драбблы по чигукам

Чимин знал, что его судьба — быть красивой вещью. Сын обедневшего графа-омеги, он с детства слышал только одно: «Ты поправишь наше положение». Его голос был подобен меду, а танец заставлял плакать даже каменных стражей. И когда император Чон Чонгук, молодой и безжалостный альфа, захвативший трон в кровавой усобице, объявил набор в свой гарем, совет графства без колебаний выбрал Чимина.

— Ты понравишься ему, — сказал отец, отводя взгляд. — Твоя задача — родить наследника.

Чимин не ответил. Он видел портреты императора: чёрные волосы, глаза, горящие сталью, тяжёлая корона, давящая на брови. Говорили, что Чонгук казнил предыдущего правителя лично, перерезав ему горло прямо в тронном зале. Говорили, что он не терпит слабости и ссылает наложниц, которые ему надоедают, в ледяные башни на границе.

Золотая клетка захлопнулась, когда карета въехала в ворота Изумрудного дворца.

***

Первая встреча оказалась хуже, чем Чимин представлял.

Император Чонгук был молод — на удивление молод. Красив той опасной, режущей глаз красотой: острые скулы, полные губы, хищный изгиб бровей. Он сидел на троне, перебирая чётки, и даже не поднял головы, когда Чимина ввели.

— Пак Чимин, — сухо перечислил церемониймейстер. — Возраст девятнадцать лет. Омега. Танец с веером, вокал.

— Не надо. — Голос Чонгука оказался низким, бархатистым, но без единой ноты тепла. Он наконец поднял глаза. — Подойди.

Чимин заставил себя сделать шаг, второй, третий. Запах императора ударил в нос — холодный лес, грозовая туча и сталь. Ни капли сладости, только власть и опасность.

— Красив, — равнодушно протянул Чонгук, словно оценивал скаковую лошадь. — Отправьте его в Восточный флигель. И скажите надзирательницам: никаких особых привилегий.

Он отвернулся, и Чимин понял: его сочли очередной игрушкой, которую даже не хочется распаковывать. Сердце ухнуло в пятки. Он не боялся императора, он боялся оказаться пустым местом. Быть забытой вещью — хуже, чем быть проданной.

****

Месяц во дворце превратился в череду серых дней. Чимин учил этикет, шил, молчал. Другие наложницы (бета и несколько омег) шушукались за его спиной: «Слышали, император предпочитает боевых омег с характером», «Этого скоро вышлют, он слишком тихий».

Но Чимин не был тихим. Он был умным.

Он начал замечать то, чего не видели другие. Как Чонгук по ночам не спит, бродя по коридорам. Как он сжимает переносицу, когда устаёт, и как его альфа-запах становится горьким — почти умоляющим. У императора не было ни пары, ни доверенного лица. Только генералы, предательство и груз короны.

Однажды Чимин ослушался приказа. В полночь он пробрался в императорскую библиотеку, где Чонгук один пил вино, глядя на карту мятежных провинций.

— Ваше Величество, вам нужно поесть, — тихо сказал Чимин, ставя на стол поднос с рисом и супом.

Чонгук резко обернулся. В его глазах вспыхнуло пламя ярости — кто посмел войти без спроса? Но когда он увидел хрупкую фигуру Чимина в тонкой шёлковой рубашке, дрожащую от холода и страха, но не отступающую, ярость странным образом угасла.

— Ты что, ищешь смерти? — сквозь зубы процедил император.

— Я ищу вашего покоя, — ответил Чимин. — Потому что без него у нас всех не будет ничего.

И в этот момент впервые за долгие месяцы Чонгук… улыбнулся. Криво, устало, но искренне.

~~~~~

Их сближение было медленным, как таяние вечной мерзлоты. Чонгук не терпел навязчивости, но Чимин оказался настойчив в своей мягкости. Он читал императору вслух, когда у того болела голова. Он массировал плечи альфе, не прося ничего взамен. Он пах летними яблоками и покоем, и этот запах начинал сводить Чонгука с ума.

Всё изменилось в ночь летнего солнцестояния, когда у Чимина внезапно началась течка на два дня раньше срока. Омега понял, что не успеет добраться до своей комнаты, и упал в цветущем саду, задыхаясь от жара. Его крик о помощи услышал Чонгук, который, как всегда, не спал.

Император нашёл его в зарослях жасмина — влажного, дрожащего, с зрачками, залившими всю радужку. Запах Чимина бил прямо в инстинкты, превращая рассудок в пепел.

— Отойди, — прохрипел Чонгук, разрывая ворот собственной рубашки. — Отойди, или я не сдержусь.

Но Чимин, потеряв голову от течки, потянулся к нему:

— Тогда не сдерживайся. Я и так твой. С того самого дня, как вошёл в тронный зал.

Поцелуй вышел жестоким и сладким — смесь меди и мёда. Чонгук вжал Чимина в землю, кусая за шею, оставляя отметины, которые должны были исчезнуть через пару дней, потому что полная связь — это брак, а брак с наложницей — неслыханное оскорбление для империи.

Но когда Чимин, плача от удовольствия, прошептал: «Мой император», Чонгук понял, что проиграл.

Он укусил.

Глубоко, до крови, до хруста на коже, вплетая свою метку в тело омеги. И в ответ почувствовал, как Чимин, задыхаясь от счастья, кусает его плечо — слабо, неумело, но так отчаянно, что у Чонгука потемнело в глазах.

❤️❤️❤️❤️

Утром Чимин проснулся в императорской постели, опутанный тяжёлыми одеялами и чужими руками. На его шее алел свежий укус. Чонгук, который никогда не спал дольше четырёх часов, всё ещё держал его в объятиях и тихо сопел в макушку.

В дверь робко постучал церемониймейстер.

— Ваше Величество, утренний совет… и… э-э… бумаги на оформление брака с наложницей Пак? — Голос его дрожал.

Чонгук открыл один глаз, прижал к себе проснувшегося Чимина и лениво бросил:

— Исправь на «императрицу Пак». И принеси завтрак сюда. Моя пара голодна.

Чимин залился краской, а император, впервые за много лет, позволил себе улыбнуться по-настоящему — широко, по-мальчишески, пряча нос в волосах любимого омеги.

Тронный зал подождёт. А такое счастье — нет.

Конец

(нужно ли бонус или эпилог?)