хранят следующие несколько поколений.В Карабахе ощущение исторического горя с особой остротой ощущали армяне-жителигородов. Многие из них еще помнили Шушу до 1920 года. Актриса Жанна Галстян, однаиз основательниц армянского националистического движения в Карабахе, рассказала мне,что в детстве она не раз подслушивала разговоры взрослых о дореволюционной жизни, иэти воспоминания оставили в ее душе глубокий след. Семью ее бабушки депортировалииз деревни Алгулы. Они были вынуждены бежать в Ханкенди - деревню, позднееставшую городом Степанкерт. Алгулы была потом заселена азербайджанцами."У нас была маленькая кровать, и мы с бабушкой спали на ней. Каждый вечер приходилибабушкины родственники из Алгулы - избитые, изгнанные люди, которые пешкомпришли в Ханкенди и там и остались. Эти старики тогда еще были живы, а я была совсеммаленькой, и они говорили об этом шепотом. Тогда это было запрещено, это же былигоды сталинизма. Знаете, как устроен детский мозг: он все записывает, как магнитофон"(3). В неприбранном офисе без окон, в одном из закоулков Баку я встретился с еще однимшушинским патриотом. Круглолицый Захид Абасов в настоящее время возглавляет отделкультуры Шушинской исполнительной власти в изгнании. Должность, в общем-то,довольно бессмысленная, дающая ему много времени для размышлений о том, что моглобы случиться, если быї В 1980-е он возглавлял комсомольскую организацию Шуши.Работая в области с преимущественно армянским населением, он общался в основном сармянами и всех их довольно хорошо помнит.Когда я упомянул о Хачатурянах, он воскликнул: "Какая приятная пара!" Разглядываясделанную мной в саду фотографию Ларисы, он произнес: "Как же она постарела!" ОЖанне Галстян он отозвался с иронией: "Жанна однажды подарила мне хрустальную вазу.Но я эту вазу оставил в Шуше. Она может забрать ее, когда захочет" (4). Потом Абасовдостал из своего письменного стола стопку старых черно-белых фотоснимков. На одномиз них, выгоревшем на солнце, были изображены шестеро загорелых улыбающихсяюношей за столиком кафе на террасе.Среди них был парень в больших темных очках и с улыбкой до ушей, - это он, Абасов.Лицо крайнего справа на снимке юноши в белой рубашке с короткими рукавами и сотсвечивающими на солнце часами, показалось мне знакомым. И не удивительно: это былмолодой Роберт Кочарян, нынешний президент Армении. Группа друзей из НагорногоКарабаха проводила каникулы в санатории "Гурзуф" в Ялте летом 1986 года.Судьба так распорядилась, что Абасов потерял почти все, что имел, и оказался в изгнании,а некоторые из его старых друзей по комсомольской юности стали лидерами независимойАрмении. Ближайшими коллегами Абасова по работе были первый секретарьстепанакертского горкома комсомола Серж Саркисян, нынешний министр обороныАрмении, его заместитель - Роберт Кочарян, который стал президентом Армении, и НеллиМовсесян, нынешний министр образования Нагорного Карабаха.В те далекие годы Абасов каждый день ездил из высокогорной Шуши на работу вСтепанакерт, и, чтобы в обеденный перерыв ему не приходилось ехать обратно в горы,сослуживцы поочередно приглашали его к себе на обед. Я поинтересовался, когда онвпервые заметил проявления армянского национализма. "Накануне всех событий япочувствовал это у Сержика [Саркисяна], - ответил Абасов. - Он стал какой-тонеразговорчивый. Но за Робиком [Кочаярном] я ничего подобного не замечал. Даже вовремя футбольных матчей, когда патриотические настроения болельщиков естественнопрорываются наружу. В областном комитете у нас были сотрудники, которые болели за"Арарат", но Робик не разделял их страсти".Абасов признался, что продолжал поддерживать отношения со своими приятелями дажепосле 1988 года, но из-за нарастающего политического конфликта их встречи становилисьвсе более мимолетными и тайными, поскольку борьба за национальные интересы сделаладружбу с представителями другой этнической общины нежелательной. Абасов склонилсянад своим письменным столом, помрачнев еще больше. Он словно все еще отказывалсяверить в то, что произошло. "Ну, сколько это еще может продолжаться?" - спросил он уменя так, как будто этот конфликт был лишь ужасным недоразумением, которое можнобыло уладить в ходе нескольких дружеских застолий. В Ереване министр обороны Армении Серж Саркисян засмеялся, когда я передал емупривет от бывшего друга и коллеги. Да, он его хорошо помнит, сказал Саркисян, хорошийбыл человек. Саркисян рассказал мне, что неплохо говорит по-азербайджански, что у негобыло немало друзей среди азербайджанцев, но подчеркнул при этом, что образование онполучил в Армении - это Абасов пропустил. Борьба армянского народа гораздо важнееличной дружбы, словно хотел сказать Саркисян. "Проблема была заложена в самойсоветской системе. А что касается Захида или, например, Рохангиз, первого секретаряшушинского горкома комсомола, то она была приятной нормальной женщиной". (5)Чем дальше я шел в поисках ответов, в поисках первопричины этих убийств, тем больше яразочаровывался. Никто не считал себя в чем-либо виноватым. В беседе со мной РобертКочарян высказал лишь самые общие соображения по поводу дружбы и межэтническогоконфликта. "Конечно, у меня есть друзья [среди азербайджанцев]. Так уж сложилось, всилу выбранного мной жизненного пути, что у меня не было широкого круга друзей. Но япомню всех своих друзей, мне их не в чем упрекнуть, у нас сохраняются нормальныедружеские отношения. Но обычно, когда начинается этнический конфликт, дружба всегдаотходит на задний план" (6).Президент Армении с 1988 года входил в число лидеров Армянского карабахскогонационального движения "Крунк". В 1992 году он участвовал в боевой операции повзятию Шуши. Тем не менее, он говорил обо всем так, словно не сыграл никакой роли вразжигании этого конфликта, словно этот конфликт разгорелся сам по себе. И еще: онговорил каким-то сухим языком, словно "этнические конфликты начинаются"естественным образом. У президента не было объяснений.   

  Примечания:1. В этой главе я по этическим причинам изменил имена большинства бывших жителейШуши.2. Интервью с Шугаряном 13 декабря 2000 г.3. Интервью с Галстян 10 октября 2000 г.4. Интервью с Абасовым 10 ноября 2000 г.5. Интервью с Саркисяном 15 декабря 2000 г.6. Интервью с Кочаряном 25 мая 2000 г.