ШРАМЫ ИЗЫСКАННОСТИ

Счастье – это бабочка, за которой не нужно гнаться, а просто создать сад, где она захочет жить.

Что может принести облегчение страдающей душе, как не искренняя, чистая любовь? В стремительных водах подростковых лет, где каждый взгляд может казаться многообещающим, а каждое слово многозначительным, Кэссиопия, или просто Кэсси, едва могла сосредоточиться на уроках. Её мысли плавали где-то между строк классической литературы, которыми так увлекался мистер Федерико Рамирес, и её собственными робкими надеждами.

Их учитель был молод и увлечён своим предметом, что придавало его занятиями некую живость и увлекательность, которые теперь, возможно, казались Кэсси ещё более глубокими и сложными. Когда же Федерико позволил себе легкую, почти незаметную улыбку в её сторону, Кэсси почувствовала, как её сердце небрежно пропустило удар, словно созвучное нерадивое пианино.

Пока мистер Рамирес переходил к обсуждению ученических работ, весь класс напрягся. Его слова были беспристрастными и всегда точными.

— Габриэла, ваше эссе, — начал он, выпрямившись и встретив взгляд Габи, — оно не дотягивает до стандартов, к которым вы нас уже приучили.

— Извините, мистер Рамирес, — пролепетала она. — Я была в больнице, и это отразилось на качестве работы. Я постараюсь исправить.

— Искренне надеюсь на это, Габриэла. Было бы неприятно видеть, как ваша итоговая оценка пострадает из-за этого.

— Наша фигуристочка оказалась не совсем на высоте, как жаль, — съязвила Иззи с глумливой улыбкой.

Рони тихо хихикнула. Федерико, привыкший к подобным сценам, поднял брови и слегка нахмурился.

— Девочки, прекратите смеяться. — обратился он к Иззи и Рони с тоном, не допускающим колебаний.

Когда прозвенел звонок, как каждый день до этого, класс стремительно опустел. Но когда Кэсси собрала свои вещи, приподнимая потертый томик «Грозового перевала», на ней задержался взволнованный взгляд учителя.

— Кэссиопия, — произнёс он, как будто медленно смакуя её имя и все те тайны, что оно могло скрывать, — Вы не могли бы задержаться на несколько минут, чтобы мы обсудили вашу успеваемость на занятиях?

— Конечно, мистер Рамирес. — ответила она.

С рядом напыщенных усмешек довольные Мадлен и Габи потянулись к двери, их вмешательство оставалось незамеченным, но достаточно громким, чтобы Кэсси уловила их мысли.

— Будь сейчас ты и он наедине — вот настоящая причина, — шёпотом сказала Мадлен.

— Да уж, кто бы мог подумать! — ответила Габи.

Рамирес  тихо прикрыл тяжелую дубовую дверь, чтобы создать столь необходимое укрытие от внешнего мира. Сделав глубокий вдох, он направился к Кэсси, держа в руках тот самый листок — её откровение.

— Думаю, вы понимаете, почему я на самом деле вас попросил остаться, — начал Федерико, его голос был тихим, но полным внутреннего напряжения.

В этот момент Кэсси старалась казаться спокойной, хотя в душе её бушевал ураган. Её взгляд, направленный прямо на Федерико, был наполнен страхом и ожиданием. В её мыслях проносились картины унижения, оскорблений и безжалостного осознания собственной недостойности любви.

Федерико повернулся и медленно направился к своему письменному столу, словно оттягивая неизбежное. Он бережно взял одну из тетрадей Кэсси, и, вернувшись назад, положил её рядом с запиской. Его пальцы дрожали от прикосновения, когда он развернул тетрадь, обнажая страницы.

— Почерки идентичны, Кэссиопия, — сказал он, его голос дрогнул едва заметно. — Поймите, я не хочу сейчас Вас унизить или обидеть. Я знаю, что после этого Вы могли бы больше никогда не прийти на занятия. Но нам нельзя быть вместе, даже если... даже если что-то внутри меня говорит обратное. Я преподаватель, а Вы моя ученица. Кроме того, у меня есть жена и маленькая дочь.

Кэсси, покрасневшая от неловкости и разочарования, еле слышно прошептала:

— Простите, мистер Рамирес. Я, пожалуй, пойду.

Она медленно направилась к двери, каждый её шаг отзывался в ушах, как эхо её смятенного разума. Но внезапно, в этот напряженный момент, он схватил её за запястье. Его пальцы были теплыми на её коже, и она обернулась, чтобы встретиться с его взглядом — взглядом, полным сдерживаемой страсти и боли, словно в его глазах отражалось все, что он не мог сказать.

— Пообещайте, что не перестанете ходить на занятия.

— Я не могу обещать того, что не смогу выполнить.

Кэсси вышла из кабинета, оставив Федерико в тишине, погружённого в собственные чувства, которые он не мог ни выразить, ни отвергнуть. Боль и любовь переплетались в нём, словно две черные шёлковые нити, обращая этот день в новый эпизод трагической истории, которую они оба были вынуждены писать.

***

Великая школа "Сильверткрофт" с самого своего основания всегда славилась своей роскошью и безупречностью, привлекая детей из богатейших семей со всего мира. Каждую весну и конец зимнего семестра в её величественных залах устраивался бал, к которому ученики начинали подготовку задолго до события. Энергетика студентов этой школы была такой сильной, что даже самый случайный прохожий мог догадаться, где они учатся. Девушки обладали грацией и изяществом, которые, казалось, были частью их сущности.

Ева и Лео, два юных сердца, оставшихся без своих половинок, решили пойти на бал вместе. Алекса была в паре с одним из самых знаменитых ребят школы, прекрасным и загадочным Тильманом, с которым выступала в паре на ледяной арене. Иззи и Кэсси также нашли себе компаньонов среди старшеклассников "Сильверткрофт". Это была репетиция, пробный танец, который должен был отразить великолепие вечера. Мадлен, с естественной лёгкостью, была в паре с другом по имени Лионель.

Среди всех других на паркете парой выделялись Габи и Этьен — юноша с сияющей улыбкой и таким глубоким взглядом, будто он видел души людей.

— Рони, я до сих пор не могу понять, почему ты решила не участвовать в конкурсе. — мило надув губы произнесла Алекса.

— Я в этом году как-то не в духе. Всё идёт не так, как мы планировали летом.

— Девочки, у вас нет такого чувства, будто мы недостаточно страдаем из-за Мели? — спросила Кэсси.

— То, что мы позволяем себе прийти на репетицию, вовсе не значит, что мы о ней забыли. — ответила Алекса.

— К тому же, если просто на миг представить, что Мели погибнет, то это не значит, что мы всю жизнь будем её оплакивать. Да, плохое случается, но если постоянно находится в зоне стресса и винить себя за что-то, то когда мы сможем ощутить счастье?  — добавила Ева.

— Ты прям философ. — отозвалась Иззи.

— Вероника Сент Джеймс? — спросила женщина, лет сорока пяти.

— Это я, вы что-то хотели? — спросила Рони.

— Да, мне нужна помощь в спортивном зале, пойдём со мной, я дам тебе арсенал для уборки. — ответила женщина.

— Какая уборка? Женщина, вы что-то путаете. Рони ученица, а не уборщица. — нахмурилась Алекса.

— Алекса... девочки, я потом вам всё объясню. — замешкавшись мямлила Рони, поднимаясь со скамьи и направляясь вслед за женщиной.

— Что это было? — спросила Иззи.

Когда тренер танцев, швейцарец по имени Марсель Дюваль, увидел пары на паркете, он не смог скрыть своей досады.

— Девушки, — начал он, чуть прищурив глаза. — Что это за скованность? Танец требует свободы, страсти. Я хочу, чтобы когда вы танцевали на балу, все присутствующие — кончили!

— Все присутствующие — это наши родственники и преподаватели? — выпучив глаза спросила Кэсси, а другие засмеялись.

Он бросил взгляд на Габи и Этьен, надеясь, что хоть они смогут вдохновить остальных.

— Габриэла и Этьен, покажите пример.

Габи и Этьен начали кружиться под звуки нежной музыки. Танцевали, будто чтение музыки и было их второй натурой, творя магию в каждом движении. Они импровизировали с такой лёгкостью и слаженностью, что это выглядело, словно заранее срежиссированное искусство.

— Вот! Вот каким должен быть ваш танец! — громко воскликнул Марсель. — Даже движения менять не нужно. Браво!

Когда танец закончился, Этьен медленно повернулся к Габи, его глаза были полны решимости, но голос немного дрожал от волнения.

— Габи, знаешь... Я долго думал. Я хоть и не выпускник, но может ты хотела бы пойти со мной на бал? — спросил он, надеясь и боясь услышать её ответ.

— Да, — ответила она.

— Господи, сколько можно её уже ставить в пример, тебя это не напрягает, Алекса? — возразила Иззи.

— Нет. Подумаешь, пару раз похвалили. — произнесла Алекса.

— Алекса, я тебя не узнаю. Ты вдруг перестала ненавидеть Габи?

— Я всего лишь хочу немного спокойствия, Иззи. Все наши разговоры всегда сводятся к ней, почему нельзя поговорить о чём-то другом? — повысив тон произнесла Карлини.

— Кто-нибудь знает куда всё-таки подевалась Рони? — задумчиво спросила Кэсси.

— Она нам что-то недоговаривает. Зачем она нужна была уборщице? — размышляла Фицджеральд.

— Да, это действительно всё как-то странно. Если не участие в конкурсе можно списать на разрыв отношений, то момент с уборкой объяснить труднее. — обняв себя руками признесла Алекса.

— Иззи, а как там у тебя с Акселем? — небрежно спросила Ева.

— Всё хорошо. — выдавила Иззи.

На самом деле всё было далеко не так хорошо. Аксель оставлял в её жизни глубокий след неустойчивости, его бездушные комплименты всегда имели привкус металла, холодный и отталкивающий. «Тебе так идут эти брюки, но облегающая юбка была бы лучше», — эти слова, высказанные как ласка, всегда оставляли осадок. Он искусно жонглировал её эмоциями, как виртуозный артист в цирке, затягивая то слишком туго, то внезапно отпуская. Его появление и исчезновение были непредсказуемы, как летнее ночное небо, затянутое переменчивым облачным покровом, что мешает увидеть звёзды, к которым тянется душа Иззи.

— Вы знаете, вчера смотрела документальный фильм о бабочках. Оказывается, они могут различать до ста разных оттенков цветов! — сказала Алекса переводя тему.

— Бабочки? — переспросила Кэсси, её глаза блеснули от неожиданной темы. — Представляете, летят такие яркие и ничтожные, а при этом в их жизни столько красок, сколько нам и не снилось.

— Да, летишь себе, наслаждаешься цветами, никто не критикует твои брюки, — добавила Иззи с легкой усмешкой.

— А ведь правда, бабочки такие свободные, — подхватила тему Ева. — Они порхают, абсолютно не задумываясь о завтрашнем дне.

— Конечно, давайте все станем бабочками, и улетим к Мели. Может, это исцелит её, — шутливо предложила Кэсси, и её слова, хоть и сказаны с юмором, заставили всех на мгновение замереть.

Иззи посмотрела вокруг на своих друзей, вдруг почувствовав себя менее одинокой в своих тревогах.

— Знала бы она, как мы скучаем по нашим прогулкам и беззаботным болтовням, — печально добавила она.

— Поэтому нам нельзя отчаиваться, — серьёзно заявила Алекса. — Мели любит нас, и мы должны оставаться для неё светом, поддержкой. Она справится, я в этом уверена.

Постепенно в разговоре начало появляться больше невесомости. Девушки заговорили о планах на выходные, обсудили новый фильм, который недавно вышел в прокат, и даже попытались вспомнить, как проходила их первая встреча с Мели — все те мелочи, из которых состояла их дружба, вдруг обрели особую ценность.

***

Бьянка сидела в кафе, лениво мешая остывающий кофе и погруженная в свои мысли, как вдруг её взгляд привлёк небольшой экран в углу, ярко мелькнувший кадрами новостей. Звук телевизора, казалось, прорезал воздух, как нож, заставив её сердце замереть. На экране мелькали изображения разбитых автомобилей, и ведущий с трагическим лицом сообщил: «Авария, случившаяся в прошлую пятницу вечером стала причиной ужасной трагедии. Эти кадры не могут оставить равнодушным никого. Установлены личности участников этой жуткой трагедии. Семнадцатилетняя девушка Мелисандра Лоуренс, ученица школы «Сильверткрофт», находясь за рулём автомобиля Порш Каен, потеряла управление на трассе. Не имея возможности справиться с машиной, она врезалась в автомобиль встречной полосы. Медики продолжают бороться за её жизнь...»

— Это всё из-за меня. — повторяла она про себя, словно мантру, прикрывая рот дрожащей ладонью, чтобы никто не услышал её неосознанного признания.

Затем словно в тумане, в полнейшем забытьи, Бьянка очнулась у входа в больницу. Как она сюда попала? Вся дорога от кафе до больницы стёрлась из её памяти, как мел с вычеркнутой доски. Ею овладело чувство полной дезориентации.

Когда она ворвалась в больницу, ей казалось, что здание давит своей безысходностью; проходы, освещенные ярким светом, словно шептали, что здесь обитают страдания и боль. Бьянка шла, как во сне, стиснув зубы, не замечая ничего вокруг. Врачи встретили её настороженными взглядами, но, видя её отчаяние, уступили — всего пять минут. Целая вечность сосредоточилась в этих пяти минутах.

Когда дверь в палату открылась, её сердце замерло. Перед ней лежала Мелисандра — её сестра, её половинка. Теперь она казалась хрупкой, уязвимой, как раненая птица, и одновременно сильной в своей невидимой борьбе за жизнь. Тишина палаты нарушалась только писком аппаратов, словно отмеряющим каждую секунду, что может стать последней. Бьянка безудержно захлёбывалась в эмоциях, которые волной накатывали на неё, захватив в плен её душу.

Она смотрела на Мелисандру и не могла поверить, в то, что происходило. Бьянка осторожно приблизилась и, словно боясь причинить ещё больше боли, опустилась на стул рядом с кроватью. Её руки дрожали, и она, всё же преодолев страх, прикоснулась к груди сестры, ощутив под пальцами едва заметное движение. Живая. Но насколько?

— Мели... — её голос был хриплым от слёз и боли. — Я не хочу, чтобы ты умирала. Пожалуйста, борись, оставайся со мной.

Её слова были не просто просьбой. Они были мольбами, которые разрывали тишину, окутанную апатией палаты. Вспомнились их последние слова, последняя ссора — как одно недопонимание, одно нелепое слово, необдуманное и не настолько важное, чтобы всё разрушить, стало причиной этой трагедии.

— Прости меня, Мели. — слёзы текли по щекам Бьянки, как лава разъедающая остатки защитной оболочки. — Прости за всё, что я наговорила тебе в тот день. Я была так глупа, так ослеплена своим гневом и ревностью. Я не понимала, что всё может обернуться настолько страшно.

Неужели это конец? Она не могла смириться с этой мыслью, не могла позволить себе поверить в окончательность утраты. В её сердце теплилась крохотная искра надежды, которая напоминала о том, что всё ещё возможно, даже если шансы малы.

Она сжала руку сестры, как будто стараясь передать ей всю свою силу и любовь. Каждая секунда, проведённая рядом, была драгоценной, и она молча дала себе обещание: не упускать больше ни единой возможности быть рядом, заботиться, делиться теплом и поддержкой. Ведь именно это, как она теперь поняла, имеет наибольшее значение в жизни.

***

— Не могу поверить, что я опять плачу на этом моменте, — вздохнула Габи, обхватив чашку с горячим чаем руками. — Сколько раз мы уже смотрели этот фильм?

— Наверное, тысячи раз, — рассмеялась Мадлен, устроившись поудобнее на кровати и закутываясь в мягкий шерстяной плед. — Но всегда найдётся какая-то сцена, которая заденет за живое.

На экране молодой человек, героически борющийся с трудностями, снова покорял их сердца, его чувства выглядели более искренними, чем когда-либо.

— Жизнь в нашем мире так отличается от экранной. Иногда мне кажется, что наши проблемы — это просто чья-то выдумка.

— Возможно, у нас другая драма. Не о любви, а о школе, заданиях и бесконечных ожиданиях. Но все же, иногда мне кажется, что эти фильмы учат нас чему-то важному. — добавила Мадлен

— Я часто задаюсь вопросом, чего на самом деле хочу и какие у меня будут воспоминания об этих годах.

— Я думаю, это время учит нас выживать, как тот герой, преодолевающий препятствия на своём пути. Каждый из нас – своего рода странник, не так ли?

— Знаешь, мне кажется, в нашей юности заложены те испытания и шрамы, которые останутся с нами навсегда. И дело не в деньгах или привилегиях, а в опыте, который формирует нас.

— Это правда, — согласилась Мадлен, ощутив, как их разговор становится более значимым. — Все эти моменты — и хорошие, и плохие — учат нас быть сильнее. Даже если больно, даже если трудно.

Разговор сам по себе стал их маленьким ритуалом, возможностью выразить скрытые чувства и взглянуть на жизнь с другой стороны. В школе, полной давящих обязанностей и конкуренции, эти моменты дружеской близости и обмена мыслями значили для них особенно много.

Фильм продолжался, на экране разворачивались трагедии и триумфы, а чашки с чаем остывали, но сердце каждой из девушек согревало ощущение понимания и поддержки, которые они дарили друг другу. Несмотря на юношеские трудности и неясности будущего, они знали, что такие разговоры и дружба – это истинные ценности, на которых можно опереться в любой жизненный шторм.