Глава 39
Придя в сознание и разделив свои ресницы,я с прищуром открыла глаза. Запах хлорки, снова белые стены, капельница и перевязанной тело. В ужасе понимаю, что меня вернули обратно! Начинаю двигать руками, одна в гипсе, вторая свободная. Не понимаю. Голова тяжелая, гудит. Я в больнице. Истерический смех пронзил моё горло и дверь тут же открылась. Снова санитары...Мой нервный смех не перестает стихать, хоть и смеяться очень сложно. Меня начинают лапать, прижимая голову в подушку.
— На помощь! Врача!
Опять Ларсон? Я продолжаю истерически смеяться, уже не получается остановиться. Смех сам из меня выходит. Он не управляемый. Чем больше пытаюсь остановиться, тем сильнее желание смеяться. Белые халаты носятся по комнате, как привидения.
Санитары вокруг меня выглядят как тени из моего детства. Они напоминают мне о том, как я смеялась в моменты, когда мне было страшно или неудобно. Они пытаются успокоить меня, но их действия лишь подогревают моё состояние.
Препараты, которые мне вводят, начинают действовать. Я чувствую, как тело расслабляется, но смех становится еще более абсурдным. В голове проносятся смешные образы: как я танцую с призраками в белых халатах или как санитары спорят о том, кто из них лучше умеет делать «смешные лица». Моя реальность начинает расплываться, и я осознаю, что нахожусь в ловушке между смехом и тревогой. А топом темнота.
Очнулась я уже в темной палате, от испарины. Все тело горело. Невыносимо жарко. Я откинула одеяло, увидела перебинтованную ногу в гипсе. Под гипсом чесалось сильнее всего. Вздох и снова темнота.
Я медленно открываю глаза, но яркий свет заставляет их снова закрыться. Постепенно я привыкаю к освещению и начинаю различать силуэты людей вокруг. Их голоса становятся всё более отчетливыми, и я пытаюсь сосредоточиться на том, что они говорят.
— Как она? — спрашивает один из врачей, его голос звучит уверенно, но в нем слышится легкая тревога.
— Она в сознании, но все еще в состояние нестабильное. — Это голос медсестры. Я ощущаю, как она проверяет мой пульс.
— Нужно следить за ее температурой. Если не спадет, придется подключить капельницу.
— Это реакция на лекарства, все будет хорошо, мы контролируем круглосуточно, — отвечает медсестра.
Я пытаюсь открыть рот. Нужно сказать. Я хочу сказать.
— Ты нас слышишь? — спрашивает медсестра, и я киваю, хотя это требует от меня больших усилий.
— Она в сознании, — продолжает она.
Замолчите, я не хочу вас слушать.
— Давай поговорим о вашем состоянии, — говорит врач. — Мэйлин, ты слышите меня?
Я даже не смотрю в их сторону. Пошли они нахер. Мы это уже с вами проходили. Одна моя фраза и плюс новая пилюля.
Медсестра снова говорит что-то о том, как важно общаться, как важно делиться своими чувствами. Я сжимаю зубы, чтобы не выпустить ни звука. Я не хочу делиться. Я не хочу говорить.
Вдруг я замечаю, как врач наклоняется ближе, его тень падает на меня. Я чувствую его взгляд, пристальные, дотошный.
— Мэйлин, кивните головой, если вы меня слышите, — говорит он с настойчивостью.
Я отталкиваю от себя эти слова. Я закрываю глаза и пытаюсь отключиться от всего этого.
Но вдруг я слышу, как дверь открывается, и в комнату заходит кто-то еще.
— Она уже дала показание? — спрашивает Ничто. Это просто механический вопрос, как будто он задает его не мне, а кому-то другому, кому-то, кто тоже не существует.
У него теперь нет имени, как и души. Пустое, гнило Ничто. Он делает шаг вперед, и я чувствую запах гнили и разложения, словно он принес с собой весь груз своего бездушного существования.
— Она не разговаривает, но реагирует на наши движения. Скорее, посттравматический стресс и потеря дезориентации. Ей повезло, травмы головы нет.
— Я добьюсь ответа от нее.
— Пока не стоит, у нее сильный стресс. Нужно дать время отдохнуть, пройдемте в мой кабинет.
Неделю я провела в полном молчании. Мед сестры приходили перебинтовывать повязки и дать лекарство от боли. Все мои мысли крутились вокруг ребенка. По ночам мне снились разные сны: как я держу его на руках, как играю и мы вместе просыпаемся. В них я была счастливой матерью. У малыша были больший глаза, он был маленьким и беззащитным, мне очень хотелось любить его. Каждый сладкий сон заканчивался кошмаром: Ничто душит ребенка у меня на глазах. Каждую ночь я просыпалась в панике, думая, что все так и было на самом деле. Хотя, я не знаю, как было на самом деле. Его отняли, а я так и не взглянула на него.
— Мэйлин, вы готовы со мной поговорить?
Я лежала отстраненная от всего этого мира, сил на движение не было да и пока было не возможно. На вторую неделю молчания я не выдержала.
— Где...он?— прохрипела я, не узнавая свой голос. Он казался для меня новым, не моим.
— Говорите внятнее, кто он?
Я смотрю на доктора с безразличием. Где же Ларсон? Может, его уволили после моего побега? Так можно было не спешить, я же снова здесь. Он не получит ответ на свой вопрос, как и я на свой.
На третью неделю с меня сняли полностью гипс. Ну все, теперь меня повезут в мою палату.
Ничто и врач находясь в прежней палате начинают обсуждать моё будущее. Забавно, обсуждать то, чего больше нет.
— Нам нет смысла ее тут держать, у нас много новых пациентов, которым мы действительно можем помочь. Девушка здорова, сейчас нужно работать с психологом и следить за состоянием. Забирайте домой.
Что? Домой? Какой дом? Нет у меня дома!
Ничто подошел ко мне. Ничто разговаривает со мной.
— Вставай.
Пошел нахер.
— Блять, живо встала!
Второй раз пошел нахер.
— Сука, довела!
Ничто силой поднял меня с кровати, но из-за того, что я давно не ходила и не разрабатывала ногу, я упала прямиком к его ногам. Он материл, грубо хватал меня за сорочку, тащил по полу к двери. Я не сопротивлялась, но и не проявляла активность по отношению к его действиям. Когда он не выдержал и поднял меня на руки, он выдержала я.
— Пусти! Пусти! Оставь меня здесь! Я хочу остаться!
Я брыкалась в его руках, кусала за плечи до крови, он в свою очередь делал мне больно.
Когда мы оказались в его машине, я бросилась к двери, чтобы открыть ее, но там стояла блокировка. Я бросилась на него, он дал мне пощечину и завязал руки скотчем.
— Бездушное Ничто! Ты всегда и навсегда Ничто!
— Заговорили?— он тряс мои плечи и вопросы пошли по кругу,— кто был с тобой в сообщниках?
Опять. Ну вот опять.
— Хватит! Хватит! Я уже все ответила Ларсон!Почитай записи! Хватит!
— Кому, блять, ты ответила? Говори, сука, правду мне, иначе эта покатушка будет твоей последней!
— Хватит грозиться, хотел бы убил меня еще там, как и моего ребенка!
— Что ты опять несешь, истеричка! Это ты поубивала моих сотрудников, а не я! На моих руках нет невинной крови!
— Врешь! Мерзавец! Я видела, как его унесли, я искала, его не было нигде!
— О ком ты говоришь, дура?!
— О моем ребенке! Которого ты убил!
Ничто ослабевает хватку и бросает меня на сиденье. Он потирает виски, будто не понимает, о чем я говорю. Будто не в силах больше продолжать эту бесконечную борьбу.
— Почему ты меня предала?— спросил он шепотом, будто это был не вопрос, в мысли в слух.
— Почему я оказалась в психушке?!
— Это не вопрос на мой ответ!
Он снова вцепился в меня, но на этот раз уже не бил.
— Лучше бы я тебя никогда не знала. Я жалею о том времени, когда в помнила все. Ты самое погонное, что было в моей жизни.
— Я поганное?! Это я? Это ты сбежала обанкротила компанию и убив моих сотрудников, ты была как змея во круг меня! Душила, а я не подозревал!
— Я...я ничего не делала из перечисленных тобой вещей. Как я могла это сделать, если у меня нет никах связей с миром?
— Опять лжешь! Счёт был оформлен на тебя и на бумагах стояли подлинные подписи!
— Я ничего не знаю, я не подписывала никаких бумах никогда в жизни,—и тут я вспоминаю случай с пвсевдо-отцом в кафе,— кроме случая в кофейни.
— Какие бумаги ты там подписывала, с кем?
— С отцом. Мы встретились случайно, он искал меня, потом вытащил из сумки документы, сказал что занимается спасением диких животных и поросил подписать документы, что мой голос важен.
— Твоя семья погибла на корабле! Они похороненные, нет у тебя отца!
— Есть! Франческо узнала его!
— Франческо? Франческо узнала твоего отца? И как же, интересно, его зовут?
— Сэдрик.
— Твоего отца звали Сэдрайн, но никак не Сэдрик, это разные имена!
— Но она подтвердила! Она узнала моего отца!
Амиран выпустил меня из своей хватки и попросил водителя достать из бардачка документы. Порывшись он показал мне фотографию, где мы с Сэдриком сидели в ресторане.
— Кто это?
— Мой отец...
— Это Эмиль Скотт, допросив его, он дал показание, что вы провели ночь вместе за городом в его частном доме, а позже ты уехала.
— Я выпила виски, которое он мне налил и больше ничего не помню! Очнувшись, я оказалась в психушке!
В машине повисла тишина и даже водитель притормозил и перестал гнать. Амиран достал листы бумаги с папки.
— Твоя подпись?
Я посмотрела на подпись и кивнула.
— Почему ты ушла к нему и ничего мне не сказала! Почему ты сбежала от водителя?!
— Потому что ты занимался переездом!
— И как это, блять, связано?
— Ты че из меня дуру делаешь, слабак? Ты никчемный! За тебя всегда говорят третьи лица, пока ты бежишь от ответственности?
— Куда я бежал? Я занимался переездом со своего офиса в другой!
— Нет! Ты занимался переездом Кейси!
— Что? При чем здесь моя жена?
— Ахринеть, и ты спрашиваешь, при чем тут твоя жена? Серьезно?
У меня снова начался истерический смех. Ничто продолжал со мной разговаривать, но каждое его слово отражалась в моих ушах шуткой. Я продолжала смеяться, меня забавляла все. То, как он дергал меня, пытаясь остановить, как хлопал по лицу, как кричал моё имя. Смех остановился, когда я вспомнила о своем малыше.
— Верни мне моего малыша!
— Я не знаю никакого твоего малыша.
— Это же ты забрал его.
Теперь я стала рыдать, если минуту назад никто не мог остановить мой смех, то теперь Ничто прижимал мою голову к своей груди. Он что-то нашептывал, делал своими руками на моем теле. Я вырывалась с его хватки, калашмятила тело, била лицо.
— Мэй, расскажи мне всё с самого начала. Мэй, я отпущу тебя, только начни говорить!
Я рассказала все, что помнила в самом кратком виде. Воссоединилась с отцом, пришла беременная Кейси, ты меня кинул, я в психующее, я рожаю. Примерно в таком виде.
— У тебя забрали нашего ребенка?
— Придурок! Ты меня будешь еще обвинять в измене, когда сам кутил с Кейси и обрюхатил?
— Я не спал с ней, когда был с тобой, клянусь тебе!
— Однако, сделал ее своей женой! Как это могло произойти, интересно?
— Потому что она была беременна!
— Придурок, ты себя не слышишь! То ты не спал с ней, то она беременна приходит в твой дом, то ты спал с ней, идиот!
Ничто замер и стал серьезно смотреть на меня. Почему он так долго загружается?
— Кейси явилась ко мне домой беременной?
— Придурок.
— Где была Франческо, когда пришла Кейси?
— Дома где-то, не знаю, когда мы дрались, нас никто не разнимал.
Он закрыл глаза, будто не верил в происходящее. Мы тяжело дышали. У меня не было желания продолжать наш разговор, я подтянула колени к груди, обнимая себя и стала смотреть в окно. Мы кружились во дворах, подъезд сменялся подъездом. Мы просто ехали и, кажется, это направление не было известным никому из нас, даже водителю.
— Почему ты не сказала мне о своей беременности?
— Я узнала через три месяца.
Ничто сказал водителю адрес, и мы уже мчались по трассе. Мы посмотрели друг другу в глаза. В этот момент мы понимали, что нас подставили. Мы предполагали имя, но каждый из нас молчал. Эта была чужая тишина, которая не связывала нас. В этот момент мы не были ни родными, ни чужими. Мы не могли простить друг другу жестокость. Он не знал, как передо мной извиниться за содеянное, я не знала, как отпустить его грехи. Каждый был погружен в свои мысли. В этой ситуации мы были оба жертвой. Наши внутренние шрамы кровоточили ядом.
Он привез меня на квартиру, в ней была вся нужна мебель, но мне она была не нужна. Все не имело значения. Я легла на кровать, он положил сверху плед и сел рядом. Мы молчали. Я лежала, он сидел. Я плакала, он нервно вздыхал и курил.
— Я найду нашего ребенка.
Но для меня это были всего лишь пустые слова. Пустые, бессмысленные, никчемные, такие же, как и моя жизнь. Он больше не трогал меня, я больше не смотрела на него. Он просидел на моей кровати до заката, я пролежала отвернутая к стене и только изредка мне удавалась провалиться в сон на 15-20 минут. Каждый раз я видела, как Ничто душит ребенка, каждый раз просыпалась и тяжело дышала. Я больше не выдержу этого. Я боюсь засыпать снова.
Ничто ушел, я осталась одна со своими мыслями.