Запрети любить

Первое сентября, разумеется, было дождливым — небо будто оплакивало ушедшее лето. Погода стояла стылая, сырая, промозглая, на горизонте клочьями стелился туман, наползающий с реки. Солнце пряталось за серыми тучами, ветер трепал волосы, а ощущение тоски и меланхолии прочно вгрызлось в сердце, как часто это бывает в начале учебного года, когда кажется, что все началось сначала. Учеба, домашняя работа, контрольная неделя, сессия... И так по кругу.
Первые три недели учебы прошли нормально. Я ездила в университет с личным водителем, и это действительно занимало не так много времени, как раньше. Изначально Костя попытался заставить Виолетту возить меня в своей новой дорогой тачке, но отказались мы обе — и она, и я. Отчим расстроился — наверное, ему действительно хотелось видеть в нас сестер. Но настаивать не стал. У него было много работы — в его бизнесе начались серьезные проблемы, что-то связанное с конкурентом, который пытался потопить его один важный проект, и порою домой Костя приезжал глубоко ночью, уставший и злой. Мама не ложилась спать без него — всегда ждала, и когда она встречала его в ночи, на лице отчима появлялась улыбка. Глядя на них двоих, я еще раз поняла для себя, что любить по-настоящему можно в любом возрасте. Для любви возраст — не помеха. Помехой может стать только неискренность и неумение доверять друг другу. С Виолеттой же я держала вооруженный нейтралитет. Мы мало виделись, а если встречались в универе, делали вид, что незнакомы.
В конце третьей недели обучения, когда расписание более-менее устаканилось и перестало меняться каждый день, мать Виолетты сорвалась — снова начала пить. При этом она устроила в баре, где гуляла с подружками, настоящий разнос, потому что словила «белочку».
Мы вчетвером впервые за сентябрь собрались за ужином, когда Косте позвонили, чтобы сообщить о бывшей жене. Он выслушал с каменным лицом и сказал только одно слово: «Приеду». После чего извинился и вышел из-за стола. Виолетта сразу поняла, о чем речь. Вернее, о ком.
— Мама? — только и спросила она.
Костя кивнул.
— Что с ней?
— Бухали с подружками. Она перепила, разнесла весь бар. Ей вызвали бригаду. С трудом увезли.
— Я с тобой, — вскочила из-за стола Виолетта, на чьих скулах появились алые пятна. Она то ли испытывала страх, то ли гнев — я так и не понимала. Но в эти мгновения мне было безумно ее жаль — так, что хотелось подойти, взять за руку и сказать, что все будет хорошо. Но я не могла.
Виолетта выругалась, и Костя даже не сделал ей замечания, хотя обычно не терпел грубых выражений. Кажется, он сам хотел сказать пару хлестких слов, но сдерживался.
Виолетта уехала вместе с отцом, а мы с мамой остались в особняке. Она тоже места себе не находила — переживала. Как назло, начался дождь, и настроение стало еще хуже, как часто это бывает в непогоду.
— Эта женщина не оставит Костю в покое, — сказала мама потерянно. — Но самое страшное, что она не оставит в покое свою дочь. Мне так жаль ее. Бедная Виолетта.
— Она же лечилась, — ответила я. — Лежала в клинике заграницей...
— Так просто от алкоголизма не вылечится, Даша, — вздохнула мама. — К тому же человек сам должен хотеть вылечиться. А она не очень этого хочет. Что ж, Алина обещала сделать мою жизнь невыносимой. Но невыносимой она делает ее не мне, а своей девочке.
— Обещала? — подняла я бровь. — В смысле? Когда? Вы виделись?
Мама нехотя кивнула. Кажется, она поняла, что сказала лишнее, хоть и не хотела.
— Встретились в салоне красоты. Она, кажется, заранее знала, что я там буду, — призналась мама. — У нас был весьма... содержательный разговор. Но я не стала ничего говорить Косте. У него и так проблемы в бизнесе. А тут еще это...
— Мам, что она тебе говорила? — вцепилась я в нее.
— Сказала, что деньги достанутся ее дочке, — пожала плечами мама. — Что я пожалею, что заплачу за ее разрушенный брак. Она очень боится, что Костя вычеркнет Виолетту из завещания и лишит наследства, как будто бы он может так поступить! Эта женщина столько лет прожила с Костей в браке, но так и не узнала его, как человека! — с негодованием воскликнула она. — И вообще, деньги заботят ее больше дочки.
— Мам, надо было рассказать Косте, — нахмурилась я. Мать Виолетты мне очень не нравилась. Я чувствовала исходящую от нее опасность.
— Нет, Даша. Сказала же — у него и так проблем выше крыши. Не нужно ему этими глупостями разбираться. Ему и так пришлось срываться в единственный выходной и ехать к ней. И ты не смей говорить, поняла? — Ее голос стал жестким. Так бывало редко, когда мама была непреклонна, и переубедить ее было нельзя. Мне пришлось дать обещание.
Костя и Виолетта вернулись поздно. Сначала приехал Костя, хмурый и уставший, и сразу же пошел наверх — спать. На вопрос мамы, где ее дочь, он ответил, что без понятия. Уехала куда-то, ничего не сказав.
В эту ночь я долго не могла заснуть —
сначала делала домашку, чтобы отвлечься, затем болтала со Стешей. После полуночи мой организм решил, что он хочет горячего чая с молоком и шоколадку. Поэтому я, накинув на себя легкий халатик, отправилась на первый этаж. В моих наушниках играла громкая динамичная музыка, и, делая себе чай с молоком, я пританцовывала ей в такт.
Не знаю, когда Виолетта появилась на полутемной кухне. Когда я обернулась с кружкой в руках, она сидела на стуле, развернув его задом наперед — так, чтобы опираться руками о высокую спинку, и смотрела на меня. На ней была кожаная куртка с каплями дождя и черные джинсы. Волосы были влажными — так, словно Виолетта попала под дождь.
Заметив, что я повернулась, она широко мне улыбнулась. Странной улыбкой. Не своей. Чужой.
Я сняла наушники и присмотрелась к ней.
— Ты пила? — спросила я удивленно. Виолетта не была сильно пьяна, но ей хватило, чтобы измениться.
— Настоящая дочь своей матери, да? — усмехнулась она.
Виолетта встала, подошла ко мне и вдруг коснулась моего лица ладонью, заставив вздрогнуть и поставить кружку на столешницу — так, что расплескался чай.
Ее глаза были больными, а губы — чуть приоткрытыми. Боже, что с ней?..
— Я уже просила тебя однажды, — прошептала Виолетта, разглядывая мое лицо так, словно ничего краше в жизни не видела. — Просила поцеловать меня. А ты отказалась. Но сейчас ты не сможешь отказаться, Даша. Потому что мы играли в «бутылочку», и ты должна была поцеловать меня по-настоящему. Но ты этого не сделала. Сделай теперь.
Она держала меня обеими ладонями за лицо, и не отпускала. Да я и не хотела, чтобы отпускала. Только вот ладони ее были ледяными. Кажется, Виолетта очень замерзла под дождем.
— Виолетт, перестань, — тихо сказала я, с трудом сдерживаясь от порыва нежности, что жила в моем сердце. Да что она делает?! Со мной, с собой...
— Я так устала. Не могу ей ничем помочь. Веду себя как дерьмо. Ты хорошая девочка. А я идиотка, которая тебя бесит.
Она подалась ближе ко мне, заставляя сжаться каждую клеточку моего тела.
— Виолетта...
— Согрей меня, — прошептала она, обнимая меня.
Не целуя, как я думала мгновение назад, а именно обнимая, одну руку положив на лопатки, вторую — на затылок, взъерошив волосы. Она была большой и сильной и обнимала меня так, словно хотела укрыть от всего на свете. А может быть, мне только казалось это, тогда, на полутемной кухне, где были только мы вдвоем. И отблески луны на подоконнике и стене.
Не сдержавшись, я обняла Виолетту в ответ — под кожаной курткой, чуть выше пояса, и она сильнее прижала меня к себе. И даже сквозь ткань халата я чувствовала холод ее кожи. Она действительно очень замерзла. Моя девочка...
Когда Виолетта отстранилась, я думала, что она уйдет, но нет. Она захотела поцеловать меня — исполнить в полной мере то, что хотела в тот раз, во время игры в «бутылочку».
— Ты будешь жалеть, — прошептала я ей в губы, держа себя в руках, но зная, что вот-вот сорвусь.
— Плевать, — приглушенно ответила Виолетта, подняла мою руку и, не отрывая от меня жадного взгляда, несколько раз поцеловала в запястье. Боже, я взорвусь от этой нежности.
— Охрененные духи, — прошептала она, вдыхая аромат моей кожи — днем я действительно брызгала на запястье духами. — И ты тоже... Охрененная.
Виолетта сделала то, что заставило мою голову закружиться — медленно и влажно лизнула тонкую кожу запястья, заставив вдруг подумать меня о том, где бы еще она могла так проводить языком.
Мелочь, но именно в этот момент я поняла, как сильно Виолетта Малышенко меня хочет. И как хочу ее я.
Все так же глядя мне в глаза и чуть улыбаясь, Виолетта стерла с моей кожи мокрый след, а затем приникла к моим губам в требовательном, обжигающе-горьком поцелуе. Поцелуе со вкусом виски, боли и холода.
Того самого холода, который опутывал наши сердца, но сейчас отступал, и чем больше наши губы исследовали и ласкали друг друга, тем теплее становилось внутри.