СЭМ

Эллисон

Будто бы ничего и не произошло. Он остался стоять, а я не решилась обернуться и посмотреть на него в последний раз. Всё оказалось просто и сложно одновременно. Но будто.... Если бы только один его шаг. Если бы он сделал хоть что-нибудь. Стоп, Элис. Разве это бы что-нибудь изменило? А если бы изменило, надолго ли? До следующей лжи? Действительно, доверие утеряно, а без доверия любовь начинает гнить изнутри.

Я шла по улице, не замечая ни холодного ветра, ни ярких неоновых вывесок, ни суеты вечернего Нью‑Йорка. Я слышала только собственные шаги, и каждый из них отдавался внутри болью — как будто мир остался прежним, только я больше не умела чувствовать его так же. Но я ждала, что за спиной раздастся его голос, что он догонит меня, позовет, но он не догнал и не позвал.

Остановившись у обочины, я подняла руку. Через пару минут рядом притормозило жёлтое такси.

— В Ритц‑Карлтон, пожалуйста. — произнесла я, когда садилась на заднее сиденье.

— Хорошо, мисс. — Водитель кивнул, включил счётчик, и машина вернулась в поток.

Только когда я села в такси, я поняла, что у меня стучат зубы. Таксист, словно прочитав мои мысли, включил мне подогрев сидения.

Город проносился мимо размытыми огнями: витрины, силуэты небоскрёбов. Он казался таким чужим. В голове снова и снова всплывали слова Сэма: «Дай мне шанс всё исправить. Я готов всё изменить.»

Но я не могла. Потому что если бы я осталась сейчас, то предала бы саму себя.

Самое страшное не то, кем оказался Сэм, а то, что я так и не научилась определять, где заканчивается правда и начинается ложь.

Водитель остановился у главного входа в отель. Я расплатилась, вышла и на мгновение замерла, глядя на подсвеченный фасад. Всё было знакомым и чужим одновременно.

Номер встретил меня приятной тишиной и запахом свежести. Я сбросила пальто и подошла к окну. Нью-Йорк светился миллионами огней, и ни одного, который был бы моим.

Телефон молчал. Ни сообщений, ни звонков. Может быть Сэм понял, что бороться бесполезно, или же ему было всё равно. А может он просто решил отпустить меня.

Я открыла наш диалог, пролистала вверх – туда, где всё начиналось. «Проверка связи. Доброй ночи, Барби.» Казалось, что все эти сообщения были не для меня и не со мной.

Палец завис над кнопкой «Заблокировать». Секундное раздумье, и я нажала. Экран телефона потух. Он оказался единственным источником света, поэтому номер погрузился в темноту.

Я села на пол, облокотившись на стену. Подтянула ноги, обняла их руками, уткнулась лицом в колени. Впервые за долгое время я позволила себе заплакать. Не громко, не навзрыд, но тихо, чтобы никто не услышал. Даже я сама.

Дверь в номер открылась беззвучно, что я не услышала. Виктор зашел без приглашения и просто сел рядом со мной. Он не обнимал меня, не успокаивал, просто был рядом.

— Я не вмешивался все эти дни, Элис. — Чувствовалось, что ему трудно говорить, и это было впервые, когда я видела дедушку, а не Виктора Блэквелла. — Я ждал, когда ты сама попросишь. Не потому что мне всё равно, а потому что ты должна была сама принять решение.

— Спасибо. — произнесла я полушёпотом, вытирая слезы. — Кажется, я приняла решение.

— Я знал, что ты вернёшься одна. — Он взял меня за руку. — И честно говоря, мне жаль, что оказался прав. Знаешь... Твоя мать... Грейс сбежала из Лондона ради мальчишки, который на тот момент казался мне абсолютно безнадёжным. Дочь герцога и простолюдин. Она выбрала Чарльза, выбрала быть Монтгомери. И ей повезло, что твой отец смог добиться чего-то, но понимаешь, везёт не всем. Я не говорю, что Сэм безнадёжен. У него очень большой потенциал. Вопрос в том, как он воспользуется им, понимаешь?

— Да, дедушка.

— Я не был рядом, когда ты и твоя сестра росли, но даже на расстоянии я понимал, что единственная Блэквелл в этой семье – это ты. И мне жаль, что Чарльз почти закопал твой талант под грузом знаний из Бизнес Академии.

Виктор достал из кармана лист и развернул его. Бумага была старой, помятой, с загнутыми краями. На ней — набросок. Женщина с длинными волосами, которая смеётся, запрокинув голову. Ребёнок на руках у неё тянется к звёздам.

— Я храню все твои рисунки, но этот для меня особенный. Это твоя мама. Ты нарисовала это, когда тебе было девять. Вы всей семьей приезжали ко мне на Рождество. Грейс не хотела приезжать, и постоянно срывалась на всех. А ты взяла карандаши и сидела в углу, пока твои родители ссорились на кухне.

Он протянул мне рисунок. Я смотрела на него и не могла вспомнить. Только какое-то странное тепло, откуда-то из прошлого, из детства.

— Ты сказала тогда: «Дедушка, я нарисую маму счастливой, потому что она сейчас грустная». И ты её нарисовала. Смеющейся.

Голос Виктора дрогнул. Я подняла на него глаза и впервые увидела, как он смотрит не на меня, а сквозь меня, как он смотрит на ту девочку из прошлого, в том дне, в его доме, которая еще не знала, что такое предательство.

— Ты всегда видела людей такими, какими они могли бы быть, Элис. Не такими, какие они есть. Это редкий дар. — он глубоко вздохнул. — И твоё проклятие.

Он аккуратно сложил рисунок, убрал в карман пиджака, поднялся, а потом протянул мне руку. Я взяла её. Он помог мне встать.

Когда я встала и посмотрела на него, Виктор был уже в привычной маске «Виктора Блэквелла».

— Завтра я улетаю в Лондон. — Он включил свой телефон, что-то искал, а потом скинул мне информацию о бронировании чартерного рейса. — Я предлагаю тебе полететь со мной. Я хочу исправить ошибку Чарльза, поэтому в Королевской академии художеств тебя уже ждут.

Экран моего телефона вспыхнул, я посмотрела информацию о рейсе. Завтра вечером. Вылет в 21:00.

— Ты не обязана отвечать сейчас, — сказал Виктор. — Подумай.

— Мне не нужно думать, — ответила я. — Я полечу.

Дедушка кивнул. Это была сухая эмоция, без радости или улыбки. Он просто кивнул — как человек, который услышал то, что знал заранее.

— Могу я попросить у тебя выписать мне чек? Мне нужны деньги.

Виктор достал чековую книжку, оставил свою подпись.

— Нужную сумму укажи сама. — Он чмокнул меня в лоб и вышел из номера.

Ночь была бесконечная. Жутко было от принятого решения, но сейчас я чувствовала, что это именно то, что мне нужно.

Утром ко мне пришли горничные, которые собрали подаренные Виктором вещи в чемоданы и вынесли их из номера.

Я вышла на улицу, купила себе кофе и села за дальний столик на террасе. Достала блокнот, ручку, заполнила дедушкин чек и запечатала его в конверт, вложив маленькую записку: «Для малыша. Пусть у него будет всё». Через несколько минут приехал курьер, который должен отвезти его до места назначения.

Белый конверт исчез в сумке молодого человека в невзрачной форме. Он кивнул, сел на мопед и уехал. Я смотрела ему в след, пока он не растворился в толпе.

Сегодня я прощалась не только с Нью-Йорком. Сегодня я прощалась с той версией себя, которая всё ещё ждала, что любовь способна исправить всё.

Следующей остановкой в этом дне стала Академия. В окнах виднелись затылки студентов, которые что-то записывали под диктовку преподавателя. Я поднялась на третий этаж. Мои шаги гулко отдавались от стен, словно я была одна в этом огромном здании.

Секретарша в приёмной подняла на меня глаза и узнала сразу же. Не потому, что я была знаменита, потому что я приходила сюда почти каждый день в течение трех лет, решая вопросы моей группы по обучению.

— Элис? Ты по какому вопросу?

— Я хочу забрать документы. — Ответила я, пожимая плечами.

Она помолчала несколько секунд, переваривая услышанное, затем достала из сейфа мое личное дело, подала мне нужные бланки.

— Ты точно уверена?

Я лишь кивнула. Заполнила всё, оставила две подписи, и три года стёрлись.

На улице я достала телефон. Ничего не изменилось. Мой телефон молчал.

Я сделала несколько шагов к такси, которое приехало за мной, как кто-то позвал меня.

— Эллисон!

Я обернулась. Профессор Гонсалес стоял у входа, тяжело дыша — он бежал за мной. В руке — потрёпанный портфель, на лице — искреннее сожаление.

— Я думал, секретарша шутит, — сказал он, подходя ближе. — Вы правда уходите?

— Да, профессор.

— Почему?

Мне нечего было ему ответить. Рассказать правду – это сказать что-то очень личное. Соврать – не могла, профессор всегда был добр ко мне, даже когда мне казалось, что он специально выделяет меня среди других студентов, чтобы подшутить.

— Потому что я не хочу быть бизнес-вумен, — ответила я. — Я хочу рисовать.

Он не улыбнулся. Просто понимающе кивнул.

— Я знал, — сказал он. — Вы всегда смотрели в окно на лекциях. Я думал: «Что она там видит? Небо? Облака?» А вы видели то, что я не мог.

Он помолчал. Разглядывая свои ботинки, профессор пытался подобрать нужные слова.

— Жаль, что академия теряет человека с таким гибким умом, Эллисон. Вы были лучшей. Не по оценкам. По тому, как думали.

Я не знала, что сказать. Спасибо — слишком мало. Извините — не за что.

— Удачи вам, — сказал он и развернулся.

— Профессор, — окликнула я. — Спасибо. За всё.

Он не обернулся. Только махнул рукой.

* * *

Я вернулась в отель. Номер опустел. Горничные уже ушли, чемоданы исчезли, гардеробная опустела. Только вешалки тихонько позвякивали друг о друга, будто перешёптывались.

Я сбросила туфли у порога, скинула пальто на спинку кресла и зашла в ванную. Включила воду, смотрела как пар затягивает зеркало, пока моё отражение не исчезло. Так лучше. Я не хотела видеть себя.

Душ был горячим. Я стояла под струями, пока кожа не покраснела, пока вода не начала обжигать. Не чувствовала ничего, только жар. Это помогало.

Потом выключила воду. Вытерлась. Надела серый спортивный костюм — мягкий, огромный, как кокон. В нём можно было спрятаться. Стать невидимкой. Исчезнуть.

Я села на кровать. Взяла телефон. Открыла галерею с фотографиями. Я рассматривала каждое фото с Сэмом, окунаясь в воспоминания. Затем выделила их все, чтобы удалить, но не сделала этого. Пусть он останется со мной хотя бы на фото.

Слёзы пришли сами. Я свернулась калачиком на кровати и прикоснулась губами к Сэму на фотографии, который сладко спал в лучах утреннего солнца.

В дверь постучали.

Я не ответила.

Стук повторился. Три коротких, два длинных. Виктор.

— Элис, нам пора. Через час вылет.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Посмотрела в зеркало — красные глаза, распухший нос, мокрые щёки. Но всё это было неважно.

Взяла телефон. Нашла диалог с Трисс. Написала быстро сообщение.

Эллисон: Трисс, я улетаю сегодня в Лондон. Не приезжай в аэропорт. Я не выдержу. Я люблю тебя.

Я отправила сообщение, экран телефона погас. Я не ждала ответа. Знала — она поймёт. Тем более она единственный человек, с которым я не хочу прощаться, а хочу чтобы она осталась со мной на всю жизнь.

Телефон завибрировал через минуту.

Трисс: Ты вернёшься?

Я не ответила. Убрала телефон в карман. Подошла к двери. Остановилась. Посмотрела на номер — на стены, которые видели мои слёзы, на окно, за которым горел уже чужой город, на кровать, где я провела последнюю ночь перед новой жизнью.

— Прощай, — прошептала я. Не ему. Себе.