Глава 41. Хороший отец - плохой отец
После ужина мы с мамой побродили по дому, я все-таки побывала в их с Костей спальне, в очередной раз поразившись убранству и красоте, и в конце очутилась в домашней библиотеке на втором этаже. Книг в ней было огромное множество, но почти все — классика разных стран, кое-что на языке оригинала. А еще много юридической литературы
Костя заметил, что я изучаю стеллажи и поинтересовался, какую литературу я предпочитаю.
— Я люблю разные книги, — призналась я, сидя в мягком кресле рядом с отчимом. — И детективы, и психологические триллеры, и романтику. И очень люблю фэнтези. Мечтаю написать фэнтези-книгу, чтобы вайб был, как у...
— Вайб? — с недоумением перебил меня Костя. — Что это?
— Ну, атмосфера, — поправилась я. — Или энергетика, настроение.
— Это так сейчас молодежь говорит, да?
— Да, — улыбнулась я.
— Понял-понял. Будешь меня просвещать, — весело решил Костя. — А то Виолетта начинает что-нибудь говорить, а я ее не понимаю. Так, ладно, какой ты там вайб хочешь у своей книги?
— Как у Миядзаки, — ответила я. — Это японский режиссер-аниматор.
— Я его знаю, — неожиданно оживился Костя. — Делает мультики!
Я не стала поправлять отчима и говорить, что это анимационные фильмы, а он продолжал:
— Я помню про большого то ли кота, то ли зайца. Серый такой, с ушами и хвостом.
— Это Тоторо, — подсказала я. — Дух-хранитель леса. А откуда ты знаешь? Смотрел?
— Дочка смотрела, — вдруг сказал Костя. — Постоянно. Одно и то же. Я злился тогда, не понимал, почему она про этого Тоторо день и ночь смотрит. У нее же море других мультиков было. А она все время просила его. Виолетта даже злилась, пыталась ей другое включать, а она ни в какую. Я только сейчас понял, что вы с ней чем-то похожи. Обе упрямые и светлые.
— Дочка? — удивилась я. — А где она сейчас?
Может быть, его дочь заграницей? Ее не было на свадьбе...
— Она ушла, Даш. Далеко ушла. На небо. Туда, где вечный покой и самые лучшие игрушки.
Костя резко отвернулся к окну — то ли потому что не хотел, чтобы я видела его взгляд. То ли потому что захотел взглянуть на кусок небо, которое было видно.
Я замерла — у меня даже в мыслях не было, что дочка Кости могла... умереть.
— Прости, пожалуйста, — тихо сказала я. — Не стоило поднимать эту тему.
— Все в порядке, Даша, — спокойно ответил отчим. — Ты бы все равно об этом узнала.
Он замолчал на какое-то время, рассматривая ладони, лежащие на коленях, и зачем-то продолжил:
— Если бы Катюша осталась живой, была бы сейчас твоей ровесницей. У них с Виолеттой разница всего год. Они такие дружные были. Виолетта всегда ее защищала, помогала во всем, всем делилась. Катюша с гордостью говорила: «Моя старшая сестричка лучше всех». И еще, знаешь, так смешно звук «р» выговаривала. Как француженка. Я хотел, чтобы она французский учила. Да только не вышло.
— Что с ней случилось? — холодея от внутренней пустоты, стремительно наполняющей сердце, спросила я. Такая пустота всегда появляется, когда узнаешь об утрате ребенка, пусть даже давней. Ведь эта боль живет в родителях вечно.
— Она заболела. Тяжело заболела. И за год погасла, как свеча, — медленно ответил Костя. — Ей было девять. У меня уже тогда были большие деньги. Очень большие. Я все, что угодно, мог купить. А здоровье дочери — не смог. Потому что здоровье не купишь. И тогда даже самый богатый человек способен стать самым бедным — в тот миг, когда теряет ребенка. Лучшие клиники, лучшие врачи, лучшие лекарства — ничего не помогло. Операции, химия — все напрасно. Я готов был отдать все свои деньги, чтобы только Катюша избавилась от этой дряни, которая засела внутри нее, но ничего не помогло. Ничего. В первый день весны ее не стало.
Эта была исповедь — короткая, но сильная. Исповедь отца, потерявшего своего ребенка. На моих глазах появились слезы, которые я поспешила украдкой вытереть. В каждом слове Кости таилась боль. А взгляд стал потерянным, почти беззащитным — словно он наяву видел свою Катюшу перед собой.
— Мы не успели с ней попрощаться. Нас не пускали врачи. Прошло столько лет, а я до сих пор виню себя за то, что она уходила одна, и рядом с ней никого не было. Только врачи. После похорон Виолетта приехала домой, зашла в ее комнату и включила мультик про этого Тоторо. Просидела в ее комнате весь день, и этот мультик шел, шел, шел... Виолетта так и уснула на ее кровати, а я отнесла ее в свою комнату. — Костя вытер слезы тыльной стороной ладони. — Что-то я не о том стал говорить. Ты уж прости, Даша. Воспоминания, черти бы их дери. Никуда от них не деться. Плохой я отец, в общем. Не спас свою девчонку.
— Нет. Ты потрясающий отец, — тихо сказала я. — О таком я могла только мечтать. Правда. Мне очень жаль, что в вашей семье произошло такое горе, Костя. Очень. Соболезную. Это ужасно несправедливо!
Он кивнул, принимая мои слова.
— Ты очень напоминаешь мне Катю. Иногда смотрю на тебя и думаю — какой бы она была, моя Катя? Такого же роста? С такими же длинными волосами? Ты знаешь, у нее были очень красивые волосы. Мать заплетала ей французские косы, и у нас вечно всюду были разбросаны заколочки, бантики, резиночки... Когда Катюша лишилась волос, она так плакала, что сердце обливалось. Она так не плакала, когда проходила лечение — такое, от которого взрослые мужики волком выли, куда там ребенку... Виолетта тогда тоже сказала, что побреет голову под ноль. Чтобы поддержать сестру. Сказала — и сделала. Сама. Машинкой, которую стащила у меня. Вышла из ванной лысой. Мы с ее матерью чуть не упали, зато Катюша плакать перестала. И я тогда тоже, знаешь, пошел и побрился под ноль. Чтобы поддержать дочь. — Костя улыбнулся, глядя в стену, вспоминая драгоценный момент жизни, который берег от других. — Она увидела меня, посмотрела так серьезно и сказала: «Папа, ты с ума сошел? Ладно, Виолетта, но ты куда? Теперь все будут думать, что мы вшивая семья».
Отчим рассмеялся, и взгляд его стал теплым, а от уголков глаз разбежались морщинки-лучики. Я тоже улыбнулась. Он говорил о дочери с такой любовью, что нельзя было не улыбаться, только вот на душе было горько.
Несправедливость. Словно болезнь, она поражает общество. Разъедает людей, точно ржавчина — металл. Плавит души в адском огне. Уходят те, кто должен прожить долгую счастливую жизнь. Невинные. Достойные. Светлые. А подонки вроде монстра остаются.
Передо мной возникло его почти забытое лицо. Нет, отец не был похож на зверя — симпатичный молодой мужчина, немного выше среднего роста, худощавый и улыбчивый. С обманчивыми ямочками на щеках — такими же, как у меня. Принято считать, что ямочки бывают только у милых и веселых людей. И, наверное, монстра таким и считали посторонние. Свою суть он раскрывал лишь дома. Показывал настоящего себя. Жестокого тирана, избивающего беззащитную жену.
Должно быть, лицо у меня изменилось, потому что Костя вдруг спросил:
— О чем задумалась, Даша? Я что-то не то сказал?
— Н-нет, — с легкой запинкой ответила я. — Просто... Тоже кое-что вспомнила.
— Расскажи. Если хочешь, конечно.
И я рассказала то, о чем молчала столько лет.
— Однажды в детстве я... Я включила «Ведьмину службу доставки» по телевизору. Но пришел мой... мой отец, — с большим трудом назвала я монстра отцом. — Он захотел смотреть что-то другое. Не помню, что. Футбол, кажется. Играла его любимая команда. Забрал пульт и переключил на другой канал, а меня выгнал. Мне стало так обидно, что я пошла к маме и заплакала. Мама... Мама зачем-то сказала ему что-то вроде: «Пусть ребенок посмотрит». А он...
Я замолчала, перед глазами видя ту самую сцену из детства. Внутри все сжалось от страха, который остался во мне даже спустя столько лет. Я вновь почувствовала себя ребенком в логове монстра.
— Что он? — мягко спросил Костя.
— Он поднялся и без слов ушел на кухню, — ответила я, не слыша своего голоса — слышала лишь биение своего пульса в висках. — А пришел с молотком для отбивания мяса. Хотел ударить маму, но она увернулась. Тогда он кинул в нее этим молотком и разбил окно в зале. Мама схватила меня, и мы заперлись в спальне. Он ломился в комнату и кричал, чтобы мама немедленно открыла, иначе он убьет ее, а потом меня и себя. Так продолжалось до тех пор, пока не пришел участковый — его вызвал кто-то из соседей. Тогда монстр... то есть, отец пришел в себя. Улыбался, говорил, что это просто семейная ссора, а соседи все неправильно поняли. И мама... Она не знала, что делать, только кивала на каждое его слово. Наверное, потому что ей было страшно. А потом участковый и соседи ушли и...
Я замолчала.
На скулах Кости заиграли желваки, во взгляде появилась хищное выражение, ноздри трепетали от гнева.
— Что было потом? — еще более мягким голосом спросил отчим. Деланно мягким — ему не хотелось меня пугать.
— Он схватил маму за волосы и стал бить ее по лицу, — все еще видя перед собой эту отвратительную сцену, ответила я. — А затем утащил в спальню, и я слышала, как она кричит. Когда он утаскивал ее, она всегда кричала. А я пряталась под кроватью и зажимала уши, чтобы не слышать.
И просила старшую сестру помочь. Сестру, которой у меня никогда не было. И не будет.
— На следующий день он просил у нее прощения. Умолял не бросать. Обещал, что это не повториться. Но это повторялось несколько раз в месяц. Он словно становился одержимым. Поэтому... Поэтому не говори, что ты плохой отец, — продолжала я. — Ты замечательный. Правда.
— Тебе было страшно, — тихо сказал Костя.
Я кивнула и отвернулась, снова чувствуя слезы. Боже, отчим решит, что я плакса.
Мне было очень страшно. И сейчас — тоже.
— Он больше тебя не тронет. Никогда. Обещаю.
Отчим коснулся моей руки и осторожно похлопал меня по ней. Я благодарно ему улыбнулась.
— Знаю от твоей мамы, что этот скот издевался над вами. И вы сбежали, когда он взялся за нож. Встретил бы — оторвал бы у подонка все, что висит. — В его голосе проскользнула сталь. — Только обещание, которое я дал, не позволяет найти его и прибить. Даша, девочка моя, я тебе отца, может, и не заменю, но оберегать буду, как родную дочь. Поняла?
На глаза снова навернулись слезы. Иметь такого отца, как Костя, — это мечта. Виолетта не понимает, как ей повезло.
— Спасибо, — прошептала я.
— Теперь все хорошо. Вы с мамой молодцы. Справились с этим. Просто забудь это, как страшный сон. И напиши книгу с этим... как его, вайбом, как у этого режиссера. Мия...
— Миядзаки. Хаяо Миядзаки.
— Точно. Напишешь и дашь прочитать. Договорились? — спросил Костя.
— Договорились, — кивнула я.
— Закрепим!
И мы дружески стукнулись кулаками. Теперь я точно сделаю это!
Поболтав еще немного — теперь уже на отстраненные темы, мы разошлись. Костя решил поработать немного в кабинете, а я отправилась в свою комнату. Рассказ отчима об умершей дочери тронул меня до глубины души. И я вдруг поняла, как больно было Виолетте, когда произошла трагедия. Мне вдруг стало жаль ее. И я подумала — не хочу войны с ней. Пойду и извинюсь за свои слова. Будем жить нейтрально, пока я не съеду обратно в квартиру мамы.
Наверное, так будет правильно.
Я в нерешительности остановилась у ее двери. Тихонько постучала — но мне никто не ответил. Тогда я на свой страх и риск открыла дверь, и первое, что услышала, была негромкая приятная музыка.
— Виолетта! — громко сказала я, не осмеливаясь проходить в саму комнату. — Ты здесь?
Музыка вдруг смолкла. Я услышала шаги. Спустя пару секунд передо мной появилась разъяренная Малышенко. Она была в одних домашних штанах — без футболки, и я невольно уставилась на ее плечи и ключицы. Также красиво, как на том фото. И мышцы на руках такие рельефные — в меру, но видно, что
Малышенко качается. Жаль, что только мозг прокачать не может.
Почему мне так хочется коснуться ее кожи? Пальцами, губами... Зарыться в ее темные волосы, прижать ладонь к левой стороне груди, чтобы услышать стук сердца. Словно невзначай дотронуться до кубиков пресса и провести рукой ниже.
Так. Стоп. Стоп! Ты не имеешь права думать об этом! Ты не за этим пришла, идиотка!
Наваждение какое-то.
— Какого черта тебе нужно? — почти прорычала Виолетта, пряча руку за спиной.
— Я хотела сказать, что...
— Мне плевать, что ты хотела сказать! Уходи! Прочь из моей комнаты!
— Но...
— Сказала же — уходи! И никогда не заходи сюда. Никогда, — разъяренно прошипела Виолетта.
— Надо было закрываться, — ляпнула я, не понимая причины ее злости. Она совсем рехнулась? Что за тупая агрессия?
— Надо было не лезть в чужую комнату! Запомни раз и навсегда — держись вместе со своей мамочкой подальше от меня. Иначе у вас обеих будут большие проблемы, — с ненавистью предупредила Виолетта.
Дверь перед моим носом громко захлопнулась.
Я хотела ударить по ней кулаком — даже руку подняла, но не стала. Развернулась и пошла прочь.