III
Вилберн быстро привык к Амбер. Так уж получилось, что ей было не трудно расположить к себе: её внешность явно привлекала Вилберна, а болтовня не раздражала. Он чувствовал себя неким наставником. Раньше такая прерогатива ему совсем не улыбалась, да и он отнекивался от неё всеми руками и ногами. Однако судьба, видимо, подбросила ему интересное развлечение.
Вилберн и вправду стал к ней прислушиваться. Заколол сначала чёлку, открыл окна в студии, перед её приходом оставлял на кухонном столе горячие напитки и печенье. Однажды даже Амбер ему как-то сказала после их долгой трёхчасовой работы, что хотела бы его побрить. Вилберн долго отнекивался, но Амбер была непоколебима. Всё-таки, он в последнее время слишком занят, чтобы хоть пару минут уделить уходу за своим внешним видом, но это была правда, что за эти недели он сильно зарос. Волосы приходилось завязывать в хвост, а борода неприятно кололась.
– Нет-нет, давайте я! Доверьтесь мне, – пробормотала девочка, выхватывая бритвенные принадлежности и раскладывая их рядом перед собой.
– Ты знаешь, как это делать? – решил уточнить Вил, раз уж его лицо, в буквальном смысле, в её руках сейчас. Он не особо заботился, если бы остался сильный рубец, но первые дни за ним определённо надо будет ухаживать, а это будет его отвлекать от основной работы.
– Да.
Амбер сосредоточилась и взяла в руки бритву с острым лезвием, поднося её к части у виска. Вилберн должен был признать, что она и вправду была в этом хороша.
Амбер заметила, что Вил закрыл глаза и доверился ей. От этого она осчастливилась и решила похвастаться:
– Мама часто так делала с клиентами. Они просили её поухаживать за ними. Вот она и меня тоже научила. Кто же знал, что мне это пригодится!
Вилберн поёрзал на стуле и открыл глаза, сосредотачивая свой взгляд. Лицо Амбер было совсем близко, она тихонько дышала ему в лицо, а на её личике появилось то выражение лица, с каким она, бывало, делилась с Вилберном чем-то тайным и сокровенным: эта серьёзность, вдумчивость и полное понимание того, что она делает или говорит.
– Тебя это заботит? – спросил Вилберн о клиентах. Ему всегда казалось, что, когда речь заходит о них, Амбер сразу как-то меняется и становится более настороженной.
Амбер шелохнулась от неожиданности, но быстро убрала лезвие от лица. Сейчас она выглядела всё также красиво: детская растерянность ей шла куда больше, чем её лицо во время глубокомыслия.
– Не говорите, пожалуйста, когда я Вас брею. Я могу Вам навредить, – Амбер обиженно насупилась и снова продолжила свою работу.
Вил заметил, что она так и не ответила на его вопрос, но повторять его желания не имел.
Затем Амбер настояла на том, чтобы она и постригла его. Вилберн уже без особых сомнений согласился: длинные волосы не удобны, постоянно лезут в глаза, когда работаешь.
– Ну разве я не хороша? – горделиво спросила Амбер, аккуратно отряхивая на пол волосы Вилберна. Дотрагиваясь до его шеи и позвонкам сзади, она вытянула тряпку, которой закрыла одежду и кожу художника, чтобы волосы не попали за шиворот. Это она тоже хорошенько струсила.
Откинув тряпку, она взглянула в зеркало напротив них. Отражение заставило её помедлить, а затем и вовсе встать в ступор. Оттуда на неё смотрел вовсе не мужчина; будто совсем юноша, очень симпатичный и совсем молоденький.
Глаза Амбер засветились от восхищения, и она, заметив, как не может контролировать себя, закрыла рот ладошками, чтобы Вилберн не видел её широченной улыбки.
– Неплохо, – сказал Вилберн, рукой проходясь по затылку. Стригла Амбер похуже, чем брила, но выглядело очень даже хорошо, по сравнению с тем, что было.
Переводя взгляд с себя на Амбер в отражении, он повернулся затем к ней.
– Ты чего?
– Ничего-ничего! Я подмету.
Амбер плюхнулась на постель спиной, немного поёрзав и выставив ноги кверху, на стену. Она посмотрела в окно: уже темнело, но ей совсем не хотелось уходить. Интересно, как бы отреагировал художник, скажи она, что хочет остаться?
Она поглядела на него.
– Вы такой красавчик! А я даже и не знала. Не хорошо утаивать такую красоту, вообще-то. Вы не знали?
– Не неси чепухи, – Вил утирал руки о штанины.
– Ну конечно, – проворчала Амбер, свесив голову с матраса, с каждой секундой всё сильнее съезжая с простынь вниз, – вот скажите мне, Вил, Вы же и правда красивый, так? Примерно в моём возрасте выглядели ещё лучше, наверное.
Вил не понимал, к чему она ведёт.
– Так во-от... в Вас многие влюблялись, да? – спросила Амбер, откидывая голову и смотря на него, но видя совершенно в другом ракурсе: в её глазах он будто бы парил ногами кверху. Это позабавило её, поэтому она тут же заулыбалась.
– Наверное, – потёр шею художник.
– А Вы когда-то влюблялись?
Художник кивнул.
– Да.
– Вот как! – сказала Амбер.
Всё это время они были в тишине. Но вскоре Амбер вновь начала его расспрашивать и допрашивать.
– А какая она была? Красивая? Или просто симпатичная? Вы тоже писали для неё портреты?
– Она была красивая, – говорил Вил, складывая мольберт в угол, лишь бы посильнее себя чем-то занять и не смотреть в глаза девочки во время этого импровизированного допроса.
– Ох, она была ещё и красивая! – вскрикнула Амбер взбудораженная, – А умная? Умной она была?
– Да.
– А насколько?
– Умела читать и писала свои стихотворения.
Амбер удивлённо распахнула глаза.
– "А я и читать толком не умею", – пронеслось у неё в голове, но Амбер была слишком восхищена своими же фантазиями, которые всплывали у неё.
– Как же это прекрасно! Талантливые люди встретились и полюбили друг друга! Это же было взаимно? – решила уточнить Амбер.
– Ага, – Вил приложил мольберт в угол.
– О-ох, чудесно! Хотя было бы драматичнее, если бы это была неразделённая любовь!
– У тебя фантазия не слишком ли сильно разгулялась? – спросил художник.
– Не-а. Послушайте-послушайте, а если она умела читать и писала стихи, значит она была аристократка! Правда?
Подтвердил слова Амбер кивком художник, удивляясь её проницательности.
– Молодой художник и прекрасная леди из высшего общества!
Встрепенулась Амбер и запищала, чуть ли не прыгая по комнате. Следом, будто её что-то ударило неведомое, она запнулась и встала столбиком.
– Подождите... это значит, что у неё и фамилия была! У аристократов же и фамилии есть!
– Верно.
– Боже, какое счастье! – захлопала она в ладоши, – Это, наверное, невероятное чувство: понимать, что ты особенный! У меня вот нет фамилии.
– Это не удивительно, – пожал плечами художник, – у многих нет фамилии. Фамилия есть только у прославленных и выдающихся родов.
– А у Вас есть фамилия?!
– Была.
– О Господи милостивый! Так и Вы тоже особенный! Какая Ваша фамилия?!
Вил задумался.
– Забыл.
Амбер посмотрела на него с подозрением.
– Как можно забыть свою собственную фамилию?
– Её забирают, когда изгоняют со двора.
Девочка поубавила свой восторг, смотря на Вила несколько сострадательно, что ему совсем не нравилось.
– Отчего же?
– Из-за неё.
– Из-за леди-аристократки? – она, сколько бы не сдерживалась, всё равно испустила восхищённый вздох, – Почему Вы раньше мне не рассказали? Я даже и не знала!...
– А что тут такого? И в твоём возрасте может быть первая любовь.
– Ой, – запнулась Амбер, – нет... э-это, - Амбер нахмурилась, вспоминая мальчика из своего района, который дёргал её за волосы и постоянно пытался заглянуть под юбку. Когда-то он ей нравился и Амбер хотела бы, чтобы это было взаимно, – нет! Это не то. И вообще: не пудрите мне мозги, Вил! Чем же всё закончилось?
Вилберн как-то помрачнел и ссутулился. Воспоминания бередили старые, почти зажившие раны, а Амбер пыталась их всполошить. Это было неприятно.
– Закончилось всё не особо хорошо.
Отклонился от ответа Вил, а сам погрузился в отрывки своих воспоминаний. "Быть художником" выклеймилось на нём с самого рождения. Он с детских годов знал, к чему приведёт его жизнь. И судьба распорядилась так, что был он невероятно талантлив. В те года ещё проводилась такая практика: если тебя замечает верхушка, то они могли бы заинтересоваться в тебе. Это было совершенно естественная практика, особенно у молодых людей, занимающихся искусством. Сложно было найти какую-то поддержку извне без связей, если нет достаточного таланта для этого. Но Вилберн был хорош собой, и именно это произошло с ним: его пристроили художником при одном графе. Обучение полностью оплачивалось титулованным человеком, так что Вилберну даже и переживать не стоило. Тогда он был скромен собой, но ещё полон энтузиазма и верой в людскую щедрость. В нём кишело столько идей и фантазий! Их он обязательно воссоздавал в своих картинах, что распространялись с невероятной охотливостью и скоростью. Художник при графе быстро прославился, многие хотели бы видеть его у себя, но Вил был верен лишь своему графу. Граф подарил ему фамилию, особый титул, новый кров и столько прелестей жизни. Вилберн никогда не видел столько роскоши! Его постоянно звали на балы. Он не особо хорошо танцевал, но шёл только по причине того, что хотел лично созерцать открытые плечи виконтессы. До чего же она была мила! Словно сошла с картины! Она и вправду одурманила молодого художника, но и сама попалась в сети этого порочного круга.
Их редкие встречи в мастерской Вилберна были так коротки, но сладки, отчего сердце заходилось в отрывистом и сильном ритме. Вилберн считал её своей музой. Большое количество картин были исписаны её изображением, множество мотивов в стихотворных строчках были адресованы художнику. Эта была юная, пылкая любовь, подобно зажжённой спичке. Но таковому быстро приходит конец, ибо спичка, как правило, стремительно гаснет.
Вилберн до сих пор помнит, как тайком, притаившись за дверью гостиной, слушал графа и графиню, назначавших его виконтессе смотрины, и как она смиренно пала перед своей участью. Вилберн надолго запомнил и тот миг, когда с него позорно сорвали прилюдно фрачник и забрали у него титул, фамилию, его мастерскую и жарко любимую виконтессу. Помнит он и их горькое расставание, и его ужасные мысли о предательстве их любви виконтессой; помнит свои сомнения сердца.
– Удивительно.
Пролепетала Амбер, разложившись на матрасе и смотря на Вилберна. Ей было чудно представить, что он был кем-то вроде пылкого романтика или же хотя бы того, кто мог бы втянуться в эту авантюру. Но видимо любовь склонила даже и такого человека. Или же, скорее, нелюбовь в последующем заставила настолько измениться.
– У вас всё так чудесно! Хоть роман пиши.
Вилберн удивлённо на неё взглянул. Почти никому не было известно этой истории, но никогда он доселе не слышал таких комментариев. Улыбнувшись наивности и мечтательности девочки, Вилберн присел рядом с ней.
– У мамы с папой было всё не так!
– А как было?
– Ну-у...
Очевидно, она не многое знает о прошлом её матери. Она даже и отца своего не видела. Колетт говорит, что он умер от лихорадки. В то время многие от неё умирали. Ещё Колетт говорит, что они любили друг друга; этот мужчина был первым клиентом, полюбившим именно её, а не ласки или часы её работы. Однако Амбер уже давно знает, что такого не было. Колетт забеременела Амбер по глупости своей молодости, когда только начинала работать. Виновник не взял на себя ответственности. Такая женщина с ребёнком – позор. Но, что умер он от лихорадки – это, наверное, правда. Скорее всего, правда и то, что они всё-таки любили друг друга, хоть и длилось это не долго. Амбер уже этого не знает, потому что люди о таком ей ещё не говорили.
– Всё не так романтично-драматично. Скорее, просто драматично, – заключила Амбер, складывая руки на грудной клетке.
Ей и вправду не хотелось поднимать эту тему, точно также, как и Вилберну не хотелось вспоминать свою, но оба поделились этим. Странно, но каждый почувствовал какое-то облегчение.
– Ох, у Вас и вправду красивая история любви! Я даже завидую. А Вы знаете Йохана?
– Понятия не имею.
– Боже, Вил! Вы и правда не интересуетесь жизнью вне Вашей студии. Йохан очень популярен сейчас! Знаете, он даже получает образование. Не весть откуда объявился: оказалось, богатенький сынок! Его отец ростовщик. Я до этого не знала даже, кто это такой. Но не важно! Важно то, что сейчас он самый знаменитый мальчик у нас в городе, понимаете?
– Примерно. И он тебе нравится?
Амбер посмотрела на Вила.
– Ну, наверное, нравится и мне тоже. Не зря же он так популярен: значит, хорош собой.
Вил нахмурил брови и с некоторым непониманием смотрел на Амбер. Амбер же покачала головой и улыбнулась.
– Это всё не важно. У него есть богатая семья, он получает образование... скорее всего есть фамилия. Значит, когда-то он сможет побывать «там».
– Вполне возможно.
– Раз Вы были чуть ли не частью такой же семьи, то Вы тоже были «там»?
– Да, один раз был.
– Вы были «за границей»?!
– Именно.
– Расскажите!
Вил недовольно поморщился. Ему казалось, что Амбер сегодня особенно возбуждённая и падкая на разговоры, однако отказывать ей почему-то желания не было.
– Это было...
Он прикрыл глаза и попытался вспомнить.
– Солнечно.
– И что ещё? – Амбер подобрала свои ноги под себя и подползла к художнику поближе, с восхищением выпытывая у него подробностей.
– Там было море и песок.
– «Море и песок»?! Не пустота?
– Нет.
– Очуметь! – Амбер стукнулась затылком в стену, удивлённо выдыхая, – Нам вечно говорили, что за пределами мы вряд ли сможем увидеть что-то... живое. Только люди с высоким статусом могут быть «за границей», но даже они редко посещали там что-то и мало об этом говорили. А Вы там были! Это же просто удивительно!
Вил посмотрел на неё, вспоминая свои первые впечатления от увиденного. Он полагал, что мыслил тогда точно также.
– Знаете, Вил, я часто думаю о том, как было бы классно, пересеки бы я границу.
Взгляд Вила стал озадаченным.
– Нельзя об этом думать, да? – посмотрев на того исподлобья, она хмыкнула, – Но этому никогда не произойти! У меня же нет пропуска.
Амбер клонила голову всё подальше от Вила, а затем и вовсе распласталась на поверхности матраса, раскидывая руки и ноги. Глядя в потолок, она мотала ногами и погрузилась в свои грёзы.
– Почему же никогда не произойти? – спросил Вил, неловко потирая шею. Ему показалось, что Амбер сейчас чем-то огорчена. Как оказалось после, это и вправду было так.
Услышав его вопрос, она встрепенулась и жадно поглядела на него, моля, чтобы он продолжил. По крайней мере, не заканчивал поддерживать её. Мать всегда пресекала её слова, когда чувствовала, что это идёт дальше грёз, но здесь нет её вины. Она боялась, услышь бы кто-то Амбер, тут же бы настучал вышке, которая бы что-нибудь, да предприняла. Амбер сама не хотела подводить свою маму, поэтому перестала об этом говорить, но никак не думать. Этими мечтами её мысли заняты постоянно.
– Если ты станешь ближе к кому-то, у кого есть пропуск, ты сможешь побывать там.
– «Ближе»? Вы полагаете на то, что я пойду по стопам своей матери, мистер художник?
– Я не это имел ввиду.
– А, – Амбер взглянула на картину, – я не думала, что Вы хотите выставлять эту картину.
Слова Вила тут же стали ей понятны: выстави он картину в галерею, появился бы шанс, что кто-то, да заинтересуется Амбер.
– Так и есть.
Вилберн кивнул.
– Но всякое мнение может измениться.
Амбер удивлённо смотрела на него. От этих слов почему-то стало по-особенному тепло в её сердце.
– Знаете, Вы правда мне нравитесь!
– Не раскидывайся такими речами. Иди лучше домой, уже совсем темно.
К следующей их встрече Вил, сам того не подозревая, но готовился очень тщательно. Это была, скорее, работа умственная: в своих воспоминаниях он попытался восстановить все пейзажи, которые видел за пределами их государства; всех людей и их цивилизацию, традиции, культуру. Тогда он не обращал на это столь сильного внимания, о чём сейчас даже сожалел. В кладовке он попытался найти старые картины или зарисовки, которые давным-давно оставил пылиться, лишь бы не попадались на глаза. Он и подумать не мог, что когда-нибудь снова будет касаться и смотреть на них.
Впрочем, теперь любоваться ими и касаться мог не только он. Амбер осторожно проводила пальцами по пыльным картинам, аккуратно ноготком касалась давно застывшей вековой краски. Её глаза искрились любопытством и восхищением, тем, которое замирает в сердце и поселяется тёплым воспоминанием в душе. Она даже и представить не могла, насколько же красива была в эти минуты.
Вилберн рассказал ей обо всём, что видел по ту сторону. Он рассказал о солнце, по-особенному жгучем там, за «границей»; о море, покоряющим своим видом и величием. В здешних местах даже и не знают, что такое «море». Единственное, что в доступности – озера и реки. Амбер же с недоумением слушала Вилберна, не способная представить себе что-то большее по ширине и длине, до краёв наполненное водой, чем их озеро; а когда узнала, что есть что-то куда более глубокое и обширное моря, то и вовсе выпала в осадок.
Вил говорил ей о песке на побережье моря, как с его помощью можно выстроить целые замки, не хуже резиденций правителя. Это тоже удивило Амбер, ведь такого чудо-материала у них даже и нет.
На самом деле, Амбер многое приводило в восхищение, чтобы ни сказал Вилберн. Она готова была слушать его часами, закрывая глаза и представляя всё это наяву. Мечтая о том, как сама строит песочные замки, окунает ноги в морскую воду на побережье, когда прибегут волны, Амбер снова почувствовала себя той, кто способна и горы перед собой склонить. Рассказы Вила разбудили в ней опять желание покинуть родную отчизну и улететь туда, где есть и море, и песок, солнце, горячее их солнца; хотелось пробежаться по тем маковым полям, о которых говорил Вилберн.
– Возьмите ответственность на себя. Из-за Вас я теперь не усну, всё думая об этих удивительных местах, – сказала Амбер, закладывая руки за голову и шумно вздыхая, – знаете, я всегда мечтала повидать места по ту сторону, даже, если бы там была пустота. Уверена, только тогда я бы почувствовала себя свободной.
Она посмотрела на Вилберна, который внимательно слушал её. Он молчал и не задавал каких-либо вопросов, как и всегда, что нравилось девочке. Почему-то она чувствовала защиту и полную свободу слов от этого: будто, даже если и скажет какую-то глупость, эта глупость умрёт вместе с ними, не побывав в других устах.
– Я чувствую себя постоянно стиснутой в тисках. Не могу здесь спокойно вздохнуть, будто бы все смотрят только на меня. Я пыталась привыкнуть и не обращать внимание, правда. Но я не хочу всю жизнь притворяться. Зачем мне это? Почему только я должна прятаться от кого-то и терпеть всё это?
Вилберн слышал в её речи детскую обиду и злость.
– Мама не виновата, что она такая. Она не несёт ответственности за свою работу. Это же судьба, верно? Нам говорили, что святой лик выбирает для каждого смертного его предназначение, а наш правитель транслирует его волю. «Каждые профессии важны, каждые профессии нужны» – говорили они, а потом злословили за спиной, как будто мы виноваты. Я же не могу всю жизнь это терпеть. Я... я сломаюсь. Уж лучше убежать.
Амбер глазела на Вилберна, который нахмурился и смотрел на неё уже с некоторым неодобрением. Обычно на неё так смотрела Колетт, когда слышала в её словах эту злобу.
– Знаете какая моя мечта? Убежать. Хочу уйти с мамой к маковым полям, к морю и песку. Я уверена, если у меня получится, я сразу почувствую себя спокойнее. Мы с мамой не пропадём, начнём жизнь заново. Мама очень умная, обязательно что-то придумает, а я буду ей помогать.
Вилберн мрачнел с каждым её словом. Он не слышал в её речи больше пустых мечтаний; Амбер говорила так серьёзно и твёрдо, что он не мог не понять – был бы у неё шанс, она бы не испугалась и не отступилась. Услышь бы их кто, мог расценить слова Амбер за революционные мысли и план бегства, расценивающийся, как предательство государства и, что важнее, правителя.
– Хватит.
Вилберну не нравился смысл слов Амбер и зарождающаяся решимость в них. Отчего-то ему казалось, что, если он не потушит эту решимость сейчас, позднее она разгорится до пожара.
– Уже поздно, давай закончим и ты пойдёшь домой.