Глава 27. Птица
«Либо свобода, либо смерть».
Су Цин пребывал в долгом, длинном сне: он обратился птицей с парой крыльев позади — чуть взмах, и с них срывалось перо. А жил он в гнездышке на отвесной скале.
Су Цин высунул голову из накрененной, крошащейся «хижины» — гнездо пугало куда больше любого покосившегося, разваливающегося дома. Внизу разинул глубокую пасть нависший утес. Завывающий ветер кусал за щеки и норовил в любую секунду выдернуть и кубарем сбросить вниз. Слилось воедино с ветром бескрайнее синее небо, бесконечно тянулась широкая даль.
Утес закрывал от света солнца. Су Цин осторожно переставил лапки вперед, а двинуться не смог. Тут он и понял: гнездо не накренилось и не крошилось — оно будто парило.
Он выглянул, сердце вдруг замерло от страха, и тот отпрянул обратно — внутри устроенного в странном местечке гнезда царил уют, мягкость и тепло, не сквозил ветер.
Су Цин думал, что запертый здесь он погибнет от голода. Но спустя время в ореоле света к нему спустилась большая птица, оставив у его клюва немного еды. Он прищурился — птицы не разглядел, но почувствовал ее взгляд. Нежный, мягкий.
Птица потерлась рядышком и улетела.
Так подвешенный над пропастью Су Цин начал изо дня в день коротать свою жизнь — он не понимал, сколько времени утекало прочь. Большая птица добывала пропитание: носила к нему в гнездо в клюве веточки, солому и хворост, а после исчезала в неизвестности. Су Цин хотел заговорить, но, к несчастью, его пение еще с обучения не приносило плодов — он не понимал чужих песен.
Он вовсе не помнил, ни как стал птицей, ни как оказался здесь, ни как вдруг с жаждой потянулся за знаниями: в его душе смутно вздымались удивительные, туманные, неясные ощущения — безмятежные и беспокойные. И каждый раз, как он видел, что в воздухе кружили птицы, ему так хотелось взлететь самому, вместе с ними. Но каждый раз, подходя к краю гнезда, он опускал голову, и видя тысячи острых клиньев скал, отступал назад по мягкой земле.
В теплом домике Су Цин чувствовал себя в заточении.
И вот однажды к нему снова прилетела большая птица. Су Цин набрался храбрости и выпрыгнул из гнезда — стиснул зубы, топнул лапой, распахнул крылья. Большая птица стояла у края, косо наклонив голову — смотрела, как он нервничал, стуча крыльями, будто винтами, и спотыкаясь, нетвердо взлетал.
Тело Су Цина взмыло ввысь, он не сдержался — опустил голову, разглядывая, что же внизу. Он думал: «Может я все же человек?», ведь именно люди боятся летать. Но в полете его ничего не страшило. Су Цин чувствовал, как закипала кровь. В его голове со свистом проносились раскатистые проклятия, отвлекающие от всего остального. Так он «ошпарился» в свой первый полет— столкнулся с отвесной скалой в другой стороне и ошалело канул вниз.
«Все кончено, — думал он, — так и разобьюсь».
И вдруг за его спинку схватилась пара когтистых мощных лап, поднимая. Когда Су Цин пришел в себя, он уже ошарашенно сидел в своем гнезде. Большая птица легонько клевала его по макушке, словно упрекая заносчивое дитя. А потом расправила крылья и упорхнула.
Спустя бури забот и тяжкие грозы мчался за годом год. Су Цин утратил всякую веру в то, что однажды сможет взлететь. Большая птица то и дело сновала туда-сюда, а он днями смотрел, как небо меняло свой цвет, как сменялась погода. Он так жадно хотел приблизиться к солнечному свету, но не в силах никогда его коснуться он мог лишь издалека созерцать.
Понемногу он начал ненавидеть свое гнездо. Почему же, как назло, оно построено на крутом утесе? Почему же оно такое уютное и теплое, но одновременно такое крошечное? И после вся его ненависть перекинулась на небосвод, на ветер, на острые камни и солнечные свет... и даже на ту большую птицу. Когда она прилетала, ласково его касалась, он уклонялся прочь, отказывался от еды.
Су Цин думал, что в этой жизни он, неспособный взлететь, может разве что сжаться глупой пташкой в своем гнезде, потеряв смысл жизни и ожидая конца.
Прошло еще немного времени, и даже его накопленная обида и злость уже не могли вырваться наружу. Он тонул в омуте горечи и страданий. Раз уж птица не может взлететь — то к чему же ей жить? Су Цин не мог этого принять: решив умереть с голоду, он отказался от пищи.
Большая птица, раз за разом возвращаясь и видя, что тот не притрагивался к угощению, заволновалась, закружилась вокруг него. Однажды улетев, она вернулась, держа несколько пестрых цветков.
Но Су Цин был твердо настроен свести счеты с жизнью и мчался в один конец по дороге смерти. Его больше не тянуло к красоте. Он лишь наклонил голову, коротко взглянул и снова упал с болезненным видом.
«Зачем нужно обо мне беспокоиться? У этой тупой большой птицы огромное пузо, но с горошину мозг. Бесполезно. Зачем липнуть к тому, кто даже не может взлететь?» — удрученные мысли сдавливали сердце Су Цина.
Птица льнула к нему все сильнее — выбивалась из сил, носила диковинки, стараясь привлечь внимание, порадовать. А Су Цин только чаще раздражался — у него не оставалось сил, но он старался прогнать ее. Ему опостылела ее бессмысленная забота. Он не достоин. Птице стоило его бросить. Позволить его жизни погаснуть.
Су Цин грубо толкнул птицу, и с ее тельца слетело перышко. Не осмелившись приблизиться, она горестно распелась в стороне.
Раздраженный, взъерошенный Су Цин вдруг неосознанно успокоился, утих. Он посмотрел на большую птицу и в мгновение ока понял — никогда он не испытывал к ней отвращения. Ни к кому он не испытывал отвращения. Он ненавидел только себя.
Такая вот птица по имени Су Цин... или же человек.
Большая птица с горестным воплем устремилась в облака. В этот момент в ушах смутно зазвенел детский голосок, слышалась всего пара слов: «закрыть в ящичек». Голос звучал так знакомо, но Су Цин не мог вспомнить, кто его звал.
Небо расколол сотрясающий разряд грома. Не прекращающийся, громыхающий. Сделав круг, большая птица вернулась: осторожно пристроилась рядышком, протягивая к Су Цину большие крылья, закрывая его макушку от дождя. Су Цин поднял голову — на крыле птицы красовалась завязанная тонкая нить.
Нить...
Однажды кто-то провел ему такую нить... Тот говорил: «Не слушай чувства, верь логике».
Снова раздался раскат. Су Цин остолбенел — логика... Словно... логика была той самой нитью... нитью... нужно было искать нить, что связала бы причину, деяние и следствие — воздаяние. «Почему я должен умереть? Потому что я не могу летать? Но почему же я не могу летать? Потому что я боюсь высоты, я страшусь той глубокой бездны, что открывается подо мной, пугаюсь... что могу упасть вниз».
Но разве можно упасть? Умереть...
И Су Цина осенило! Как же глупы его убеждения — он искал смерть, лишь потому что ее трусливо боялся.
В это время у его уха вновь раздался хорошо знакомый детский голос. Су Цин отчетливо слышал голосок ребенка:
— Дядя Доставала, просыпайся быстрее, не спи. Будешь спать, и они спрячут тебя в коробочку.
Дождь неожиданно стих. Су Цин поднял голову, пересекаясь взглядами с большой птицей. Будто у потерявшегося от безысходности отца, что не мог выразить чувств, глаза пернатого наполняла доброта и сокрушающая печаль. Небо по-прежнему стягивала мгла, вдали то приглушенно раздавался, то затихал гром. Су Цин поднялся, глядя в глубину бездны. Вдруг его озарило: его путь либо свобода, либо смерть.
Стоя у края гнезда, он глубоко вздохнул и неожиданно рванул вперед. Его тело взмыло в воздух, в полете расправились крылья. Солнечный свет, острым шпилем пробивая ряды тяжелых, тучных облаков, освещал тельце.
И вдруг Су Цин раскрыл глаза. Он не знал, как давно вернулся в человеческое обличие. Лежа на земле, он слышал отчаянные крики Чэн Вэйчжи и Чжао Ифэй, видел перед собой маленького Туту, в чью голову летел огромный камень, норовящий расколоть ее, как арбуз.
Крепко обняв Ту Туту, он, не задумываясь, откатился в сторону. Громыхнуло, потемнело в глазах. Он знал — это обрушилось здание. Их заперло в замкнутом пространстве, его голень пронзила острая боль, и двинуть ногой теперь не получалось — кажется, треснула кость.
Туту расплакался, как маленький котенок. Су Цин похлопал его по спине, успокаивая, но только тогда и понял — горло сковало невыносимой сухостью. Он не мог издать и звука.
***
Ху Бугуй никогда бы не подумал, что после череды попыток их схватить, Утопии хватит смелости подорвать целую базу.
— Капитан Ху, Чэнь Линь передает, что Утопия собирается сосредоточить в одном месте несколько десятков самолетов, планируется одновременный взлет. Перемещают научных сотрудников и синих печатей... — взволнованно оттараторила по связи Цинь Ло.
— Сам Чэнь с ними? — перебил ее Ху Бугуй.
— Нет, среди синих печатей есть настроенный против него человек, мужчина предложил увезти синих печатей по отдельности, но затем собраться вновь для общей атаки. Он также настойчиво попросился лететь вместе с Чэнь Линем. Возможно, этот носитель синей печати что-то замышляет. Чэнь Линь отказался.
— Тогда считай, что ему повезло, — хмыкнул Ху Бугуй. — Передай Чэнь Линю, чтобы он озвучил им правдоподобную цель сотрудничества. Приготовься к бою и передай мне топографическую карту местности.
Упомянув Чэнь Линя, Ху Бугуй заскрежетал зубами от гнева. Тот исполнил свое обещание: передав куда больше нужной информации, чем Су Цин, он раскрыл план, который готовила Утопия. Вот только, намеренно или нет, не знал никто. Единственное, что выяснить ему не удалось — как Утопия собиралась поступить с серыми печатями.
— Есть, — ответила Цинь Ло.
Спустя мгновение точная и четкая карта местности уже транслировалась через очки. Вдруг Ху Бугуй застегнул шлем, надел бронежилет, трансформировал военную машину и, оседлав новособранный мотоцикл, в одиночку бросился к линии огня.
— Капитан Ху, — с ошалевшим лицом крикнул завидевший его краем глаза через устройство наблюдения Фан Сю, — ты что вообще творишь!?
Но Ху Бугуя вела его храбрость: крепко прижавшись телом к рулю, он ракетой несся на мотоцикле. Высококлассное непробиваемое лобовое стекло берегло от пуль: с треском ударяясь, те отлетали прочь. Ху Бугуя словно затянуло в экстрим — сопровождаемый обстрелом по пятам он беспрерывно отрывал колеса от земли. В его лице отражалось исключительное спокойствие: будто на кону стояла не жизнь, а победа в «Супер Марио».
Пульс временного командира Фан Сю подлетел до ста пятидесяти ударов в минуту, до боли отдаваясь грохотом в горле. От него требовалось невозможное.
Ху Бугуй уже видел Серый дом. Стоило ослабить бдительность, как его плечо задело пуля: ранило неглубоко, но рука ослабла, несущийся мотоцикл закрутило, будто в народном танце янгэ,* и Ху Бугуя швырнуло из-за руля. Он вмиг сгруппировался, прикрывая голову... продолжать путь пришлось не бегом, а по воздуху.
Гора трупов смягчила падение на асфальт. В тот миг, когда измазанный кровью Ху Бугуй коснулся земли, он подсознательно откатился и, укрывшись, вытянул из-за спины пулемет, выпуская ряд пуль.
Пристрелив пару врагов, он внимательно осмотрел землю. И вдруг его сердце пропустило удар. «Слишком поздно», — два слова ударили обухом по голове, и руки Ху Бугуя похолодели.
Грудь сдавила невыносимая, разрывающая ребра боль. Он вдруг склонил голову, оглядывая чьи-то руки, утопшие в крови. И внутри его вдруг охватило какое-то невообразимое раздирающее душу чувство.
Ноги Ху Бугуя обмякли, он упал на одно колено, ударил по обломкам кулаком и закрыл лицо. Вязкое, тягучее месиво с ладоней липло к щекам. Время шло. И тут, глубоко вздохнув, он пришел в себя. Покрутив в руках искрящиеся очки, что вот-вот могли взорваться, Ху Бугуй шепотом отдал приказ:
— Просканируйте этот район, проверьте, есть ли живые.
Примечание:
1) Танец янгэ — кит. 秧歌舞 yāng ge wǔ, танец китайского народа хань. В танце принимают участие от десяти до ста танцоров, одетых в яркие традиционные костюмы. Сопровождаемое барабанной музыкой и песнями выступление как правило повествует различные мифы, легенды и истории реальных личностей.