Искусство
Дворец Императора Чонгука был выстроен из холодного белого камня, но еще более холодными были его правила. Чимин, попавший сюда год назад по «дару судьбы» (или, как шептали слуги, по прихоти жестокого рока), выучил их наизусть.
Омега не имеет голоса. Омега не поднимает глаз. Омега не покидает Западное крыло без личного разрешения императора. И самое унизительное правило гласило: «Ни один омега не смеет появляться перед императором с закрытым лицом. Лицо должно быть открыто — император должен видеть того, кому позволяет стоять рядом с троном».
Сегодня Чимин должен был нарушить все три.
Он сделал себе вуаль из самой легкой ткани, какую только смог найти — дымчатый шелк, почти невесомый, струящийся при каждом движении. Она закрывала нижнюю часть лица, оставляя видимыми только глаза — огромные, полные вызова и какой-то щемящей уязвимости.
Дождавшись, когда стража сменилась, он выскользнул из Западного крыла. Сердце колотилось где-то в горле. Если его поймают до того, как он выйдет в зал… он даже не хотел думать о последствиях.
Но удача была на его стороне. Коридоры, обычно полные слуг, сегодня опустели — все собрались на праздник Великой Луны.
В огромном зале играла музыка, лилось вино, и император Чонгук, восседающий на троне, казался уставшим от всеобщего лицемерия. Его темные глаза скользили по танцовщицам, по гостям, не задерживаясь ни на ком. Он уже собирался уйти — праздник навевал на него только скуку.
Он не заметил, как в дальнем углу зала появилась новая фигура.
Чимин вышел из тени колонны, и сначала никто не обратил на него внимания. В центре зала уже кружились танцовщицы в золотых платьях и танцовщики в белых туниках — главное представление праздника. Их движения были отточены до совершенства, каждый взмах рук, каждый поворот головы выверены годами репетиций.
Чимин подошел к ним неслышно, как тень.
И просто начал танцевать.
Сначала его никто не заметил. Танцовщицы и танцовщики были слишком сосредоточены на своем номере, гости — на них. Чимин двигался в заднем ряду, повторяя движения, но вкладывая в них что-то свое — то, чему не учат учителя танцев в Западном крыле.
Один из танцовщиков обернулся, заметил его, удивленно вскинул бровь. Но Чимин только улыбнулся ему глазами поверх вуали и продолжил. Танцовщик, словно завороженный, начал подстраиваться под него, а не наоборот.
Потом присоединилась танцовщица. Потом еще одна.
Танец начал меняться.
То, что было отрепетированным представлением, превращалось в нечто живое, текучее, опасное. Чимин в своем алом платье оказался в центре круга, и остальные танцоры двигались вокруг него, как волны вокруг камня. Легкая ткань его вуали взлетала при каждом повороте, то открывая, то снова скрывая очертания его губ. Кто-то из танцовщиков протянул ему руку, и Чимин взял ее, позволив вытянуть себя в длинную линию. Другая танцовщица подхватила его за талию, и он изогнулся в ее руках, доверчиво откинув голову назад.
Вуаль соскользнула чуть ниже, открывая шею.
Запах его феромонов — спелая хурма и горький миндаль — начал расползаться по залу, едва уловимый, но манящий. Танцовщики вокруг него, чувствуя этот запах, двигались все ближе, их руки касались его плеч, его спины, его рук — легко, почтительно, но так, что у любого альфы в зале закипала кровь.
И постепенно, один за другим, гости начали замечать.
Шепот пробежал по рядам знати. Кто-то замер с бокалом у губ. Кто-то толкнул соседа локтем, указывая в центр зала. Танец Чимина завораживал — в каждом изгибе его тела была запретная свобода, в каждом взмахе рук — немой крик о том, что он больше не может быть тенью. А то, как другие танцоры тянулись к нему, как они кружили вокруг него, как он доверчиво падал в их руки и они ловили его…
Это было слишком интимно для чужих глаз. Слишком опасно для омеги, который принадлежит императору.
Чонгук, до этого полулежащий в кресле с бокалом, почувствовал запах первым. Спелая хурма. Горький миндаль. Его ноздри раздулись, альфа внутри него вскинул голову, почуяв знакомое, родное, но… не там. Не так. Слишком близко к чужим рукам.
Он медленно повернул голову.
И замер.
В центре зала, среди танцовщиц и танцовщиков в золотом и белом, кружилось алое пятно. Его алое пятно. Чимин, который должен был сидеть в Западном крыле, Чимин, который не смел покидать свои покои без приказа, сейчас танцевал в окружении десятка чужих рук.
Одна танцовщица держала его за запястье, другой танцовщик поддерживал за талию, а сам Чимин, запрокинув голову, смеялся — Чонгук видел, как вздрагивает вуаль от его смеха, видел изгиб его шеи, открытой и беззащитной.
Его пальцы сжали подлокотник трона с такой силой, что побелели костяшки. В висках застучала кровь.
Чимин не видел, что его заметили. Он продолжал танцевать, отдавшись музыке, отдавшись моменту. Его кружили, подхватывали, передавали из рук в руки, и он плыл в этом танце, как лист на воде. Вуаль взлетала, открывая очертания его губ, когда он смеялся. Его глаза были прикрыты, и на лице застыло выражение блаженной свободы — такое, какого Чонгук никогда не видел на этом лице раньше.
Когда танец достиг кульминации, танцовщики расступились, оставив Чимина одного в центре круга. Он сделал глубокий прогиб назад, его руки коснулись пола, вуаль упала вниз, открывая лицо до самой переносицы…
И в этот момент он открыл глаза.
И встретился взглядом с императором.
Чонгук смотрел на него в упор. Не отрываясь. Не мигая. В его взгляде было что-то первобытное, хищное — альфа, который нашел то, что принадлежит ему, в руках чужих людей, танцующим для всего зала.
Тишина в зале стала вакуумной. Даже музыканты перестали играть, почувствовав неладное.
Чонгук медленно поднялся с трона. Каждый шаг его тяжелых сапог отдавался эхом по залу. Танцовщицы и танцовщики в ужасе расступились перед ним, падая на колени. Все, кроме Чимина.
Он стоял один в пустом круге, тяжело дыша после танца, его грудь вздымалась под алым шелком, вуаль сползла почти полностью, открывая губы и подбородок. Но Чимин не отступил. Не упал на колени. Он стоял прямо, глядя в глаза императору, хотя по его щеке скатилась одинокая капля пота — или слеза? — и скрылась за краем вуали.
Чонгук остановился в шаге от него. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, по его открытой шее, по алым одеждам, а затем — по танцовщикам, все еще стоящим на коленях по периметру зала.
— Ты знаешь, — голос Чонгука прозвучал тихо, но каждый звук отдался эхом под сводами зала, — что по правилам этого дворца омега не покидает Западное крыло без моего разрешения?
Чимин молчал.
— И что лицо омеги перед императором должно быть открыто?
Чимин опустил ресницы.
— Я знаю правила, Ваше Величество, — его голос оказался чистым и звонким, приглушенным тканью вуали. — Я нарушил оба.
В зале пронесся шокированный шепот. Никто не смел признаваться в нарушении правил так открыто. Никто не смел смотреть императору в глаза, стоя на шаг ближе, чем дозволено.
Чонгук прищурился. Его взгляд снова метнулся к танцовщикам, и в его голосе появилась сталь:
— Ты танцевал с ними. Ты позволил им прикасаться к тебе.
Это прозвучало не как вопрос. Как обвинение.
Чимин поднял глаза. В них не было страха.
— Танец — это искусство, Ваше Величество. В искусстве все прикасаются ко всем.
— Ты принадлежишь мне, — голос Чонгука стал низким, опасным. — Не им.
— Я принадлежу себе, — тихо сказал Чимин. — Я решил танцевать. И я решил танцевать с ними. Потому что я хотел почувствовать, каково это — быть частью чего-то живого, а не просто стоять у трона.
В зале стало так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи.
Чонгук смотрел на Чимина долгих десять секунд. Десять секунд, которые растянулись в вечность.
— Ты хотел почувствовать? — переспросил он наконец. — Ты хотел быть частью чего-то?
Он шагнул вперед, сокращая расстояние так, что вуаль Чимина коснулась его груди. Его рука взметнулась к лицу омеги, пальцы вцепились в край легкой ткани.
— Я покажу тебе, что значит быть частью чего-то, — прорычал он, срывая вуаль одним резким движением. — Частью меня.
Шелк упал на пол. Чимин остался стоять с открытым лицом — впервые за много месяцев он предстал перед императором без приказа, без разрешения, просто потому, что сам этого захотел. Его губы были приоткрыты, щеки горели румянцем, а глаза смотрели прямо, не отводя взгляда.
Чонгук смотрел на него, и что-то в его лице изменилось. Гнев уступил место чему-то другому — более глубокому, более жаркому.
А затем, развернувшись лицом к залу, он прижал к себе Чимина так, что алое платье смешалось с черным плащом монарха. Все присутствующие видели, как большой палец императора скользнул по скуле омеги, как он наклонился…
— Слушайте все! — голос Чонгука прогремел, заставив стекла в окнах мелко задребезжать. — Отныне этот омега больше не подчиняется общим правилам. Он будет жить в моих покоях. Он будет выходить, когда захочет. Он будет танцевать, когда захочет. С кем захочет.
На последних словах его хватка на талии Чимина стала жестче, и все присутствующие поняли двусмысленность этого разрешения.
— И если кто-то посмеет прикоснуться к нему без моего ведома, — добавил Чонгук, обводя взглядом танцовщиков, все еще стоящих на коленях, — я лично вырву эти руки.
Он снова посмотрел на Чимина. В его взгляде читалось: «Ты хотел свободы? Я дам тебе свободу. Но ты — мой. И это не обсуждается».
— А наказание за то, что ушел без спроса и танцевал с чужими… — Чонгук наклонился к самому уху Чимина, так, чтобы никто не слышал. — Я придумаю позже. И поверь, маленький бунтарь, оно будет долгим.
Чимин вспыхнул, как маков цвет. Но не отвел взгляд. Его губы дрогнули в легкой улыбке — той самой, которую вуаль скрывала весь вечер.
— Я буду ждать, Ваше Величество, — прошептал он одними губами.
Под восторженный (и шокированный) шепот знати император увел омегу с центра зала, не выпуская его руки. Легкая алая вуаль осталась лежать на мраморном полу — первый трофей императора в этой игре, которую Чимин только что начал. А танцовщицы и танцовщики долго еще шептались о том, как впервые в жизни видели императора… ревнующим.
Правила дворца были переписаны этой ночью. Но главное правило, которое они установили для себя сами, было лишь одним: «Никогда больше не оставаться в тени друг друга».
✨✨✨
Чонгук не повел Чимина в тронный зал. Не в его покои. Не в ту комнату в Западном крыле, где Чимин провел последний год своей полужизни.
Он привел его в свои личные апартаменты. В спальню императора.
Дверь закрылась за ними с глухим, окончательным стуком. Чимин услышал, как повернулся ключ в замке, и его сердце пропустило удар. Он стоял посреди огромной комнаты, все еще в алом платье, без вуали, чувствуя себя обнаженным, хотя на нем было больше ткани, чем на многих придворных дамах.
Чонгук медленно обошел его вокруг, как хищник, изучающий добычу. Сапоги глухо стучали по паркету. Чимин не оборачивался. Он стоял прямо, опустив руки по швам, и смотрел перед собой, в стену, украшенную тяжелыми гобеленами.
— Ты нарушил три правила, — голос Чонгука раздался у него за спиной. Ближе, чем Чимин ожидал. Горячее. — Ты покинул Западное крыло без разрешения. Ты вышел на публику с закрытым лицом. И ты танцевал с другими.
— С танцовщиками и танцовщицами, — поправил Чимин, не оборачиваясь. Голос не дрожал, хотя внутри все тряслось. — Уточните, Ваше Величество.
Тишина. А затем — низкий, опасный смех.
— Ты еще и дерзишь.
Чонгук оказался прямо за его спиной. Чимин почувствовал жар его тела сквозь тонкую ткань платья. Сильные пальцы легли ему на плечи — нежно, почти ласково, но в этой нежности чувствовалась скрытая сила.
— Скажи, — губы императора коснулись его уха, и Чимин вздрогнул, — когда они прикасались к тебе… когда этот танцовщик держал тебя за талию… когда танцовщица обхватывала твое запястье… тебе нравилось?
Чимин сглотнула.
— Мне нравилось танцевать.
— Это не ответ.
Пальцы на плечах сжались крепче, разминая напряженные мышцы. Чимин невольно выдохнул — от прикосновения, от близости, от того, как низко и вязко звучал голос императора.
— Я видел, как ты смеялся, — продолжил Чонгук, и в его голосе проступило что-то, отдаленно напоминающее обиду. — Я никогда не видел, чтобы ты так смеялся рядом со мной.
Чимин наконец повернулся. Оказался лицом к лицу с императором — слишком близко, слишком опасно. В глазах Чонгука горело что-то темное, голодное, но там же плескалась и странная, непривычная уязвимость.
— Вы никогда не давали мне повода, — тихо сказал Чимин. — Вы посадили меня в золотую клетку и повесили на дверь табличку «императорская собственность». Вы знаете цвет моих глаз, потому что правила требуют, чтобы я смотрел на вас открытым лицом. Но вы никогда не спрашивали, что у меня внутри.
Чонгук замер. Его руки все еще лежали на плечах Чимина, большие пальцы касались ключиц.
— А что у тебя внутри? — спросил он после долгой паузы.
Чимин посмотрел ему прямо в глаза. Тот самый взгляд — смелый, открытый, без тени покорности.
— Страх, — признался он. — Год страха. Год одиночества. Год ожидания, что меня позовут, как собачку, чтобы я просто стоял и украшал собой трон. И сегодня я решил, что лучше умру, танцуя, чем сгнию, стоя на месте.
Руки Чонгука скользнули с его плеч вверх, к шее, к лицу. Ладони легли на щеки, большие, горячие, немного шершавые. Чонгук смотрел на него так, как не смотрел никогда — не как император на омегу, а как мужчина, который только что понял, что был слеп.
— Никто не умрет, — сказал он глухо. — Ты понял? Никто. Никогда.
— Тогда какое будет наказание? — прошептал Чимин. Его губы были в сантиметре от губ императора. — Я нарушил правила. Три правила. Вы не можете оставить это без последствий.
Чонгук усмехнулся. Усмешка получилась кривой, почти нежной.
— Ты права, маленький бунтарь. Не могу.
Он провел большими пальцами по скулам Чимина, по его губам, слегка надавил, заставляя их приоткрыться.
— Твое первое наказание: отныне ты всегда будешь танцевать для меня. Только для меня. Когда захочешь — для всех, но сначала для меня. Я хочу видеть, как ты смеешься. Я хочу видеть, как твое лицо меняется, когда ты счастлив. Я хочу знать каждое твое выражение.
Он перевел дыхание. Его зрачки расширились.
— Второе наказание: ты больше никогда не будешь жить в Западном крыле. Ты будешь здесь. В моей постели. Каждую ночь. Потому что если я не увижу тебя перед сном, я не смогу уснуть.
Чимин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук закрыл ему рот пальцами.
— Третье наказание, — его голос упал до шепота, — самое главное. Ты сказал, что хочешь, чтобы я увидел тебя. По-настоящему.
Он убрал руки от лица Чимина и сделал шаг назад. Протянул руку к завязкам алого платья.
— Я хочу видеть всего тебя. Не омегу у трона. Не танцора в вуали. Тебя. Настоящего. Сейчас. Здесь.
Пальцы Чонгука были твердыми, но движения — медленными. Он не рвал ткань, не спешил. Он развязывал каждый узел так, будто это был священный ритуал. Тяжелый шелк зашуршал, сползая с плеч Чимина, открывая бледную кожу, ключицы, плечи, грудь.
Чимин стоял, не двигаясь. Ему было страшно. Ему было холодно. Ему было жарко. Он смотрел в глаза императора и видел там что-то, от чего у него подкашивались колени — не страх, не желание обладать, а восхищение. Чистое, не прикрытое титулами восхищение.
Когда платье упало к ногам, Чонгук опустился перед ним на колени.
Император. Владыка империи. На коленях перед омегой, который час назад был никем.
Чонгук поднял голову. В его глазах горел огонь, но руки, когда они легли на талию Чимина, были бережными.
— Ты прекрасен, — сказал он, и это прозвучало как признание, как молитва, как приговор. — Ты всегда был прекрасен. Но я был слишком глуп, чтобы смотреть дальше твоего лица.
Он прижался губами к животу Чимина. Просто прижался, не целуя, просто дыша. Чимин вздрогнул, его пальцы сами собой запутались в волосах императора.
— Я хочу, чтобы ты знал, — голос Чонгука был приглушен, — что это не будет наказанием. Я не причиню тебе боли. Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Сегодня ты научил меня одному правилу. Позволь мне научить тебя другому.
Он поднял голову. Их взгляды встретились.
— Твое тело принадлежит тебе. Твои желания принадлежат тебе. Я могу просить. Я могу молить. Я могу приказывать всем вокруг. Но не тебе. Никогда тебе.
Чимин сглотнул. На глазах выступили слезы — не от страха, не от боли, а от чего-то такого огромного, что не помещалось в груди.
— А если я захочу… — голос сорвался. — Если я захочу, чтобы вы приказали?
Чонгук медленно поднялся. Теперь он нависал над Чимином, огромный, опасный, альфа до мозга костей. Но в его глазах была нежность, от которой у Чимина перехватывало дыхание.
— Тогда, — он провел костяшками пальцев по щеке Чимина, по шее, вниз, к груди, к сердцу, которое колотилось как бешеное, — ты скажешь мне. Ты попросишь. И я сделаю все, что ты захочешь. И даже больше.
Он подхватил Чимина на руки — легко, как пушинку — и понес к огромной кровати под балдахином.
— А пока, — сказал он, опуская его на шелковые простыни, — позволь мне просто смотреть на тебя. Весь вечер. Всю ночь. Столько, сколько ты позволишь.
Он лег рядом, опершись на локоть, и начал изучать лицо Чимина — глазами, пальцами, губами. Бровь. Скулу. Уголок рта. Шею. Ямочку над ключицей. Каждое прикосновение было легким, почти невесомым, но от них по телу Чимина пробегали волны жара.
— Вы сказали, что наказание будет долгим, — выдохнул Чимин, когда губы Чонгука коснулись его плеча.
— Будет, — согласился император, не отрываясь от своего занятия. — Очень долгим. Я буду изучать тебя столько, сколько потребуется, чтобы запомнить каждую родинку, каждый изгиб, каждый звук, который ты издаешь. Это будет мучительно. Для нас обоих.
Он поднял голову и улыбнулся — впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему, без тени власти или насмешки.
— Но я обещаю, маленький бунтарь. К тому моменту, как я закончу, ты забудешь, что такое правила. И создашь новые. Только для нас двоих.
Чимин потянулся к нему, обхватывая руками за шею, притягивая ближе.
— Я уже забыл, — прошептал он, касаясь губами губ императора.
И это был поцелуй, которым началась новая глава — не правил, не приказов, не Западного крыла и тронного зала. А чего-то настоящего, живого, такого, ради чего стоило нарушить все законы мира.
---
Наутро во дворце было переписано тридцать семь правил, касающихся омег. А император впервые за десять лет опоздал на утренний совет. Говорят, главный советник видел, как Чонгук выходил из своих покоев с таким выражением лица, которое не сходило с него весь день — и которое все придворные в один голос назвали «счастьем».
Конец