СЭМ

Сэм

Я открыл глаза, привыкая к мягкому утреннему солнцу, заполнившему всю комнату. Я потянулся, машинально перевернулся к Эллисон, но рядом было пусто. Простынь была смята, будто девушка встала совсем недавно. В воздухе витал аромат её духов.

«Странно» – подумал я и встал с кровати.

Взгляд упал на стол в кухонной зоне. В центре стояли несколько блюд, накрытые клошем. Рядом с чашкой кофе аккуратно был сложен пополам белый лист.

«Не переживай. Я скоро вернусь.
Э.»

Я перечитал записку дважды, обычные простые слова, но почему-то они заставили меня нахмуриться. Было странно, что вчера Элис даже не обмолвилась о том, что утром у нее встреча или дела. Чувство тревоги, появившееся будто из воздуха, засело в голове. Я протянул руку к чашке — кофе уже остыл, значит, прошло уже какое-то время, как она ушла.

Взяв телефон, который лежал на прикроватной тумбочке, я быстро набрал сообщение.

Сэм: Снова сбежала от меня, Барби.

Ответ пришел мгновенно.

Эллисон: Я обещала вернуться.

Её сообщение должно было меня успокоить, но не успокоило. Я привык прислушиваться к внутреннему чувству, в этот раз оно просто кричало, что что-то тут не так.

«Куда же ты поехала, Барби?» – пронеслось в моей голове, и я сразу же позвонил Фрэнку.

— Сэм, – его голос раздался в телефоне молниеносно, словно он всегда ждёт моего звонка. — Что-то случилось?

— Ничего важного. Просто маленькое одолжение.

— Слушаю.

— Можешь по номеру телефона отследить геолокацию?

— Ты же знаешь, для меня нет ничего невозможного. Отправь мне номер, и я всё сделаю.

Ненавижу ждать, благо Фрэнк не возился долго. Через несколько минут мне пришло ответное сообщение с местоположением девушки. Уолл-стрит, "Woods&Co. The private Bankers". Пазл сложился. Дед Элис, который примчался спасти её, решил непременно раскопать всех виновников задержания внучки. Жаль, я не подумал об этом раньше, был так увлечён своей Барби, что забыл о бдительности. Вчерашнее рукопожатие Виктора уже говорило о том, что он знает больше, чем говорит.

Мне нужно было действовать. Сейчас. Поэтому я быстро оделся и спустился вниз. В холле солнечные лучи оставляли тень от деревьев на мраморном полу, которая выглядела как лапы хищника, готовые схватить тебя в любой момент.

Додж послушно завелся и резко вписался в поток машин. Я не знал, зачем еду туда, мне просто было нужно быть рядом с ней.

Нью-Йорк встречал меня дымкой тумана, которая окутывала всё вокруг: припаркованные у обочины машины, вывески заведений и магазинов. Вокруг всё выглядело как обычно, но я чувствовал, что что-то уже изменилось.

Я припарковался напротив главного входа внушительного здания в каком-то вычурном стиле где‑то на Уолл‑стрит. Невольно выпрямился на сиденье, вглядываясь в фасад.

Над входом золотыми буквами было выведено: «Woods&Co. The private Bankers». Рядом, прямо над тротуаром, висел огромный билборд — на нём красовался портрет Ирвина Вудса. Под портретом, чёткими лаконичными буквами, значился девиз его организации: «Сохраняй и приумножай».

Я хмыкнул про себя.

«Приумножай... — отозвалось в голове. —Интересно — за чей счёт?»

Взгляд задержался на лице Вудса на билборде — уверенное, чуть надменное выражение, идеально уложенные волосы, дорогой костюм. Всё в нём кричало о власти и деньгах. И от этой картинки внутри что‑то неприятно ёкнуло.

Сколько таких, как он, строят своё благополучие на чужом несчастье? Сколько сделок, сколько грязных схем скрывается за этой безупречной вывеской и пафосным девизом? Хуже всего в этом, что я такой же. Ангельская пыль, которую я успешно толкал по всей Америке, дарила людям несколько часов эйфории, а потом годами медленно сжирала их изнутри. И людям это нравится. Хотя с другой стороны всё, что нам нравится, причиняет боль и в конечном итоге убивает. Алкоголь, сигареты, наркотики, секс, любовь. Мы слишком слабы, чтобы отказаться от этого безрассудства. Или же просто хотим жить одним днём, не надеясь на завтра. В любом случае исход предопределён. Люди любят повторять, что всё, что нас не убивает, делает сильнее. Забавно, сколько мёртвых не успели это подтвердить.

Я поймал себя на том, что слишком сильно сжимаю руль, но заставил себя расслабиться. Сейчас не время поддаваться эмоциям. Нужно сосредоточиться — Эллисон где‑то там, с её дедушкой, и я должен понять, что происходит.

Сквозь лобовое стекло я заметил движение у главного входа. Массивные стеклянные двери разъехались, и на улицу вышел Виктор.

Он спускался по широким мраморным ступеням неторопливо, поправляя манжеты пиджака, будто только что закончил обычную деловую встречу. Но рядом с ним не было Эллисон. Дед кивнул водителю «Роллс-Ройса», тот поспешил открыть ему дверь. Я пригляделся, ряд задних сидений оказался пустым.

Ручка щелкнула, дверь моей машины тут же открылась, и я вышел на улицу. Холодный осенний воздух ударил в лицо, смешиваясь с шумом Манхэттена.

Виктор заметил меня сразу же. Мужчина жестом указал водителю вернуться в машину, тот покорно выполнил его указания. Его взгляд остановился на мне ещё до того, как я подошел ближе. Пренебрежительный, тяжелый и оценивающий. Только сейчас я понял, что значит этот взгляд. Он знал, он излучал победу.

Я остановился напротив него.

— Где Элис?

Виктор посмотрел по сторонам, словно проверяя улицу, затем его глаза снова встретились с моими.

— Решила побыть одна.

— Почему же?

Мужчина склонил голову, изучая меня, будто экспонат в музее. Его взгляд был холодным, таким каким я запомнил его при нашей первой встрече.

— Она узнала кое-что, что заставило её усомниться в людях, которым доверяла.

— И много она узнала?

Несколько секунд он молчал, будто специально растягивая момент.

— Достаточно.

Не нужно быть гением, чтобы понимать, что узнала Барби. Удивительно, как всего одно слово может ударить сильнее, чем что-либо в этом мире.

Я усмехнулся, опустив глаза на мокрый асфальт.

— Это были Вы?

— Нет, Сэм. — спокойно ответил Виктор. — Это был ты.

Уверен, со стороны казалось, что двое просто стояли напротив друг друга и обменивались короткими фразами. Он постоянно говорил загадками, не раскрывая прямой подтекст, и, честно говоря, это действовало мне на нервы.

Мы молчали, я смотрел на Виктора, он на меня. Впервые мне не захотелось ничего не говорить, не спрашивать, потому что я знал, что возможно не хочу услышать продолжение.

Развернувшись, я молча пошел обратно к машине.

— Сэм. — голос Виктора остановил меня.

Я обернулся.

— Если ты действительно любишь мою внучку, впервые в жизни подумай не о себе.

Дверь «Роллс-Ройса» закрылась раньше, чем я успел ответить.

* * *

Телефонные гудки звучали бесконечно долго.

Я сжимал руль одной рукой, в другой держал телефон, слушая длинные сигналы вызова, но Эллисон не отвечала. Сбрасывал, снова набирал, снова сбрасывал, результат был один.

Я объехал несколько раз Манхэттен, сам не понимая куда еду, несколько раз возвращался к отелю, поднимался в номер, снова спускался. Я не находил себе места. Даже включенный телевизор не помогал заглушить мысли в голове. Каждый раз, когда загорался экран телефона, сердце на секунду останавливалось, но это была не она.

К вечеру Нью-Йорк начал тонуть в холодных огнях. Город жил своей обычной жизнью: кто-то смеялся у входа в бар, кто-то спешил домой, кто-то целовался на перекрёстках. Удивительно, как мир равнодушен к чужим катастрофам.

Я сидел на крае капота «Доджа», опустив голову, и курил сигарету, как телефон внезапно завибрировал в руке. На экране высветилось «Эллисон», я ответил сразу.

— Элис?

Она не спешила говорить, будто собиралась с мыслями.

— Мы можем встретиться?

— Скажи, где ты? Я сразу же приеду.

Она назвала адрес и сбросила вызов.

***

Я ехал слишком быстро. Красные сигналы светофора превращались в размытые пятна, а огни фонарей в сплошную линию света, которая сопровождала меня на всем пути.

Когда я наконец-то остановил машину, ощутил как быстро колотится сердце, словно пытается выдавить грудную клетку.

Эллисон стояла у входа в бар. Холодный вечерний ветер путал её волосы, которые светились розовым в свете неоновой вывески. На ней было тонкое черное пальто, которое совершенно не спасало от холода, но она словно этого не замечала.

Я вышел из машины и медленно подошел ближе.

— Элис?

Она обернулась, но тут же отвела глаза в сторону.

— Скажи мне правду, Сэм.

Я замер, потому что из всех вариантов нашего разговора, прокрученных в моей голове, этот был самым худшим.

— Какую?

Эллисон лишь усмехнулась.

— Видишь? Даже сейчас ты отвечаешь вопросом на вопрос.

Я сделал шаг к ней.

— Элис, посмотри на меня.

— Нет. — её голос дрогнул. — Потому что если я посмотрю на тебя сейчас, я опять тебе поверю.

— Барби, – я взял её за руку и развернул к себе. Её голубые глаза смотрели прямо на меня, но я больше не узнавал её взгляд – он был полон разочарования. Я замер, воспользовавшись этим Элис освободила свою руку другой рукой.

Несколько секунд между нами не было ничего кроме шума машин и музыки, доносящийся из бара. Эллисон обняла себя руками, пытаясь оградиться от меня. А я впервые в жизни не знал, как соврать так, чтобы решить эту проблему.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— Значит, это правда? — Её глаза распахнулись широко, а губы сомкнулись в тонкую линию. — Когда ты собирался мне рассказать?

— Каждый раз.

Эллисон нахмурилась.

— Каждый раз, когда ты засыпала рядом со мной, я говорил себе, что расскажу тебе всё утром. — Я усмехнулся. — А потом наступало утро, и я понимал, что не переживу момент, когда ты начнёшь смотреть на меня вот так, как сейчас.

Элис вздрогнула, будто мои слова обожгли ее. Она по-прежнему обнимала себя руками, то ли пытаясь согреться, то ли защититься.

— Значит, всё, что я слышала, это правда. — Её голос дрожал, но она пыталась не показывать этого.

Я опустил глаза, не в силах выдержать её взгляд.

— Частично. Я... да, у меня есть дела, которые не вписываются в рамки закона. Но клянусь, Эллисон, они уже в прошлом. Я отказался от этого, ради тебя.

Она покачала головой.

— Как я могу тебе верить? Ты лгал мне всё это время. Скрывал, увиливал, находил оправдания. А я... я доверяла тебе. Полностью.

Я сделал шаг к ней, но она отступила.

— Не надо, Сэм. Просто... объясни. Почему? Почему нельзя было сказать сразу?

Сжал кулаки, пытаясь подобрать слова.

— Потому что боялся потерять тебя. Как только ты узнала бы правду, я был уверен — ты развернёшься и уйдёшь. И я не смог бы тебя винить. Но каждый наш день, проведённый вместе, был чем-то особенным, понимаешь? Я просто боялся это разрушить.

Эллисон закрыла глаза, глубоко вздохнула. Ветер снова растрепал её волосы, и она машинально поправила прядь, упавшую на лицо.

— Ты не понимаешь, Сэм, — еле слышно сказала она. — Дело не только в том, что ты скрывал. Дело в том, как ты это делал. Ты лишил меня выбора. Права знать. Права решать, готова ли я быть с человеком, который... который занимается этим. И это уже не первый раз, когда ты так поступаешь.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Она была права — это действительно повторялось не раз.

— Я не могу так, — продолжила Эллисон, отступая ещё на шаг. — Не могу жить в мире, где правда всплывает только тогда, когда уже слишком поздно.

— Послушай, я... — начал я, протягивая к ней руку.

— Нет, — она резко остановила меня жестом. — Хватит. Я заслуживаю большего. Заслуживаю человека, который будет со мной честен с самого начала.

Элис не сводила с меня глаз, и я мог заметить, как к ним подступили слезы, которым она не давала волю.

— Мне жаль, Сэм, — сказала она ещё тише. — Правда жаль. Потому что где‑то там, под всей этой ложью, я видела того парня, которого полюбила. Но я не могу продолжать так жить. Не могу доверять тому, кто раз за разом выбирает скрыть правду вместо того, чтобы поделиться ею.

Я стоял, чувствуя, как земля уходит из‑под ног.

— Элис, пожалуйста... — мой голос прозвучал почти беспомощно. — Дай мне шанс всё исправить. Я готов всё изменить.

Она покачала головой.

— Слишком поздно, Сэм.

Эллисон сделала шаг назад, потом ещё один.

— Прощай, Сэм. – Произнесла она и, развернувшись, пошла прочь.

Я остался стоять на месте, глядя, как её фигура растворяется в вечерних огнях Манхэттена. Ветер подхватил опавший лист и закружил его у моих ног — так же легко, как только что унесло прочь всё, что казалось мне незыблемым.

Телефон в кармане завибрировал — очередное уведомление. Я даже не стал проверять, кто пишет. Всё потеряло смысл. Впервые Нью-Йорк казался мне по-настоящему пустым.