драбблы по чигукам

Беременность Чимина протекала непросто. Как омега, он был невероятно чувствителен к запахам с самых первых недель, и даже любимый сандаловый древесный аромат Чонгука, который раньше дарил успокоение, теперь иногда вызывал приступы тошноты. Чонгуку пришлось сменить гель для душа на нейтральный, без отдушек, и на время перестать пользоваться парфюмом.

Альфа относился к этому с пониманием, хотя по ночам, когда Чимин спал, Чонгук иногда тихо заходил в гардеробную, чтобы просто вдохнуть запах своей любимой туалетной воды, скучая по привычной близости.

Физически Чимин чувствовал себя разбито. Его постоянно клонило в сон. Если в первой половине дня у него был продюсерский центр и запись вокала, то после обеда силы покидали его. Чонгук, который всегда был занят постановкой танцев и съемками, подстроил свой график так, чтобы забирать мужа из студии. В машине Чимин почти всегда вырубался, свернувшись калачиком на заднем сиденье, а Чонгук смотрел на него в зеркало заднего вида, чувствуя, как внутри все сжимается от умиления и желания защищать.

Из-за гормонов Чимин стал очень плаксивым. Он мог расплакаться из-за красивой музыки в фильме, из-за того, что увидел щенка на улице, или из-за того, что Чонгук слишком рано уехал на тренировку. Но хуже всего были скачки настроения. Ему казалось, что он теряет контроль над собой — над своим телом и эмоциями. Иногда его накрывала глубокая тревога: "А справлюсь ли я? А буду ли я хорошим родителем?".

Чонгук научился чувствовать эти моменты. Он просто подходил, садился рядом и выпускал свой успокаивающий альфа-феромон, обволакивая Чимина, как невидимым одеялом. Он ничего не говорил, просто брал за руку или прижимал к себе, позволяя выплакаться. Для Чимина эти минуты были единственным якорем, который удерживал его в реальности, когда внутренний мир казался хаосом.

К середине срока, когда живот уже заметно округлился, у Чимина проснулся зверский аппетит. То, что раньше было строгим чек-листом питания для артиста, превратилось в настоящую гастрономическую вакханалию. Посреди ночи он мог разбудить Чонгука и сквозь слезы сказать, что ему нужна кимчи с грушами и шоколадное мороженое. Чонгук, который души не чаял в своем омеге, послушно ехал в круглосуточный магазин. Он никогда не ворчал, хотя однажды, вернувшись с тремя пакетами, застал Чимина спящим на диване с открытой пачкой чипсов.

Их интимная жизнь тоже изменилась. Запах Чимина стал гуще, слаще — так пахло молоко и мед. Для Чонгука это был самый пьянящий аромат в мире, будивший глубокий инстинкт заботы. Сам Чимин стал невероятно тактильным. Ему нужно было постоянно чувствовать тепло альфы. Если Чонгук садился за стол для работы, Чимин пристраивался у его ног, кладя голову на колени. Если они спали, Чимин буквально забирался на Чонгука, как на большую грелку, требуя, чтобы сильные руки альфы массировали поясницу, гудевшую от тяжести растущего живота.

К концу третьего триместра движения малыша стали отчетливыми, и Чонгук часами мог сидеть, положив голову на живот Чимина, разговаривая с ребенком. Он рассказывал ему о музыке, о танцах, обещал научить всему, что умеет сам. В такие моменты Чимин чувствовал себя в полной безопасности. Страхи отступили, уступив место умиротворению.

Однако за внешней идиллией скрывалось физическое истощение. Чимин не мог спать нормально: живот давил на внутренние органы, его мучила изжога, а ноги отекали так, что даже любимые мягкие тапочки Чонгука становились малы. Он чувствовал себя неуклюжим, огромным и терял профессиональную уверенность. Однажды, глядя в зеркало, он горько усмехнулся: "Я сейчас больше похож на шарик, чем на артиста".

Чонгук подошел сзади, обнял за плечи, осторожно, чтобы не давить на живот, и поцеловал в макушку.
— Ты самый красивый, — сказал он твердо. — Самый сильный. Ты создаешь новую жизнь, Чимин. Это круче любого выступления на сцене.

Для Чимина это стало моментом переключения. Он перестал сравнивать себя с тем "Чимином до беременности". Он принял свое новое тело — с растяжками на боках, тяжелой походкой и вечно тянущей поясницей.

Когда подошел срок, Чонгук взял бессрочный отпуск. Он сам собирал сумку в роддом, трижды перепроверяя списки, чем выводил Чимина из себя. Но Чимин видел, как дрожат руки альфы, и понимал, что Чонгук боится не меньше его, просто держит себя в руках ради них двоих.

Схватки начались рано утром. Чимин проснулся от того, что низ живота сковало волной боли. Он не стал будить Чонгука сразу, пытаясь справиться с дыханием, но инстинктивно начал выпускать феромоны боли и страха. Чонгук проснулся мгновенно, как от толчка. Альфа-инстинкт включился на полную мощность.

Дорога в клинику была самой длинной в их жизни. В машине Чимин сжимал руку Чонгука так сильно, что альфа чувствовал, как хрустят кости, но не издал ни звука, только ровно дышал, помогая Чимину синхронизироваться с ритмом.

В родовой палате Чонгук был рядом. Он держал Чимина за руку, вытирал пот со лба и шептал слова поддержки. Когда боль становилась невыносимой, Чимин рычал, выпуская когти, и Чонгук подставлял свои предплечья, позволяя оставить на них глубокие царапины. Для альфы это было не больно, это было свято — разделить страдания своей пары.

И вот, когда крик новорожденного разрезал тишину, а в воздухе смешались запахи крови, пота и сладкого молозива, Чонгук впервые в жизни заплакал. Он смотрел на маленькое красное создание, которое держала в руках акушерка, а потом перевел взгляд на Чимина — измученного, мокрого от слез, но улыбающегося самой счастливой улыбкой в мире.

Малыша положили Чимину на грудь. Тот, все еще дрожащий после родовой дрожи, прижал к себе сына. Чонгук обнял их обоих, накрывая своим телом, как куполом, выпуская защитный феромон, чтобы никто и ничто в этом мире не нарушило их покой.

— Я люблю тебя, — прошептал Чонгук в губы Чимину. — Ты мой герой.
— А он наше чудо, — ответил Чимин, глядя на малыша.

Жизнь беременного омеги была путем через страхи, боль и неопределенность. Но в этот момент, в кругу своей семьи, Чимин знал точно: оно того стоило.