28
Проходит два дня с тех пор, как корпуса объединены были. Школа теперь живёт в состоянии вечного хаоса, будто весь порядок в один миг исчез. Ученики путают расписания, теряются между кабинетами, не понимают, где их теперь место находится.
Кто-то с кем-то спорит, кто-то смеётся, кто-то ссорится из-за пустяков — из-за парт, шкафчиков, даже микроволновки в столовой. Атмосфера странная стоит, будто все притворяются, что дружат, но каждый шаг на грани скандала держится.
Учителя изо всех сил порядок навести пытаются, но сами путаются. Александр Николаевич на прошлой перемене в правый корпус пошёл, забыв, что теперь у него кабинет другой находится. Руслана с утра дважды в разные аудитории зашла, пока класс нужный не нашла.
По громкоговорителю каждый день одно и то же объявляют. Через три дня состоится новогодняя дискотека, и что участие обязательным будет. Никто особо не радуется, но слухи всё равно ходят. Кто с кем пойдёт, кто в чём придёт, кто будет ведущим и кто за музыку отвечать станет.
В столовой снова ленты убрали, но место за центральным столом всё равно особенным осталось — туда теперь сесть никто не решается, будто память о разделении в воздухе висит.
Дарья и Света к переменам спокойно относятся, стараются никуда не вмешиваться. Света смеётся над всем этим цирком, Дарья лишь молча наблюдает. Но обе чувствуют, что-то впереди надвигается. Что дискотека эта простой не будет. Что за шумом готовки гирлянд и репетиций песен буря поднимается.
Школа шумит, спорит, дышит беспорядком. А где-то внизу, под лестницей, всё по-прежнему тихо остаётся.
— Ты понимаешь, что это катастрофа, — говорит Ксен, руками размахивает, будто воздух перед собой рассеять хочет. — Они ещё три дня так поживут, и половина школы в драке окажется.
— Они привыкнут, — отвечает Руслана спокойно, чашку с кофе на стол ставит. — Через неделю даже не вспомнят, что корпуса разные когда-то были.
— Привыкнут? — усмехается Илья Владимирович . — Ты в коридор выходила сегодня? Там девочка из левого на девочку из правого орала, потому что та якобы «неправильный» шкафчик заняла.
— И что? — плечами пожимает Руслана. — Пусть кричат, зато живые. После того, что было, это даже неплохо.
— Ты слишком спокойно всё это воспринимаешь, — качает головой Ксен, садится напротив. — Такое ощущение, будто ты к этому готовилась.
Руслана усмехается, взгляд от чашки поднимает.
— А разве не к этому всё шло?
— К объединению корпусов? — иронично спрашивает Ксен.
— К столкновению, — тихо произносит Руслана. — Иногда, чтобы что-то починить, нужно сначала разбить.
Ксен тяжело вздыхает, в столешницу смотрит.
— Я надеюсь, ты права. Потому что если нет...
— Если нет, — перебивает Руслана, встаёт и берет бумаги со стола, — значит, придётся всё исправлять снова.
Она уходит, а Ксен остаётся сидеть, пальцами по столу стучит, будто отбивает ритм тревоги, которая между их словами повисла.
Руслана по коридору идёт, документы в руках держит, чашку горячую несёт. В мыслях запутывается, в расписании сомневается, дверь приоткрытую видит, уверенной шаг делает. Табличку не читает, ошибку не замечает, кабинет своим считает, внутрь заходит.
В ту же секунду замирает.
Перед столом Дарья и Света стоят, друг к другу прижимаются, дыхание делят, губами касаются. Тишина в воздухе висит, момент вечностью становится.
Руслана не верит, что видит, руку с чашкой опускает, пальцы дрожат, кофе на край почти проливает.
— Что здесь... — сказать пытается, но слова теряет.
Дарья резко отстраняется, взгляд в пол опускает, губы прикусывает. Света рядом стоит, взглядом защиту держит, плечи выпрямляет.
— Руслана Сергеевна... — шепчет Дарья, голос дрожит, дыхание сбивается.
— Мы... просто... — Света говорит, оправдание ищет, но молчание побеждает.
Руслана глаза закрывает, вдох делает, спокойствие возвращает, голос собирает.
— Во-первых, — произносит она, ровно говорит, без эмоций звучит, — это не мой кабинет.
Пауза повисает.
— А во-вторых, — продолжает она, дверь открывает, взгляд переводит, — место вы выбрали отвратительное.
Руслана поворачивается, из комнаты выходит, шаги ровными делает, чашку крепко держит. Тишина остаётся. Дарья на Свету смотрит, нервно смеётся, лицо закрывает.
— Мы трупы, — шепчет она, губы дрожат, плечи опускает.
А Света усмехается, голову склоняет, руку протягивает, пальцы на щеке оставляет.
— Зато умерли красиво, — шепчет, улыбку прячет, дыхание задерживает.
Руслана коридором быстро идёт, шаги эхом отдаются, мысли в голове шумом смешиваются. В сердце раздражение с тревогой борются, а разум порядок наводить пытается. Она в учительскую заходит, дверь за собой закрывает, руки на стол кладёт, лоб ладонями прикрывает.
— Так, спокойно, — тихо шепчет она, дыхание выравнивает, эмоции подавляет. — Они взрослые почти, они... просто глупость сделали.
В это время Дарья и Света в кабинете остаются, воздух напряжённым становится. Дарья на пол садится, руки на колени кладёт, в пространство смотрит.
— Мы реально вляпались, — выдыхает она, голос тихий, почти неслышный.
Света по комнате ходит, мысли собирает, губы кусает, остановиться не может.
— Руслана никому не расскажет, — говорит уверенно, хотя сама сомневается, взгляд в сторону отводит. — Она не такая.
Дарья голову поднимает, на неё смотрит, верить хочет, но страх в глазах стоит.
— А если расскажет? — шепчет, пальцы сжимает, ногти в кожу вонзаются.
Света подходит, рядом садится, руку на её плечо кладёт, тепло передаёт.
— Тогда... переживём, — говорит она, спокойно звучит, но внутри тревога бьётся. — Вместе.
Дарья глаза закрывает, вдох глубокий делает, на мгновение успокаивается.
За дверью шаги слышатся — быстрые, знакомые. Обе замирают. Но дверь не открывается, тишина снова возвращается.
— До дискотеки дожить бы, — тихо Дарья произносит, усмехается, напряжение снимает.
Света смеётся, голову к её плечу склоняет, глаза прикрывает.
— Если не выгонят, — шепчет, полушутя говорит, но сердце быстрее биться начинает.
— Я больше на твои слова не поведусь, что в этот кабинет в вашем корпусе никто не заходит.
***
На улице холод стоит, но спортплощадка гулом полнится. Снег в сугробы сбит, дыхание паром в воздухе висит, а крики и смех между корпусами летают. Юлия Игоревна свисток в зубах держит, перчатки поправляет, и взглядом всё поле охватывает.
— Быстро в пары встали! — голос её громко звучит, под куполом облаков отзывается. — Правый корпус с левым работает, смешанные команды делаем!
Шум поднимается, возмущения слышатся, кто-то фыркает, кто-то спорить начинает. Но Юлия Игоревна только брови поднимает. И всё, тишина наступает.
Дарья с Светой вместе оказываются, в одной команде стоят. Маша из правого недовольно ворчит, кто-то из левого усмехается, кто-то шепчет что-то про «мир без границ».
Начинается эстафета. Снег под ногами скрипит, дыхание рвётся, руки мёрзнут. Кто-то падает, кто-то поднимает. И вдруг, на середине поля, парень из левого корпуса подскальзывается, ногу выворачивает, падает.
Все на миг замирают.
Но не долго.
Двое из правого корпуса сразу к нему бегут, под руки подхватывают, на ноги ставят.
— Дыши, не геройствуй, — говорит парень из правого, голос уверенный, но мягкий. — Чтоб я еще раз левым помогал. Играть научись, перед тем как в одной команде с нами играть.
А Юлия Игоревна это видит, губами невольно улыбается, свисток в ладонь прячет.
К концу занятия снег уже утоптан, щеки у всех красные, пальцы окоченевшие, но настроение другое стало. Чикина руки в карманы кладёт, на часы смотрит, довольна.
— Ну вот, — произносит тихо, почти для себя. — Кажется, лед тронулся.
И по правде сказать, картинка эта, возможно идеальная — лишь иллюзия, которую так сильно хотят учителя видеть. Потому что все по старому. Правые левых призирают, а левые терпеть правых не могут.
И так всегда будет.
Хотят они этого или нет.
После уроков часть старших классов собирается в актовом зале, где директор школы решает им провести инструктаж по будущему торжеству. Все как обычно: юбка ниже колена, алкоголь запрещается, и травка, разумеется.
А ученики тем временем стараются лицо держать, друг друга иногда в бок толкают и перешептываются фразочками матными. И только Токарова и Поцелуева сидят в дали от всех, на самой дальней скамейке и совсем слова Ксенофонтова не слушают.
Потому что слишком заняты друг другом и им надоело жить жизнью школы. После диалога того под лестницей странного, она наконец-то называют свою дружбу «отношениями». И пусть между ними продолжает неловкость нависать, теперь они хотя бы чужих взглядов не так сильно бояться.
— Можем сегодня остаться у меня, — проговаривает Поцелуева. — Мамы не будет.
— И что же делать будем? — глаза у той горят, словно фонари на темной улице.
— Фильм смотреть, Токарова, — глаза закатывает. — А потом спать. Что мы еще можем делать? Завтра в школу.
— Может быть снова в «правду или действие» сыграем? — на нервах чужих играет, потому что заняться нечем.
— Мы с тобой один раз уже сыграли, — вспоминая было. — До сих пор игры наши по интернету гуляют.
— Еще скажи, что тебе не понравилось, — Токарова ухмыляется самодовольно, когда покрасневшие щеки девушки замечает.
И Дарья ничего не отвечает, лишь голову назад откидывает, воспоминаниям предается.
По правде сказать, с недавних пор она действительно хочет Токарову. Хочет как в фильмах для взрослых, где картинка красивая и актеры вылизанные. При каждом прикосновение к коже, по телу табун мурашек пробегает, а в животе множество узлом завязывается.
Но еще Поцелуева помнит о том, что она неидеальная. Помнит, что в зеркале она видит обвисшие бока, дряблую кожу и толстые ноги. Пусть и несколько месяцев девушка на одной куриной грудке сидит, воде из под крана и зеленых яблоках. Потому что хочет быть идеальной для Токаровой. Потому что не готова она пока свое тело показывать кому-либо.
— Ты куда улетела? — доносится голос чужой до уха. — Собрание закончилось, все расходятся.
Поцелуева глаза свои распахивает, смотрит по сторонам и мысленно себя ругает. Пора эротические фантазии свои убрать в темный ящик.
Хотя бы еще на пару месяцев.
— Так что насчет ночевки? — улыбается блондинка, девушку за руку берет.
— Только если не мультик, — Токарова глаза закатывает. — Пойдем, нам еще к Руслане нужно зайти и узнать, насколько наши дела плохи.
И Дарья Поцелуева кивает, с места своего встает и в сторону подвала вместе с девушкой направляется. Потому что знает, что теперь Ефремову можно только там найти. Сидящую рядом со странными планами здания, кучей канатов и всем прочем.
Но это уже совсем другая история.
***
— Вам здесь медом намазано? — возмущается Александр Николаевич, когда замечает двух девушек на пороге логова своего.
И в это время, как обычно, скандалисты собрались на своей базе, дабы лучше проработать план по захвату торгового центра и свержению противной выскочкой.
Юлька Чикина из угла в угол канаты перекладывает, вместе с шашками дымовыми. Руслана сидит на коробке, склонившись над планом здания. Мирон на обгорелом турнике подтягивается. Кира недовольно в углу в телефоне сидит, а Вилка радостно девушкам отсалютывает.
— Наконец-то я вижу хотя кого-то кроме этих ненормальных! — ноет Малышенко и радостно к девчонкам подбегает. — Какими судьбами? Они теперь с нами? — к с остальным обращается.
— Они теперь наша проблема, — закатывает глаза Третьяков и руками по лицу проводит. — Что на этот раз? В прятки играли и ноги сами сюда привели?
— Нет, серьезно, вы нас уже бесите, — в догонку Юлька Чикина кидает.
— Можно нам Руслану Сергеевну?
— Нельзя, — смеется Малышенко. — Рус пытается разобраться в ворде или что-то в этом духе.
— Еще слово и сама будешь камеры вырубать! — подает голос девушка, а после в реальность возвращается. — Все вопросы в рабочее время.
— Вы нас исключите?
— Еще слово, и да, — язвительно Ефремова отвечает, а после в руки себя берет. — Что вы хотели спросить? — на выдохе.
— Ну, вы зашли, понимаете, — с ноги на ногу переваливается Поцелуева. — Мы думали никого не будет, а тут вы...
— Мы так-то ни за что! — подает голос Токарова. — Ну то есть в стенах школы ни за что! Понимаете?
— Ага, как же, — под нос Поцелуева произносит, надеясь, что ее никто не услышит.
— Я правильно понимаю, Руслана застукала вас когда вы трахались в кабинете? — произносит Вилка, но ответить не дает. — Тоже мне трагедия. Зашла я однажды в кабинет к Саше и Рус...
— Тихо! — перебивает брюнетка. — Ничего я никому не скажу. Но если еще раз подобное увижу, сами знаете, что будет.
— Ну, не знаю, им вот от Ксена ничего не было, — шепчет Вилка девушкам на ухо, а после ловит спиной потрепанную старую ткань. — Что?
— Просто идите домой, уроки закончились, — закатывает глаза Руслана.
Дарья кивает, шаг делает и в этот момент что-то падает на бетон с тихим звуком. Маленький блистер с белыми таблетками крутится, останавливается у ноги Виолетты.
Она поднимает. Долго не говорит. Просто смотрит. В её взгляде сначала недоумение, потом — узнавание.
— Откуда у тебя это? — голос ровный, но холод пробивает.
Дарья в оцепенении стоит, губы дрожат, глаза расширяются.
— Не твое дело, — быстро говорит Поцелуева, но голос ломается.
— Эти таблетки просто так не "нужны", — произносит она тихо, почти шёпотом. — Я знаю, что это. Меня ты не обманешь.
Дарья глаза опускает, плечи сутулит, будто под чужим весом прогибается. Света её за руку тянет к двери.
Они уходят. Тяжело, шаги гулко по полу стучат, двери хлопают, тишина обратно падает. Виолетта долго стоит на месте, блистер в пальцах крутит, потом убирает в карман.
Глаза у неё острые, холодные, взгляд куда-то в сторону уходит.
— Это не последний наш разговор, — тихо говорит она в пустоту, но звучит так, будто Дарья всё ещё рядом стоит и слышит.
Потому что Малышенко считает себя той единственной, которая сможет ребенка от глупости спасти.
Вечером было холодно. Воздух прозрачный, будто стекло, и дышать им больно. Вилка сидит на лавочке у старого подъезда, руки в карманах, ворот куртки поднят. Вокруг почти никого. Фонарь рядом трещит, мигает, словно тоже нервничает.
Она знает, что Поцелуева в это время обычно возвращается из магазина, маршрут один и тот же, шаги узнаваемые, будто отмеренные по памяти. А спустя минуту слышится скрип снега, легкий, нерешительный. Дарья появляется из-за угла, пакет в руке, капюшон натянут, глаза усталые.
— Даша, — зовёт тихо Вилка, поднимаясь с лавки.
Дарья останавливается, но не оборачивается сразу. Только потом, через пару секунд, медленно поворачивает голову.
— Мне не о чем с тобой говорить, — тихо произносит Дарья, не подходя ближе.
— Думаешь, я промолчу? — Вилка шагает вперёд, в голосе нервное дрожание. — Думаешь, я не знаю, чем ты себя травишь?
Дарья вздыхает, пакет сильнее сжимает.
— Мне всё равно. Серьёзно. Я не обязана тебе ничего объяснять.
Пауза. Снег под ногами тихо скрипит, где-то вдалеке лает собака.
— Скоро Света придёт, — говорит Дарья, словно точку ставит. — Если хочешь сцены, подожди её.
Вилка смотрит долго, губы сжимает. В глазах злость, тревога, ещё что-то, похожее на страх. Но она молчит.
— Она ведь не знает, да? — медленно тянет. — Не знает, что ты пьешь блядский бисак предназначены для для быстрого вывода еды из кишечника и жидкости из организма. способствуют быстрому выводу пищи из кишечника и выводу жидкости из организма - еда и вода не успевают усвоиться. Организм начинает истощаться и происходит похудение. Плюс к этому, начинают ещё меньше есть, а если поедят, то специально вызывают рвоту. Таким образом, организм не получает никаких питательных веществ и начинает сам себя поглощать. пачками?
И Поцелуева от неожиданности рот открывает, но быстро в себя приходит.
— Тебе-то какое дело? — бросает Дарья резко, будто пытается ударом слова закрыться от вопроса.
— Мне? Мне совсем плевать, — Вилка усмехается, но в усмешке нет ни грамма веселья. — А кто тебя потом по больницам таскать будет, когда желудок откажет? Света твоя? Она ж даже не знает, что ты творишь.
Дарья отворачивается, плечи напрягаются, будто она физически держит себя, чтобы не сорваться.
— Отстань, сама разберусь, ясно? — на злость переходит.
— Да ты уже не разбираешься, — голос Вилки срывается, становится громче. — Ты просто сыпешь это дерьмо в себя, как будто оно всё исправит.
Дарья резко поворачивается, в глазах вспыхивает что-то вроде боли, но тут же гаснет.
— Исправит? — тихо говорит. — Оно хотя бы помогает не чувствовать. Хоть чуть-чуть.
Пауза.
Вилка смотрит на неё — и впервые не злость, не осуждение в глазах, а чистая растерянность. Тяжело выдыхает, садится на ту самую лавочку, по которой падают снежинки, и смотрит на Дарью долго, пристально, так, будто решает, стоит ли говорить.
— У меня тоже было, — произносит наконец, тихо, почти шёпотом. — Расстройство пищевого поведения, типа
— Ты врёшь, — выдыхает она.
— Хотела бы, — усмехается Вилка, но в этой усмешке ни капли силы. — Сначала просто пропускала ужины, — продолжает, глядя куда-то в снег. — Потом завтраки. Потом пошло быстрее. Таблетки, слабительные, кофе литрами. Голову кружит, а тебе кажется, будто легче стало, будто сильнее ты. А потом ты понимаешь, что сама себе враг, но уже поздно.
Дарья подходит ближе, садится рядом.
— И что потом? — тихо спрашивает она.
— Потом Кира узнала, — усмехается Вилка. — Схватила за шкирку, потащила к врачу, кричала, плакала, будто я ей дочь. Я тогда на неё злилась, думала, что она всё испортила. А теперь понимаю — если бы не она, меня бы здесь не было.
Пауза. Снег ложится им на плечи, не тая.
— Поэтому, когда я увидела твои таблетки, — говорит Вилка, уже спокойно, — мне будто током прошибло. Я просто не хочу потом на твоё место свечи ставить.
Дарья опускает взгляд, пальцы стискивает в кулак.
— Не всё так просто, — шепчет она.
— Оно никогда не просто, — отвечает Вилка. — Но ты хотя бы попробуй не одна в этом быть. Света бы поняла.
Дарья поднимает на неё глаза, в которых страх, боль и крошечная искра чего-то живого.
— Она и так слишком много знает, — тихо говорит. — Боюсь, если узнает ещё, останусь одна. Кому нужна сломанная Поцелуева?
— Она не уйдёт, — произносит уверенно. — Потому что Кира не ушла.
Поцелуева в одну точку смотрит, а после сдается. Голова опускается, дыхание сбивается, и вдруг будто прорвало. Сначала тихо, почти беззвучно, потом сильнее. Плечи начинают дрожать, губы трясутся. Слёзы текут быстро, горячие, будто стыд обжигает изнутри.
— Я устала, — шепчет, почти не слышно. — Очень.
Каждое слово звучит, как признание. Как будто она впервые в жизни позволила себе это сказать.
— Эй, — тихо Малышенко говорит, протягивая руку. — Дыши, просто дыши.
Дарья мотает головой, всхлипывая.
— Я не могу, — выдавливает она. — Я не могу больше это всё терпеть... Я ненавижу себя, каждый день... каждую секунду.
Вилка смотрит долго, молча, потом чуть подаётся ближе.
— Я понимаю, — тихо произносит она. — Знаешь, у меня тоже было. Когда кажется, что легче исчезнуть, чем смотреть на себя в зеркало.
Дарья поднимает взгляд, глаза красные, ресницы мокрые.
— И как ты... выжила? — хрипло спрашивает она.
Вилка усмехается, грустно, без радости.
— Никак. Просто поняла, что если не выживу, никто не узнает, что всё это можно пережить. А я не хотела быть просто цифрой в статистике. Хотела доказать, что можно не умереть, даже если больно каждый день.
— Мне кажется, я уже умерла, — шепчет. — Просто продолжаю ходить.
Вилка кладёт руку ей на плечо, осторожно.
— Значит, пора заново родиться, Поцелуева. Не ради кого-то. Ради себя.
Дарья тихо выдыхает, плечи всё ещё дрожат.
— А если я не смогу?
— Сможешь, — уверенно отвечает Вилка. — Потому что ты ещё спрашиваешь "а если". Те, кто совсем сломался, уже не спрашивают.
Молчание. Только холодный воздух, редкий снег и их дыхание. Потом Вилка встаёт, отряхивает джинсы и протягивает Дарье руку.
— Пошли. Замёрзнешь к чёрту.
Дарья колеблется, потом берёт её ладонь. Встаёт. Снег хрустит под ногами, ветер задувает в лицо.
— Мне нужна помощь, — едва слышно признаётся. — Я больше не справляюсь одна. Только... пожалуйста, не говори никому. Я не хочу, чтобы кто-то узнал. Особенно она.
— Она — это Света? — уточняет Вилка, но в её голосе нет осуждения, только спокойствие.
Дарья медленно кивает.
— Она подумает, что я больная. Что я слабая.
— Нет. Она подумает, что ты человек. А люди, Поцелуева, иногда ломаются. И это не стыдно.
Дарья молчит, кусает губу, будто боится услышать следующее.
— Я помогу тебе, — продолжает Вилка тихо. — И твой секрет сохраню. Обещаю. Но одно ты должна сделать сама.
— Что?
— Сказать ей, — твёрдо отвечает Вилка. — Не потому что я хочу, а потому что она должна знать. Если она рядом, пусть знает, с чем рядом. Иначе ты опять начнёшь прятаться, а тогда всё повторится.
— Я не знаю, как, — кулаки сжимает.
— Просто начни, — мягко говорит Вилка. — Не нужно правильных слов. Скажи честно. И если она правда твой человек, она не отвернётся.
— Хорошо... я попробую, — опускает взгляд, тихо кивает.
И Поцелуева наконец выдыхает, как будто отпускает что-то тяжёлое.
И впервые за долгое время чувствует — что, может быть, действительно сможет выбраться.