⚔️Part ten⚔️
— Он не мог... Он бы не поступил так... — тихо проговаривает мальчик и окончательно вздыхает, после чего закрывает глаза и начинает тихо реветь, чуть дергая руками, стараясь вырваться из плена ремня, но он будто бы не хотел поддаваться. Сильно передавливая кожу, он оставлял синие кровоподтеки, от которых Шастун вскрикивал и пытался вырваться. Больно. Неприятно. Мерзко. Отвратительно. Он надеялся, что Арс воспримет его слова насчет изнасилования в шутку и никогда не поступит так с Антоном, но, видимо, доверять больше некому. Мальчик извивался, всячески пытался вырваться, но руки не выпускали, не давали подняться. Не давали спастись. Через несколько минут руки были свободны, а Шастун сидел на коленях и выпускал слюну изо рта, пытаясь продышаться уже хоть чем-нибудь. Ртом или носом - неважно, ему нужен был воздух. Но его не хватало. Не хватало собственных сил, для того, чтобы встать с ледяного пола и уйти. Уйти. Подальше отсюда. Из этого помещения. Из этой квартиры. Из этой жизни. Он аккуратно поднялся на ноги и, схватив с пола папку, направился вперед, медленно шагая по комнате, выплевывая на пол соленость, что находилась у него во рту. Антон выходит из комнаты и слышит знакомый голос и громкое «Антон», тут же срывается с места и несется к выходу, чтобы спастись хоть как-то. Чтобы не слышать этот голос. Чтобы не поддаваться его словам. Чтобы не видеть этого чертового Арсения, что въелся ему в голову за эту мучительную и быструю неделю. Он вбегает в ванную комнату и обессиленно падает на пол, раскрывая перед собой журнал, и ищет хоть что-нибудь, чего не знал бы о нем Арсений, исходя из записей на каждой странице этого журнала. Все. Здесь все о нем. Включая возраст, когда он начал говорить, до дня и минуты, когда он окончил школу и переехал в Санкт-Петербург.
— Зачем же ты узнавал, если знал все это? Знал, что моей матери так плохо и спрашивал, что я думаю по этому поводу? Что я чувствую, спрашивал... А я чувствую отвращение... — хнычет мальчик и подходит к распахнутому окну. Он обессиленно падает и утыкается носом в колени. Он плачет. Ревет. Каждая слеза отдает горечью в полуоткрытых губах. Ты разучился доверять и тебя не хватит на дальнейшую жизнь. Боль и обида перемешались в соленых слезах, которые падали на пол и заставляли мальчишку поджимать губы и слегка шипеть от оставшегося привкуса.
— Неужели он так поступил? Неужели он начал насиловать меня? — тихо прошептал сам себе Антон и поднял голову на дверь. Он понимал, что это все из-за слов, которые слетали с его уст. А может из-за этого проступка? Ведь он настрого запретил, но его же убьют в скором времени, поэтому это не так важно. Дверь раскрывается, а на пороге стоит Попов с плотно пережатой цепью в руке, сжимая ее еще больше и приближаясь к Антону, который, кажется, забыл, как дышать. Шастун плотно зажимает глаза и ждет ударов, но через секунду, две, три, четыре их не следует. Тогда зеленоглазый разжимает веки и видит перед собой голубые глаза, которые изучали каждый миллиметр лица. Каждую родинку и каждую ссадину, оставленную Матвиенко после ударов. В его потемневшем взгляде не читалось абсолютно ничего. Ни злости. Ни гнева. Ни спокойствия. Даже равнодушия, так такового, он не находил.
— Если ищешь во мне поддержки, то не стоит этого делать. Да, я убивал и продолжаю убивать. Ты моя жертва, а я, в свою очередь, по окончанию двух месяцев, нахожу тебя и убиваю, когда ты гуляешь или остаешься один в любом другом месте. Но, в твоем случае, я отпускаю тебя куда раньше и не трогаю после твоего ухода. Потерпи месяцок и ты будешь свободен. — ухмыляется мужчина и рывком цепляет на белый ошейник серебряную цепь, за конец которой хватают и притягивают к себе, впиваясь в пухлые алые губы, чуть сминая и оттягивая их. Антон же просто приоткрыл ротик, позволяя Арсению делать все, что он захочет, но тот не позволял себе врываться в рот мальчика и буквально трахать того языком. Нет. Он держал язык за зубами и просто целовал паренька, который с распахнутыми глазами продолжал сидеть на своем месте. Через пару минут он почувствовал, как по нижней губе проходит кончик языка, и Арсений наконец отстраняется, после чего встает и направляется к выходу из ванной.
— Я старался тебя не трогать. Не обращать свое внимание на тебя. В какой-то степени, даже хотел поначалу насиловать. Грубо. Издеваясь все два месяца. Но, Тоша, ты, видимо, накрепко засел в моей голове, поэтому задницу я твою трогать не буду, просто избегай те моменты, когда я жутко пьяный и не пытайся меня вывести из этого состояния, а то я, боюсь, смотря на тебя, сдержаться не смогу. Даже сейчас с трудом это делаю. — последнее, что произносит Попов перед тем, как дверь хлопает и заставляет мальчика вздрогнуть. Он до конца не осмыслил, что только что сказал голубоглазый, но все его слова больше сводили на одно короткое предложение: «Но, Тоша, ты накрепко засел в моей голове». Значит ли это то, что ему стоит приручить своего же хозяина? Может быть Шастуну стоит стать более бдительным и запрещать ему некоторые вещи в трезвом состоянии? Он боялся того, что Арсений тогда точно сорвется и начнет переходить на более жесткую грубость, по типу Матвиенко, только уже с изнасилованием не только в рот.
— Зачем же ты поцеловал меня, Арс? — паренек просидел в раздумьях довольно долгое время, минут двадцать, а может даже больше, пока воздуха из-за цепи начало критически не хватать и мальчик ухватился за ошейник, пытаясь оттянуть. Не выходит раз. Не выходит и второй. А на третий раз он даже не пытается. Светловолосый ползет к двери, а достигнув цели, он успевает пару раз ударить кулачком о нее перед тем, как сделал последний вздох, который бы запомнил. А после он просто ударился головой о пол и закрыл глаза, окончательно проваливаясь.
— Ты доверяешь?
— Доверяю.
— А он?
— А что он? Он рушит. Все мои принципы и всего меня.
Мужчина сидел в кабинете и смотрел в камеры пустым взглядом. Точнее, как смотрел. Зеркально прожигал взглядом и думал лишь о том, что сказал и что сделал. О сказанных словах он не пожалеет, ибо сказал все правильно, а вот о действиях он в дальнейшем, да и сейчас, очень сильно жалеет и будет жалеть. Зачем было целовать, спрашиваете вы? Затем, что так ему захотелось. Он никогда не целовал сам, все лезли к нему сами, но получали отказ. Для чего же ты взял и впился в его мягкие губы? Так захотелось. Они ему до жути нравились. Как они открываются. Как мальчик пророняет хоть слово, а потом плотно сжимает их, стараясь задуматься о смысле сказанного. Как он нервно прикусывает губы, смотря на Арсения. Как он обхватывает этими губами трубочку из-под сока, а потом проводит языком по нижней губе, чтобы убрать оставшиеся капли. Эти губы отдают вкусной малиной и слишком свежими ощущениями, таких он не испытывал давно, а испытывал ли вообще? Но значит ли это то, что Попов забрал первый поцелуй паренька? Возможно и забрал, да даже как-то и не жалеет об этом. Желание порождает чувства куда больше. А голубоглазый желал. Желал впиваться в эти губы. Желал блуждать по телу паренька руками. Желал овладеть им. Но больше всего он желал защитить от всего этого больного и чертового мира это хрупкое и поистине нежное создание, которое боялось шагнуть и упасть. Упасть в предательство и долбанную ложь, что давила на него на протяжении девятнадцати лет. С первых секунд Попову не хотелось убивать Антона, врать тоже не особо хотелось, но ему приходилось, в любом другом случае Шастун бы просто выбрал Матвиенко, который бы точно убил паренька в конечном итоге.
Мужчина облокотился обеими руками о свои колени и уткнулся носом в ребра ладоней, тихо бормоча себе под нос тихое «зачем?», пока не зажмурил глаза от резкости стука, доносившегося из ванной. Он сразу же перевел свой взгляд на камеры. Картина не самая лучшая: бездыханное тело лежало на полу около двери, а вытянутая вперед правая рука дотрагивалась кончиками пальцев до двери, другая же сжимала ошейник у основания.
Он быстро вскочил со своего места, схватив со стола ключи от ошейника и стараясь не думать о том, что с мальчиком из-за надетого ошейника, а поверх и цепи, могло что-то случиться. Обычно человек, когда теряет доступ к воздуху, задыхается, а следом и умирает, но, правильно же, что надежда умирает последней? Попов падает на колени рядом с пареньком и быстро пытается найти нужный ключ от ошейника, но ни один из них не подходил, как на зло. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Никакой. Лишь через несколько минут он смог раскрыть тянущую цепь и откинуть ее в сторону, а после он достал нож и начал аккуратно перерезать ошейник на шее мальчика, стараясь не задеть ее. Задел. Кровь небольшой струйкой начала сочиться из небольшой ранки, а мужчина нервно прикусил губу и, откинув нож в сторону, резко наклонился, продолжая уже зубами срывать ошейник с острой шеи. И, наконец, когда ошейник находился на полу, он подхватил мальчика на руки и быстрым шагом направился к комнате.
— Блять, какой же я придурок, да? Довел тебя до такого, хотя можно было бы и не трогать... Нормально и по-человечески поговорить о твоем нарушении запрета. — тихо пробормотал мужчина и уложил хрупкое тело на кровать, сразу же натягивая на того пуховое одеяло. Арсений нащупал пульс и облегченно вздохнул, когда небольшие ритмы отбивались на коже указательного и среднего пальца. Он жив, а, значит, осталось только вернуть его в сознательное состояние. Только вот Попов совершенно не понимал, каким образом. Он хлопал юношу по щекам, пару раз даже выливал на лицо того воду, но оно не помогало. Звать врача было бы бесполезно, да и что они скажут насчет того, что произошло? Они же думают, что тут издевки над людьми - сплошная ложь.
— Ну давай же, Тоша! Давай, очнись! — кричит мужчина и наклоняется к шее того, начиная аккуратно слизывать струйки крови, чуть засасывая и смачивая ранку, немного оглаживая того по руке, стараясь хоть как-то привести в чувство. Мальчик реагирует не сразу, лишь через некоторое время из его уст вырывается невольный стон, ибо уж слишком приятно ласкает его шею язычок Арса. Он открывает глаза и смотрит на темную макушку, одновременно наблюдая за тем, как губы обхватывают кожу и с неким причмокиванием выпускают изо рта.
— Арс... — тихо прошептал паренек и отодвинулся чуть в сторону, испуганно глядя на Попова, который облегченно вздохнул и уперся руками о простынь, смотря в зеленые глаза.
— Ты меня боишься, да? — этот вопрос вогнал Антона в окончательный тупик. Он не знал, что ответить. Он не боялся Арсения, он боялся довериться ему после такого, но он сам виноват, да и Арс в какой-то степени пьяный.
— Н-нет, Арс. Я не боюсь тебя, мне страшно доверять тебе, ведь я могу опять сделать что-то не так, а ты опять меня изнасилуешь и, в конце концов, убьешь...
— Антон, я не убью тебя... Меня просто заебало то, что меня не слушают окружающие. Ты сделал то, чего я просил тебя не делать, ты же просто ослушался и сделал все по-своему. Думаешь, меня не настоебало? — рыкнул Попов и посмотрел на то, как Шастун весь сжался от такого тона. Он прошептал тихое «прости» и загреб того к себе в руки, плотно прижимая к стене.
— Прости, Тоша... Все закончится через три недели, подожди немного. — прошептал Арсений тому на ухо и лег рядом, продолжая вдыхать аромат его волос. Мальчик немного поежился и, пропустив волну мурашек, все же неловко обнял в ответ голубоглазого. Антон верил, что это вскоре закончится. Что его отпустят и он продолжит жить дальше. Но вопрос заключался совершенно в другом.
Хотел ли он этого?
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Примечания:
Мур. Чмок.
Оставьте отзыв плис, а то сидела главу строчила ради вас, хотя должна была давно идти спать :с