II
– Немыслимо, – бурчала Колетт, возясь где-то в тесных маленьких комнатушках дома.
Амбер сидела в коридоре на полу, завязывая шнурки кроссовок, и взволнованно улыбалась. Затем, когда услышала слова матери, обернулась. Колетт подошла к ней сзади, возвышаясь над дочерью и что-то держа в своих руках.
– Что это? – спросила Амбер, пока разглядывала небольшого размера предмет в руках.
– Баллончик! Смотри-ка сюда, вот так им надо пользоваться...
– Ну ма-ам, – вознесла девочка взгляд кверху, шумно вздыхая. Колетт как всегда испортила всю атмосферу предвидения новых приключений. В их городке так мало чего-то поистине интересного, что это изрядно огорчает солнечную и шкодливую Амбер. – Он же не извращенец какой-то! – бурчала на свою мать Амбер.
И, если честно, хоть она так и сказала, но всякие страшные мыслишки сами, как противные черви, вылазили в её голове и заставляли сомневаться. Всё-таки, не каждый раз тебе предлагают стать моделью, да не абы для чего, а для картин! Искусства!
А всё это было примерно так:
– Моделью? – переспросила Колетт, сурово сводя смольные брови на переносице. Колетт предполагала, что её профессия и некоторые слухи о ней знает каждый житель, но такое предложение, право, звучит до нелепости странно. – Это так неожиданно. Поймите же, мистер, – запнулась Колетт, вспоминая, что даже имени предположительного клиента не знает. Да и вообще, его лицо казалось ей совершенно незнакомым, что, естественно, настораживало.
– Я буду платить, – ответил ей художник.
Некоторые вопросы рассеялись с этими словами, но Колетт всё равно не желала сменить свой скептицизм на милость. Она взглянула на свою дочь и спокойно рассудила: сейчас для них каждая копейка на счету, а такая безобидная работёнка, по сравнению со всем остальным, что желали её клиенты, кажется, хоть и слишком уж подозрительной, но также и пленяющей, чтобы не клюнуть. В этой жизни им непременно стоит рисковать, и не один раз.
– Ну что же, – подумав, кивнула Колетт, – когда же Вы желаете меня видеть?
– Не Вас.
– Что?
– Вашу дочь.
Амбер широко распахнула глаза и взглянула на художника. Колетт напряглась.
– Простите, но она ещё ребёнок. Она не может работать.
– Двойная плата? – художник всё это время наблюдал за дитя, что с такими живыми эмоциями реагировала на его слова. Она была по-детски красива и невинна: он определённо хотел видеть на картине именно её.
– Это не обсуждается, – заключила Колетт, с тревогой сжимая плечико Амбер. Амбер же, не ощущая, отчего-то, опасности от этого человека, подёргала мать за оборки одежд и стала что-то быстро шептать ей на ухо.
До художника только доносились обрывки детского взволнованного лепета, но по небезучастным эмоциям Колетт, что сменялись с каждым произнесённым словом, он примерно мог понять, что же пытается сказать ей эта малышка. Колетт стушевалась и подхватила за руку дочь, что-то пробурчав мужчине на прощание. Амбер же, чувствуя, как её тянут домой, взглянула в последний раз на мужчину и смущённо опустила светлые длинные реснички.
– До свидания, – склонила она головку в знак прощания и затем шепнула, что они обязательно встретятся. Пока она ещё не ушла, художник сказал ей необходимое место.
Он не особо надеялся, что она запомнит, но, как оказалось потом, зря лишь переживал об этом. Этот поразительный момент настолько всполошил внутри ребёнка нечто, что любое слово, проговорённое его губами, высекалось на крепких плитах её сознания.
Вот так Амбер и обзавелась своим первым рабочим местом. От этого она чувствовала себя взрослой: как будто способна обязательно что-то изменить или улучшить. Этот накал не остывал и позволял получше испытать это чувство, посему любые предложения своей матери она отклоняла, склоняя её на свою сторону. Колетт не смогла не согласиться: им и вправду нужны деньги. Как бы она не любила дочь, но воспитывать и содержать ребёнка-подростка – тяжкий труд: как и моральный, так и физический, и материальный. Вскоре, всё-таки, тяга Амбер к труду и её сильная воля победили, поэтому Колетт и не могла ничего предложить взамен.
Колетт улыбнулась. В такие моменты её дочь казалось очень надёжной и ответственной.
– Ну ладно, букашка, ступай, – подтолкнула она Амбер к двери, засунув, несмотря на несогласие дочери, перцовый баллончик.
И Амбер ускакала. Гонимая тёплым ветерком, Амбер бежала на путь к своему первому серьёзному делу, и не могла поверить, что это и вправду случилось. Она понимала, что красива: всё-таки, если рассчитать всё правильно, её мать действительно красива, а значит, и она будет недурна собой. Но откуда же она могла знать, что художник, – деятель искусства! – заметит её, такую юную и неприметную, совсем бутончиком, когда рядом прекрасный и сочный цветок – Колетт.
Это льстило малышке. Даже, если сам художник довольно несуразен, она хотела верить ему. Вспомнив тёмные неухоженные патлы мужчины и его нелепую бородку, Амбер хихикнула. Может, все художники такие?
Спустя получасового бега, её рвение чуть поутихло. Этот художник жил и вправду далековато от центра их городка, это было очень неудобно. Зато домов тут было поменьше, не трудно было отыскать нужный. Вот и Амбер сбавила бег, переходя на неспешную ходьбу. Её ноги заболели от такого марафона, поэтому физическую работу она сменила умственной: напрягаясь, Амбер вспоминала точный адрес. Воспоминание тут же подкинуло ей его, и Амбер остановилась у небольшого светлого дома. Удивительно, но даже калитки не было у дома. Видимо, художник живёт в такой глуши, что тут даже воров и хулиганов нет.
Амбер подошла к двери и огляделась. Пока она мечтала, её фантазия так разгулялась, что реальность немного разочаровала. Она предполагала увидеть чудесные расписные окна и двери; здание, на вид которое походило бы на нечто удивительное и сказочное. На деле же это оказался совершенно маленький, обычный загородный домик, заросший травой и сорняками. Разве что домик и вправду был получше, чем у Амбер и Колетт, но тут не заслуга художника: любой дом, по сравнению с их домом, будет выглядеть хорошо.
Амбер попыталась заглянуть в окна дома, но они были занавешены плотной тканью. Тогда Амбер не оставалось ничего другого, кроме как позвонить в колокольчик у двери.
Ей пришлось подождать. Но раньше, чем она предполагала, дверь открылась и перед ней возник тот самый художник, удивлённо взирающий на неё.
Амбер заулыбалась.
– Это Вы! Я так переживала, что перепутала адреса.
– Заходи, – всё ещё удивлённый, художник пропустил её вперёд.
Амбер тут же жадно начала разглядывать коридорчик, в который она прошла. Это было серое помещение, скудное на какой-либо интерьер. Как оказалось затем, это потому что художник живёт один: были лишь одни парочка обуви на разные сезоны. Амбер поспешно разулась и обернулась, запыханная, но отчего-то неистово счастливая.
– Мистер художник, Вы так далеко живёте от центра! Я уже было подумала, что совсем заблужусь.
И Амбер стала рассказывать мужчине, как добиралась до него, будто бы рассказывала сказ о невероятном герое, добирающегося до пещеры дракона.
– Садись, – прервал её художник, указывая на постель в очередном помещении, но уже значительно побольше коридорчика.
Жилище художника было очень маленьким; удивительно, но даже поменьше, чем у Амбер с Колетт. Этот дом напоминал, скорее, маленькую студию. Потом Амбер поняла, что это она и есть: коридорчик, небольшая кухонька и ванная; единственной жилой комнатой было именно это помещение. Но оно было и вправду большим: светлая комната без лишнего убранства, одно большущее окно и то занавешенное тоже какой-то светлой, но плотной тканью. В комнате был лишь матрас с пледами и одеялами, одной подушкой, куда и позволил присесть ей художник; да стул с мольбертом напротив, куда сел он сам.
Амбер внимательно осматривала комнату, пока художник обосновался перед ней и неуверенно взял в руку кисть. Марта заметила, что на той руке всё ещё есть бинт.
– А что у Вас с рукой? – спросила Амбер, но ответа не последовало. Кажется, мистер художник полностью абстрагировался от всего и занялся картиной. А Амбер больше ничего и не спрашивала.
Она тихонько сидела на матрасе и оглаживала белые простыни и одеяла, долго засматриваясь на различные предметы в комнате. Так прошёл час. Амбер не замечала в комнате часов, поэтому ей было сложно сказать точно который сейчас час, но она знала, что время прошло достаточно, а художник на неё даже и не взглянул. Амбер задавалась различными вопросами, но вслух ничего не говорила. Ей казалось, произнеся она хоть звук, то эта аура, исходящая от художника, тотчас бы рассеялась. Отчасти она была, всё же, права.
Спустя ещё какое-то время художник отложил художественную кисть и аккуратно коснулся своей руки, массажируя кисть руки. Лишь тогда он поднял взгляд и посмотрел на девочку, скучающе комкавшую ткани. Когда она заметила его взгляд, то повернула светлую головку к нему и широко улыбнулась, растягивая розоватые губы.
– Я Амбер, – сказала она.
Художник вскинул бровью, как будто не понимал, зачем ему эта информация.
– Раздевайся.
– А?! – улыбка тут же спала с её губ и Амбер взволнованно стала дёргаться, шурша простынёй.
Многозначительный взгляд художника из-под его чёлки многое сказал Амбер, поэтому, хоть она и смущалась, но послушно стала раздеваться. Сняв свою вязанную лёгкую кофточку, майку и шорты, она добралась до носков. Они были немного грязными, пропитанными кое-где кровью и желтоватыми пятнышками.
Мужчина рассматривал юное тельце девочки, начавши с её лица. Он внимательно скользил по ней лёгким, но долгим взглядом. Этот взгляд не напрягал, хоть и смотрели на Амбер сосредоточенно. Амбер сразу почувствовала каким был этот взор: художник не смотрел на неё, как на девочку; он смотрел, словно она была красивейшим архитектурным зодчеством.
И это была истина. Причина, по которой художник предложил ей стать моделью, была их самая первая встреча. Хоть она и прошла ужасно, но даже в тех условиях художник не смог не отметить насколько же очаровательна была эта девочка. Она была нежна и свежа, будто капелька расы ранним утром. Художник сразу заметил схожесть с её матерью. Колетт была изысканна и также красива; несмотря на статус, она была подобно розе, непоколебимая и всё ещё заслуживающая уважения. Но она была уже тронута. Её же дитя невинно и нетронуто. Если Колетт была розой, то Амбер - розовым молодым бутончиком.
Художник облобызал взглядом её ключицы, молодую грудь, спрятанную под нижним бельём, пересчитал рёбрышки и осмотрел изгиб совсем незаметной талии, только-только начинавшейся проявляться. Бёдра Амбер были мамиными: хоть она и была молода, но они были уже красивыми, с точечными правильными изгибами. Это тело было юно, но уже выглядело безупречно настолько, что художник пожелал бы перенести девичий стан её на ткань.
Художник перенёс свой взгляд на её ноги. Аккуратные костяшки лодыжек, плавные линии ступней и пальцев. Художник обратил внимание на кровавые мозоли и волдыри на её ногах. Даже это не могло изуродовать её вид, это просто удивительно.
Художник, осмотрев её всю, закрыл глаза. Амбер лишь видела, как шелохнулась его чёлка под взмахом ресниц и сама заворожённо стала за ним наблюдать. Она всё ещё стеснялась такого внимания, но оно продолжало ей льстить.
– М-мне раздеться? – спросила Амбер насчёт белья. Её голос предательски задрожал, выдавая её внутреннее волнение.
Мужчина молчал. Он не отвечал ей больше трёх минут, до тех пор, пока снова не открыл глаза.
– Не нужно, – сказал он и встал со стула. Подойдя к матрасу, он поискал у подушки что-то и затем отдал это Амбер. Это оказались пластыри.
Амбер удивлённо посмотрела на предмет в её руках, а затем и на художника. Её глаза заискрились в признательности и благодарности.
– Спасибо!
Он отвернулся, шебурша художественными принадлежностями у мольберта, а Амбер занялась своими ранками на ногах. Вдоль и поперёк обклеив их пластырями, она снова поглядела на спину художника.
– Можно я посмотрю Вашу картину?
– Нет.
– Почему? – Амбер подняла взгляд и посмотрела на него вновь. Художник уже повернулся к ней полу боком, быстро глянув на девочку, а затем снова уставил свой упрямый взгляд в стену. – Разве картины не пишутся для того, чтобы на них смотрели?
Вопрос заставил художника снова перевести на неё взгляд и быть пойманным её захватывающим взором.
– Она мне не нравится, – художник снова коснулся своей руки и от Амбер этот жест не ускользнул, – одевайся.
– А можно я ещё буду приходить? – снова задала волнующий её вопрос девочка, быстренько вставая и начиная снова натягивать на себя свои вещи, но даже и не думала отрывать взгляда от мужчины.
– Приходи двадцатого числа.
– Двадцатого?! – удивилась девочка, – Но до него так далеко!
– Мы не можем начать работать, пока твои ноги в таком состоянии, – бормотал несколько устало художник, – и моя рука тоже.
– Ладно, – голос Амбер был немного обиженным и разочарованным. Она надеялась видеться как можно чаще. Тем более сегодня она даже и не позировала толком; значит он ей вряд ли заплатит.
Но в противовес мыслям Амбер, мужчина взял с подоконника свой кошель и достал оттуда четыре серебряных монеты. Амбер подставила ладошки и холодные монетки посыпались ей в руки. Увидев деньги, Амбер осветилась радостной улыбкой.
– Спасибо большое! – Амбер стала учтиво клониться художнику, склоняя голову к полу, а сама корчила довольные рожицы, пока волосы закрывали её лицо.
Художник смотрел на всё это и не собирался как-либо отвечать. Амбер показалось это очень невоспитанным, но вслух сказать этого она не могла.
– Пошли.
– Идёмте! – весело повторила за ним Амбер и последовала за художником. В последний раз оглядев комнату, она всё-таки краем глаза подсмотрела картину. Это был незаконченный пейзаж маковых полей.
Амбер прошла в коридор и стала обуваться, внимательно смотря на то, как художник снова стоит к ней спиною и снова с чем-то возиться – на этот раз это была щеколда на двери.
Художник открыл дверь и выпроводил девочку из дома.
– А, – обернулась Амбер, посмотрев на художника, – Ваше имя! Вы не сказали мне Ваше имя!
– Иди уже, – сказал художник и указал на дорогу.
Пока девочка голову повернула и посмотрела, куда указывает ей художник, он уже начал закрывать дверь. Вернувшись взглядом обратно, она уже видела, как расстояние между дверью и проёмом стремительно сокращается.
– До свидания! – и дверь легко закрыл перед ней, заставляя девочку испытать не то обиду, не то задор. Обиду из-за того, что её так некрасиво выпроводили и даже имени не сказали, а задор оттого, что теперь узнать имя художника стало первостепенной задачей.
С того самого дня Амбер ходила к мистеру художнику, как на работу. Сначала с большими перерывами, но с тех пор, как все её ранки на ногах и от побоев зажили – регулярно через день. Они проводили много времени вместе. В это время говорила только лишь Амбер, обсуждая всё на свете, что её волновало и что хотелось бы сказать. Поток мыслей девочки неостановимо лился на художника, но тот ничего не говорил против ровно столько же, сколько и не говорил, что рад этому. Однако Амбер этого было достаточно; ей хватало знать, что её слушают, а, так как она сама по себе излишне болтлива, никогда не уставала говорить и не считала свою говорливость чем-то плохим. Всё же, разговор, даже односторонний, скрашивает любое времяпровождение. Она, хоть и ребёнок, но заметила, как и сам художник расслабляется с каждым их свиданием. При ней художник начал закалывать свою чёлку, открывая вид на лоб, иногда смешно морщившийся оттого, насколько был сосредоточен он или наоборот раздражён, когда что-то казалось ему на картине неправильным; а также на глаза, – чудесные, тёмные, слово омут, глаза. Амбер казалось опущением, что он прятал свои глаза, ведь они ей напоминали только взрыхлённую почву просторных полей или же самый отборный чернозём здешних мест – в них было что-то бесконечно красивое и располагающее к себе.
Амбер вообще чувствовала себя рядом с этим молчаливым мужчиной очень хорошо; она чувствовала себя защищённой. При этом ей очень хотелось, чтобы они стали друзьями. Посему Амбер, когда в очередной раз натягивала на себя лёгкую шифоновую розовую ткань, накидывая её на одно плечо, делала всё, что говорил ей художник. При позе, в которой её заставлял застыть художник, ткань красиво падала на нужные места, прикрывая необходимые части тела; а другие же – украшая своей воздушной текстурой и нежным цветом. Как раз в один из таких дней, Амбер снова спросила имя художника. Он снова ей не отвечал, поэтому она отходила от темы, переводя свой же монолог в другое русло, но каждый раз всё равно возвращалась к вопросу.
Художник не понимал зачем ей такая информация. Он думал: неужели нельзя просто позировать без лишних вопросов? Он же ей платит.
Её разговоры его никак не заботили, наоборот, он быстро к ним привык, но вопросы заставляли задумываться и отвлекали.
– Вилберн, – ответил художник.
– Вилберн?! – переспросила Амбер и от неожиданности шелохнулась, дёргая ногой и тем самым заставляя художника остановиться. – А как сокращённо? Вил?
– Да.
– Ви-ил! – протянула Амбер, растягивая губы в улыбке. Заметив, что Вилберн остановился, она ойкнула и постаралась сомкнуть ноги, как они были ранее. Но долго молчать она не могла. На кончике языка ещё осталось приятное звучание имени. Амбер в мыслях раз за разом повторяла его имя.
Поёрзав, она снова спросила:
– А я могу называть Вас Вилом?
– Как хочешь.
– Значит, Вил. Какое красивое имя.
Художник снова смолк, аккуратно выводя на ткани отрывистые линии. Амбер же всё никак не могла сменить тему, задумавшись о том, какие же ассоциации вызывает у неё имя.
– Как у аристократа!
Вилберн шелохнулся.
– Перестань говорить ерунду. Сосредоточься, – сказал он, нахмурившись.
– Хорошо!
С каждой их встречей Амбер узнавала всё больше нового о своём новом друге. Более того, она уже с гордостью называла его своим приятелем. Вилберн не был против. Так и проходили их деньки. Амбер едва ли не каждый день посещала его дом, они хорошо проводили время. Амбер начинала доверять ему всё больше; а в сердечке зарождалось чувство, доселе неведомое.
Как-то Вилберн открыл дверь и увидел на пороге Амбер, неловко переминавшуюся с ноги на ногу. Выглядела она изнемождённой и уставшей, а внешний вид оставлял желать лучшего. Измазавшись в пыли, она прибежала тут же к нему.
– Простите! Я гуляла и позабыла о времени! Как вспомнила, сразу прибежала.
Девочка заулыбалась и смахнула пот со лба. Её отрывистое тяжёлое дыхание всё ещё не восстановилось, но несмотря на это она всё ещё пестрела живостью и детским весельем.
– Могла бы сбегать по пути домой. Я бы подождал, – сказал Вил, пропуская девочку в дом.
Он оглядел её одежду. Она тоже выглядела неопрятно. Видимо, Амбер прибежала к нему без всяких раздумий, только вспомнив о нём.
– Снимай одежду, – посоветовал мужчина, закатывая рукава до локтя.
– А?! Вил, Вы такой развратник, – кокетливо хихикнула девчонка, оборачиваясь и стреляя глазками.
Вилберн вздохнул.
– Прекрати шутить. Я сделаю тебе ванну и постираю одежду.
Амбер опустилась в горячую ванну. Покраснев, девочка обмокнула своё лицо в воде. Её волновал факт того, что Вилберн так позаботился о ней. Ей совсем не хотелось думать, что это только из-за того, что он видит в ней материал для своих картин.
Когда она снова вышла к нему, заметила, что он приоткрывает окна, убирая ткань на них. Комната без дневных лучей казалась серой, хоть и на самом деле была в приятных белых оттенках. Правильный свет художник наводил лампами, аргументируя тем, что дневной свет непостоянен. Однако Амбер видела, как он недовольно ёжился, когда в глаза попадали жгучие дневные лучи.
Это было обычное действие человека: захотел и открыл окно, в этих действиях нет двойного дна, однако Амбер думала иначе. Точнее, она хотела думать иначе.
Как-то Амбер пожаловалась Вилу, что её удручает эта серость в комнате и художнику она совсем не к лицу. Естественно, тогда Вилберн лишь носом поворотил и промолчал на её слова, а сейчас делает что-то эдакое, что раньше и не делал. В сердце девчушки приятно заколотило, немного колюче и неожиданно: она никогда такого не испытывала.
– Мистер художник, Вы это для меня сделали? – спросила Амбер, с изумлением смотря на мужчину.
– Да, – посмотрев на Амбер, Вилберн кивнул и сел за мольберт, – ты же жаловалась, что тебе неприятно.
Вилберн нахмурился, смотря на кисти в своих руках. Он выбрал не те. Пожелав уже встать, он вздохнул, но и дёрнуться не успел, как девчонка стремительно поддалась к нему, ухватилась за вершины подставки мольберта и приблизила своё лицо слишком близко к его лицу.
– Вил, я Вам нравлюсь?!
– Ч-что?
– Я спросила нравлюсь ли я Вам! – требовательно повторила Амбер, ожидая своего ответа. Но Вил быстро пришёл в себя и снова вздохнул, смотря на неё, словно на дурочку.
– Конечно нравишься. Ты прекрасна, – сказал он, будто не делал комплимент, а констатировал какой-то общеизвестный факт.
– Да нет же! Я не об этом. Нравлюсь я Вам, как...
Амбер задумалась, старательно подбирая нужное значение.
– Как человек?
Вилберн насупил брови на переносице и с полным непониманием смотрел на девочку. Она и до этого задавала вопросы; порой, до нелепицы глупые, но сейчас она казалось по-особенному настырной.
Замешательство Вилберна передалось и Амбер, но на её личике это никак не отразилось. Всё также смотря на Вила большими, широко распахнутыми глазами, в которых будто бы от одного слова того, даже отрицания, распустились бы цветы, она ожидала его вердикта. Конечно же, мнение Вила о ней её волновало.
– Не знаю.
Ответ был таков. Вил опустил голову всё ещё в замешательстве и встал, выбирая нужные ему кисти.
– А Вы мне нравитесь,– призналась Амбер, не растерявшись, – жуть, как нравитесь, Вил!