ШРАМЫ ИЗЫСКАННОСТИ

Разбитых жизней хоровод печальный,
Где каждый угол болью освещен.
Взгляд на триста шестьдесят — фатальный,
Весь мир страданий в нем отображен.

Эвангелина сидела в тихой гостиной, вздрагивая от уюта, ставшего гнетущим. За окном сумерки, свет фонарей мягко проникает сквозь занавески. Ева нервно мяла подол платья, готовясь к неизбежному разговору.

Звук подъехавшей машины заставил сердце пропустить удар. У окна Ева увидела Рафаэля. Раньше его приезды вызывали радостное волнение, теперь – лишь тягостное предчувствие. Он выглядел уставшим, в шагах чувствовалась внутренняя тяжесть.

Рафаэль тихо вошёл, его присутствие ощущалось не столько физически, сколько эмоционально. Ева встретила его тревожным взглядом. Он чувствовал неловкость, подбирая слова.

— Эв, прости меня за тот раз, когда я уехал.

— Ты ведь знаешь, что я не держу зла.

В комнате опять повисла пауза, на этот раз плотно окутанная молчаливым пониманием. Рафаэль вздохнул, собираясь с духом.

— Нам нужно поговорить.

— Я уже догадалась.

— Эв, ты только не воспринимай всё это близко к сердцу, хорошо? — он отвёл глаза, боясь встретиться с её болью.

Ева кивнула, зная, что в её сердце зреет буря, но держа всё это глубоко внутри.

— Скажу прямо... мне кажется, что я больше не люблю тебя, — признался Рафаэль, его слова упали тяжёлым грузом в тишину комнаты. Он не был монстром, это было его честное признание, за которыми не стояло желания ранить.

Ева опустила взгляд и на мгновение задержала дыхание, обдумывая услышанное. Каждое слово отдавало болью, словно иглы впивались в кожу.

— И что мы будем делать дальше? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие в голосе, но слёзы уже были наготове сорваться с ресниц.

— А дальше мы по одному, Эв. — ответил Рафаэль. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— И я буду... — сказала она с уверенностью, удивляясь, откуда у неё вдруг нашлись силы. — Когда-нибудь.

Рафаэль боролся с чувством собственной ничтожности. Он посмотрел на Еву, на эту удивительно сильную и прекрасную девушку, и вдруг ощутил, как слова, которые он не сказал, висят у него на губах. Всё то, что связывало их, все несбывшиеся мечты и планы, было перед глазами, но теперь это выглядело как картина прошлого. Он осознал, что должен оставить её ради её же блага, и это понимание привлекло новый прилив боли.

Он подошёл к ней и обнял её крепко, как только смог. В этом жесте было столько любви, сколько только он мог себе позволить.

— Береги себя, и одевайся потеплее.

Рафи нежно поцеловал Еву в лоб, словно стараясь оставить на её коже частичку своего тепла, и с этими словами ушёл.

Ева осталась одна, окружённая ледяным ураганом собственных мыслей и чувств. Её душа была будто изранена тысячью невидимых осколков; каждое дыхание отдавалось невыносимой болью. Она стояла на краю пропасти, где подавляющее отчаяние грозило поглотить её целиком. Если бы она только могла, то выплеснула бы всю свою внутреннюю бурю наружу: изрезала бы своими слезами реальность, разорвала бы свой лик на куски, чтобы избавиться от горечи, горящей в груди.

Отец Эвангелины, Маркус Монтанели, был человеком, который всегда славился своей требовательностью и профессионализмом. Директор школы моделей, он часто задерживался на работе, погружённый в дела, связанные с карьерой многочисленных учеников. Он был не просто директором, а наставником, который умел разглядеть потенциал в каждом.

Эвангелина всегда гордилась своим отцом и тем, кем он был для многих других. Хотя его загруженный график не всегда позволял проводить много времени с дочерью, их отношения были особенными, полными доверия и взаимного уважения. Многие её подруги говорили ей: «Ева, ты выиграла эту жизнь».

С матерью у Евы были немного другие отношения. Тёплые и полные любви, но не столь близкие, как с отцом. Мать всегда была её опорой, но из-за своей постоянной занятости не могла уделять дочери столько внимания, сколько ей, возможно, хотелось бы.

— Папа... Рафаэль... — сквозь слёзы едва выговорила она.

— Ева? Что случилось? — в голосе Маркуса послышалась тревога.

— Он бросил меня... — с трудом сдерживаясь от плача, ответила дочь.

Маркус не раздумывал ни секунды. Он тут же оставил все дела и выскочил из своего кабинета, бросив короткое «Возвращаюсь позже» своему помощнику.

До дома он не спешил, а скорее летел. Мысли о возможном вреде, который может причинить себе его дочь, не давали покоя. Он не мог позволить себе потерять Еву, его драгоценную девочку, его свет.

Прибыв домой, он быстро поднялся в её комнату. Ева сидела на кровати, обхватив свои колени руками, её плечи сотрясались от рыданий.

— Милая, я здесь, — тихо сказал Маркус, присаживаясь рядом и обнимая её.

Она уткнулась в его плечо, заливая слезами его рубашку. Несмотря на боль, которую переживала, она знала — пока рядом отец, мир не рухнет окончательно.

— Я думала, он меня любит.

— Тише, тише...  Знаешь, милая, — начал он с легкой улыбкой, — когда я был в твоём возрасте, я тоже пережил несколько разрывающих сердце моментов. Моя первая любовь, Клара, бросила меня ради парня, который умел делать потрясающие жонглировки с тремя апельсинами.

Ева всхлипнула, но всё же подняла взгляд на отца, не веря своим ушам.

— Правда? — чуть хрипловатым голосом спросила она.

— Абсолютно. Причём я был так расстроен, что решил тоже научиться жонглировать. Но у меня всё время один апельсин норовил сбежать, ведь представь, эти хитрые фрукты — совесть у них под балку ушла.

Ева не смогла удержаться и усмехнулась сквозь слёзы. Видя это, Маркус продолжил:

— И вот однажды, во время особо громоздкой тренировки, я запустил апельсин прямо в люстру. Она закачалась так сильно, что еще минуту держалась на честном слове, прежде чем рухнула со звоном. Пожалуй, это был мой самый впечатляющий номер.

Ева, теперь уже смеясь, прикрыла рот рукой.

— О, папа, я даже не могу представить это! — сквозь смех проговорила она.

— Да, зато после этого мне пришлось очаровывать местного электрика, чтобы починить люстру до того, как мама вернётся домой. Увы, моё очарование работало исключительно на апельсины, электрик оказался не слишком впечатлён.

Этот последний комментарий вызвал у Евы настоящий хохот. Сидя рядом с отцом, она вдруг почувствовала, что всё будет в порядке. С Маркусом рядом — её самым лучшим жонглёром семейных проблем — невозможно было сомневаться, что впереди её ждут новые радостные моменты, пусть даже не всегда с апельсинами.

— Ты знаешь, милая, — начал он, с нежностью глядя на дочь, — встретиться с твоей мамой было сложнее, чем казалось на первый взгляд. После всех этих моих неудачных попыток в жонглировании я был уверен, что мои таланты в завоевании сердец лежат где-то в другой области.

Ева прижалась к нему плотнее, готовясь услышать что-то невероятное.

— В тот день я должен был помочь другу на школьной ярмарке, но, как ты знаешь, ярмарки и я — вещи несовместимые. Попав туда, я, конечно, умудрился споткнуться о шланг от аттракциона и таким образом разлить ведро с водой прямо на ноги твоей мамы.

— И как же мама на это среагировала? — с любопытством спросила она.

— Поразительно спокойно, — Маркус с нежностью посмотрел на дочь. — Она рассмеялась и сказала, что не привыкла к столь необычным знакомствам. А после добавила: «Зато ты создал мне прохладный бриз в самый нужный момент».

— И ты не поверишь, но именно этот случай стал началом нашего общения. Ведь иногда — продолжил он, глядя Еве в глаза, — чтобы начать что-то прекрасное, нужно просто не бояться выглядеть немного глуповато.

Ева неожиданно заметила за этой историей важный смысл. Маркус, выглянув в окно и направив её внимание на то, что впереди всегда есть что-то новое, добавил:

— Жизнь — это самое большое представление, милая. Если кто-то вроде Рафаэля решил выйти из твоего шоу, знай, что следующий акт может быть даже более впечатляющим. Не бойся сменить декорации. И запомни: настоящие аплодисменты ждут тебя за кулисами.

***

— Можно войти? — спросил Этьен поправляя волосы.

— Конечно, заходи. Что-то случилось? — раздался из-за двери голос миссис Цукер.

— Ну, как вам сказать... кто-то разгромил мою комнату и уничтожил личные вещи.

Миссис Цукер оторвалась от своих бумаг и внимательно посмотрела на него через золотую оправу очков.

— Ты говоришь, разгромил твою комнату? — переспросила она, тщательно взвешивая каждое слово.

Этьен кивнул, стараясь не встретиться с её взглядом. Он был человеком сдержанным, но в его сердце бушевали эмоции: разочарование, обида и гнев. Особенно из-за того, что его сюрприз для Габриэлы — портрет, который он долго и старательно готовил, был варварски уничтожен.

— Ты знаешь, кто мог это сделать?

— Нет. У меня нет врагов, по крайней мере, насколько мне известно.

— Мы обязательно разберемся, Этьен, — уверенно сказала миссис Цукер, возвращаясь к своему столу. — Я поговорю с остальными преподавателями, мы посмотрим камеры и выясним, кто это был.

— Спасибо, миссис Цукер.

Этьен шагал по коридору, пытаясь собраться с мыслями после разговора с миссис Цукер. Прямо напротив дубовой двери он столкнулся с Лео, который, казалось, поджидал его. .

— Этьен, — произнёс Лео, будто пробуя имя на вкус, — Нужно поговорить.

Этьену не хотелось вступать в разговор, но он знал, что это необходимо. Они направились в сторону, обособившуюся от общего потока учеников, и остановились возле одной из резных колонн. Лео первым нарушил молчание:

— Я знаю, мы не в лучших отношениях, но мне нужно кое-что объяснить.

Этьен сдержанно кивнул, позволяя Лео продолжить.

— Мне прислали фото, — сказал Лео, вытаскивая телефон из кармана и показывая изображение.

— Это фото... Это не так, как кажется, — сказал Этьен. — Мы с Габриэлой просто друзья.

— Мне трудно в это поверить. Она никогда не смотрела на меня так, как на тебя.

Этьен видел, как Лео борется с самим собой, и почувствовал странное сочувствие.

— Может, сядем, выпьем по бутылке пива в моей комнате. Поговорим.

Этьен не сразу ответил. Он понимал, что это предложение может нести как перемирие, так и ловушку.

— Хорошо.

Когда они уже сидели в комнате Лео, обстановка начала постепенно смягчаться под действием расслабляющей атмосферы и дорогого пива.

— Знаешь, Габи — она была для меня кем-то особенным. Мне хотелось бы, чтобы таких девушек было больше.

— Ты действительно её любил? — осторожно поинтересовался Этьен.

Лео покачал головой, слегка усмехнувшись:

— Знаешь, я, наверное, просто искал подтверждение собственным ожиданиям. Её красота, что-то вроде статуса. Но это не любовь... не та настоящая, что ли.

— А если бы она ответила взаимностью?

— Не думаю, что у нас бы что-то вышло. Хоть мне и хочется тебя ненавидеть, но должен признать, что вы классно смотритесь. Ты ей подходишь. Жаль, что у неё столько врагов. Ты кстати знал, что она книгу пишет?

— Да ладно? Гонишь.

Лео покачал головой.

— Не-а. Она реально крутая.

— Книга?

— Может и книга тоже. Она никому не даёт это читать, даже Мадлен.

Пиво продолжало своё дело, и оба почувствовали себя немного пьяными. Не то чтобы пьяными в традиционном смысле, но скорее расслабленными и готовыми к более личному разговору. Лео тихо вздохнул и признался:

— Мать Евы, моей лучшей подруги... она больна раком. Я понятия не имею, как сказать ей об этом. Она должна знать... но как найти правильные слова?

Этьен удивлённо посмотрел на Лео. Он не ожидал такого откровения. Это объясняло многие вещи — отчуждённость Лео и его неожиданную вспыльчивость.

— Это ужасно, — тихо сказал Этьен, пытаясь подобрать слова поддержки. — Но я думаю, она хотела бы услышать это именно от тебя.

Лео посмотрел ему в глаза, в его взгляде было что-то человеческое, уязвимое.

— Знаешь, спасибо, — проговорил он наконец. — Я гордого вида парень, но в такие моменты... я не знаю, что делать.

Этьен чуть приподнял бутылку с пивом, словно предлагая тост за это новое начало. Лео улыбнулся, и в этой улыбке было нечто обнадеживающее. Они продолжили сидеть, обмениваясь историями, в которых вражда уступала место пониманию.

— Будем друзьями? — неожиданно вырвалось у Лео.

— Как бы мы сейчас с тобой не разговаривали, вряд-ли я забуду то, что ты унизил девушку, которая мне нравится. — ответил Этьен, ясно дав понять Лео, что им никогда не стать приятелями.

После беседы с Лео, Этьен вернулся в свою комнату и начал наводить порядки после того, как его комнату разнесли. Вдруг он вспомнил о словах Лео, и решил написать Габи.

— Привет, как твоё самочувствие?

— Привет, Этьен. Завтра уже возвращаюсь в школу.

— А ты не говорила мне о книге, которую пишешь.

— Мели разбилась на машине. Сейчас она в коме.

— Что?

— Давай я завтра расскажу, ладно? Я просто устала.

— Конечно, доброй ночи.

— Комод у моей кровати, нижняя полка. Можешь почитать, только чтобы Мадлен не видела. Доброй ночи.

И в этот момент Этьен понял, что только самые сильные чувства могут вызвать такое доверие.