29
Утро приходит будто чужое, серое, глухое и тяжёлое. Дарья просыпается с ощущением, будто ночь не закончилась: глаза щиплет, ресницы склеены от слёз, подушка влажная и холодная. Голова гудит так, словно кто-то внутри тихо постукивает ложкой по стеклу.
Она долго лежит, уставившись в потолок, пытаясь понять, что сейчас чувствует. Ничего ясного. Просто усталость. Та, которая не после сна — та, которая после себя.
Телефон лежит рядом, экран погасший, но заряд весь севшийся, потому что весь вечер она бесконечно его включала-выключала, не зная, писать или нет. Света так и не дождалась её под подъездом. Не потому что ушла, потому что Поцелуева не вышла. Просто не смогла выйти.
Слёзы накатывали волнами, и она сидела на полу кухни, прижимая ко лбу холодный стакан, будто это могло остановить то, что внутри разрывалось.
Теперь утро. И надо идти в школу.
Дарья медленно поднимается, будто каждое движение даётся через сопротивление. Включает воду, умывается и с ужасом смотрит на отражение: опухшие глаза, красные веки, кожа бледная. Выглядит она так, будто неделю не спала.
Пытается сделать макияж, но тушь ложится неровно, и она в раздражении всё смывает. Всё равно не скрыть.
Одевается механически: джинсы, худи, куртка. Ничего выбирать не хочет, ничего не чувствует.
По дороге на кухню замечает на столе листок тот, на котором вчера собиралась написать Свете «нам надо поговорить». Листок пустой. Даже одну букву не смогла выдавить.
Тишина квартиры давит. Она надевает обувь, закрывает дверь, выходит на лестничную клетку.
Вчера она так и не встретилась со Светой. Не написала. Не объяснила, почему пропала. Не сказала, что плакала всю ночь — сначала от страха, потом от стыда, потом от того, что слишком устала.
Теперь ей идти в школу. И видеть Свету.
От одной мысли сердце сжимается так, что дыхание перехватывает.
Дарья поправляет рюкзак на плечах, глубоко вдыхает и спускается вниз, в день, который она встречает совсем не готовой.
А там, прямо рядом с подъездом ее девушка уже давно ждет, мерзнет и боится вновь все потерять. Потому что не понимает, как все могло измениться за один день. Думает, что провинилась в чем-то, что недоглядела где-то.
И Поцелуева при виде девушки старается улыбнуться, пусть и выходит лишь грустный оскал.
— У нас что-то случилось? — подает голос Света. — Я что-то натворила?
— Нет, — сухо отвечает. — Просто хотела побыть одна. Сегодня же дискотека.
— Если ты хочешь, мы можем не идти, — Токарова ближе подходит, девушку за руку берет.
А Поцелуева, словно от удара током, руку отдергивает. Потому что считает себя главной лгуньей этого города. Потому что решиться на разговор все таки не может.
— Пойдем, — старается улыбку натянуть. — Мы же обещали Руслане.
— Точно все в порядке? — переживает, но теперь боится и пальцем хрупкую Поцелуеву тронуть.
Вернулись в начало.
— Все в порядке, честно, — ближе подходит, в щеку едва ли целует. — Давай просто пойдем в школу? Не хочу опаздывать сегодня.
Они идут вместе. Рядом. Почти плечом к плечу, но между ними будто холодный воздух дрожит.
Поцелуева смотрит под ноги, шаги ровные, тихие. Внутри сердце то сжимается, то отпускает. Ей нужно поговорить. Нужно. Вилка сказала, что это первое, что она должна сделать. Сказать правду. Признаться. Объясниться. Но каждая мысль об этом цепенеет, в горле будто узел тугой завязывается.
Она идёт и ощущает, как от волнения ладони влажными становятся. Как будто бы она на экзамен идёт, а не просто рядом со своей девушкой шагает. Каждый шаг ей даётся тяжело. Каждый вдох ей даётся рывком. Каждая секунда тянется.
Света идёт рядом и краем глаза на Дарью смотрит. Нечасто, украдкой, будто боится, что Даша это заметит. Внутри у Светы беспокойство вертится. Она чувствует, что что-то не так.
С самого утра, когда увидела Поцелуева у подъезда — бледную, тихую, с опухшими глазами. Сердце сжалось. Вины ощущение сразу поднялось. Наверное, она что-то не так сделала. Что-то сказала. Что-то пропустила. Что-то упустила.
Она идёт и себя винит. Она идёт и молчит. Она идёт и боится.
Идут они по знакомой дороге, но будто по другой. Снег под ногами хрустит, воздух холодный щёки щиплет, а внутри у обеих тяжесть стоит.
Дарья несколько раз открывает рот, вдох делает, слова почти формируются, но что-то опять внутри скручивается, и она снова молчит. Идёт дальше. Сердце колотится, будто стучит об рёбра.
Мысль одна: надо сказать. надо объяснить. надо перестать прятаться.
Света, чувствуя её напряжение, идёт ещё тише. Не понимает, что происходит, всю дорогу думает, что, может быть, не так поцеловала, или слишком надавила, или не пришла вовремя, или плохо что-то вчера сказала. Она шаг за шагом перебирает всё, что могла сделать неправильно. Сердце у неё стучит быстрее обычного. Грудь тяжелеет. Мысли тревожные друг друга толкают. Ей хочется Даше руку взять, но боится, что та отдёрнется. И потому молчит. И потому руки в карманы прячет.
Идут они медленно. Молчание между ними разрастается, будто стена. Ни одна не знает, как её разрушить.
Вход в школу украшен гирляндами был, а стойка охранника мишурой. Некоторые ученики обоих корпусов пришла в шапках деда мороза, а некоторые в ободках со снежинкам. Совсем скоро Новый Год.
И Дарья Поцелуева хотела бы год этот проводить с легкостью на сердце.
— Что-то вы сегодня рано, — смеется охранник, когда девушек видит. — Ради дискотеки что ли ни свет ни заря пришли?
Поцелуева молча кивает, в школу проводит, оставив девушку одну за перилами. А Света Токарова той в след смотрит, понимая, что между ними стена образовалась, покрытая толстой коркой льда.
***
Наступила пятница. Последняя пятница года уходящего. Вся школа готовилась к ежегодной дискотеке по случаю праздника. Ученики в красных колпачках ходили, вовсе позабыв об учебе. Учителя часто бегали в учительскую, дабы горло смочить шампанским и стащить со стола очередную оливку.
Вся школа к празднику была готова.
В холле стояла елка, на первом этаже мишура развешена, а в спортивном зале уже колонки стояли и аппаратура для дискотеки.
Дискотека, которую вызвались провести скандалисты.
Илья Владимирович, разумеется, очень долго отказывался, возмущался и нервничал. И только Виолетта Малышенко смогла мужчине внушить, что все пройдет без драк, крови и больницы.
Пока во все школы шли уроки, больше похожие на лекции о том, кто как новый год проведет, часть скандалистов продолжала украшать спортивный зал.
— Ну, левее же! — кричала Кира, придерживая стремянку.
— Еще слово и сама наверх полезешь, — бросался словами Мирон, стараясь баланс уловить на одной ноге.
Виолетта Малышенко тем временем раскладывала стаканчики на столе и проверяла сок на отсутствие спиртного. Пусть и сердцем понимала, что подростков от пьяного бреда не спасти.
Они молодые и живут один раз.
На их месте Вилка бы пять бутылок водки в носки пронесла, если было бы желание.
А желание, к слову, было. Потому в коморке Юльки Чикиной уже стол был накрыт, специальный, для работающих в этот день. Виноград, сыр и несколько бутылок самбуки.
Что еще нужно для этого вечера.
— Ты, правда, думаешь, что они не пронесут алкоголь? — Чикина к брюнетке подходит, опустошая стакан сока. — Я бы пронесла, — пожимает плечами.
— А я пронесла, — пиджак в сторону отодвигает и показывает на карман, где уютно устроилась бутылка виски. — На случай, если Ксен лавочку нашу прикроет.
— Тебе двадцать один год и разговариваешь с учителем, — закатывает глаза Юлька. — Тебе можно сегодня выпить.
— У меня привычки и страх провести этот вечер на трезвую голову. Уж очень сильно я боюсь спиногрызов, которые появятся здесь через два урока.
В ту секунду к Виолетте Кира подходит, обнимает за талию и носом в шею утыкается, мысленно пересчитывая стаканчики.
— Видели бы вы старшеклассниц. У нас салфетки больше, чем их юбки, — усмехается, пока не понимает, что глупость сказала. — Мне надо, я пошла, меня зовут! — быстро выпаливает, дабы под горячую и ревнивую руку Малышенко не попасться.
— Давайте уже выпьем, а? — кричит со стремянки Мирон. — Я на трезвую это больше не вывожу!
— Ты хочешь, чтобы этот детский утренник закончился не начавшись? — закатывает глаза Мишель, попутно настраивая светомузыку.
— Я вообще рабом не нанимался! Кира, скажи им! — продолжает свою линию гнуть парень.
— Она уже много чего сказала, — резко Виолетта отвечает за блондинку.
— Детский сад, — подытоживает Юлька Чикина, хватая конфету со стола.
Света в дверях зала появляется. А внутри гирлянды мерцают, кто-то из скандалистов спорит, кто-то смеётся, коробки с мишурой по полу разбросаны. Но она всех едва замечает, взгляд сразу на Вилку цепляется.
Та на лестницу залезла, снежинки бумажные вешает, и, конечно, замечает Свету первой — потому что Свету она замечает всегда.
Токарова глубоко вдох делает, плечи выпрямляет. Решает, что отступать уже нельзя.
— Надо поговорить, — ровно, но не громко зовёт она. — Можем отойти?
Вилка с лестницы спрыгивает, макушку поправляет, взглядом на Свету скользит быстрым, внимательным. Что-то там считывает: напряжение, решимость... и тревогу, от которой лицо Светы чуть бледнее обычного.
— Сейчас приду, — бросает она остальным, идущая к девушке
Света голову в сторону поворачивает, жестом показывает выйти в соседний холл. Вилка следует за ней, руки в карманы прячет, и уже по тому, как та идёт, понимает — разговор будет тяжёлый.
Они встают у стены, где никто не услышит.
— Ты же все знаешь, да? — вокруг да около не ходит.
— Не понимаю о чем ты, — дурочкой прикидывается, потому что не знает, что от блондинки стоит ждать.
— Ты знаешь, что с ней происходит, — выдает Токарова. — Я помню как вы шептались вчера.
— Ничего особенного, она просто спросила меня, где туалет, — говорит, а после понимает, что глупость произнесла.
— Она хочет сегодня со мной расстаться, да? — ответа не дожидается. — Но почему? Что я сделала? Все же было хорошо.
И Виолетта на девушку виновато смотрит, потому что понимает, что не может правду сказать. Она глаз в пол опускает, край кофты пальцами перебирает и с мыслями собирается.
Молчание ее Свету Токарову в еще большую панику вгоняло.
— Я приму любой ответ, — снова Света говорит, когда ответа не дожидается.
— Не могу я сказать тебе, понимаешь? — сдается. — Пообещала.
— Значит это правда, — едва ли шепотом. — Она хочет со мной расстаться, — утверждает.
— Знаешь, я в дискотеку вашу совсем не верю и думаю, что она понажовщиной закончится, поэтому, — руки под толстовку тянет и бутылку виски достает, запрятанную на особой случай. — Возьми. Запритесь где-нибудь в школе, в кабинете. Я прикрою вас перед Ксеном и остальными.
— А смысл? — горько, без огня в глазах.
— Блять, есть в этом смысл, — глаза закатывает. — Вы конечно и малолетки, но мозги то должны работать. Бери и иди, пока Руслана не спалила, — бутылку девушке пихает.
И Света на автомате бутылку ты выхватывает, в портфель прячет. А после прощается и обратно на уроки идет.
Туда, где Дарья Поцелуева в раздумьях умирает и не знает куда деть себя.
Вечер наступает быстро, будто день сам к финалу спешит. Коридоры школы грохотом шагов наполняются, смехом, нервным щебетом — все орут, зовут друг друга, поправляют костюмы, проверяют телефоны. Воздух уже пахнет мандаринами и блёстками лака для волос.
В спортивном зале свет выключают, и первым делом вспыхивают гирлянды, которые скандалисты весь день развешивали. Они мигают, переливаются, будто дышат. В углу стоит огромная ёлка — такая высокая, что верхушку чуть в сторону наклонить пришлось, чтобы в потолок не упёрлась. На ней игрушки разных классов вперемешку висят — кто-то шары принёс, кто-то бумажные ангелочки клеил, кто-то просто мишуру намотал как попало, но в сумме выходит удивительно красиво.
Музыка включается: басы гулко по деревянному полу проходят, вибрацией в грудь ударяют. Уже на первых аккордах толпа в центр зала стекается.
Свет приглушённый, синими лучами по лицам скользит, затем розовыми. С потолка снежинки бумажные тихо падают, такие лёгкие, что воздухом от колонок их всё время подбрасывает.
Скандалисты по залу ходят уверенно, как хозяева мероприятия. Проверяют свет, дерутся за пульт, следят, чтобы никто не упал и ничего не сломал. Руслана в красном свитере выглядит как строгий Дед Мороз, который вот-вот кого-нибудь выгонит, но при этом всё контролирует идеально.
Дискотека официально началась, и всем уже ясно: это будет вечер, который точно никто не забудет.
А тем временем Поцелуева и Токарова в коридоре между корпусами стоят. Коридор темнее, тише. Только гирляндами мигает и отражается в стекле шкафчиков.
— Пойдём, — тихо бросает Света, не оглядываясь.
Но Дарья делает резкий рывок и выдёргивает руку.
Она останавливается. И слова никак не собираются. Горло стягивает так, что тяжело дышать становится. Света оборачивается, глаза удивлённые, но не сердитые. Скорее тревожные.
— Ты чего? — шаг к ней делает.
Поцелуева отходит назад. Маленький, почти незаметный шаг, но для Светы — как удар.
— Я... я не хочу туда идти, — выдыхает Дарья, почти шёпотом, будто признаётся в преступлении.
— В кабинет химии? — Света моргает, будто не понимает, что происходит. — Просто поговорим.
— Свет, пожалуйста... не туда, — перехватывает голос, дрожащий, как нитка, которая вот-вот порвётся.
Потому что место с их первой встречей ассоциируется. День, когда девушек заставили кабинет драить. И место это отпечатком боли и любви у каждой сохранилось.
— Эй... — она осторожно подходит, медленно, как к напуганному котёнку. — Ты боишься? Или... это из-за меня?
Дарья кусает губу, взгляд прячет. Ответа не даёт, но по лицу всё видно.
— Тогда скажи, куда ты хочешь, — шепчет она. — Только не молчи вот так.
Дарья поднимает глаза — в них всё перемешано: страх, усталость, напряжение, вина. Но идти она всё равно не хочет. И Света это понимает.
Их обеих накрывает тишина коридора, наполненная несказанными словами.
Дарья стоит ещё секунду, как будто что-то внутри неё борется само с собой. Горло сжимает, дыхание рвётся неровно, но в этот раз она не убегает. Либо сейчас... либо никогда. И от этого «никогда» в груди холодно становится.
Она медленно поднимает взгляд на Свету. Та смотрит внимательно, ожидая, но не давит. Просто стоит рядом — тепло, близко, терпеливо.
— Ладно... — почти неслышно выдыхает Дарья. — Пойдём.
Они останавливаются у знакомой двери. Та самая, что скрипит, когда её толкнуть. Дарья на секунду колеблется, но всё-таки нажимает на ручку. Кабинет химии встречает их холодным воздухом и слабым запахом спирта, реактивов и старых тряпок.
Как только они заходят внутрь, у обеих в голове что-то щёлкает, а воспоминания поднимаются сами.
Этот кабинет им многое напоминает.
Здесь они впервые нормально поговорили. Здесь они впервые смеялись вместе. Здесь Света впервые посмотрела на неё не как на девочку из другого корпуса, а как будто видела настоящую.
Всё это в воздухе ощущается не словами, а тишиной, запахом металла и стекла, потрескавшейся зелёной доской.
— Странно возвращаться сюда вот так, — тихо говорит она, но не подходит ближе.
Как будто боится спугнуть.
Дарья кивает. Горло перехватывает — слишком много всего на этом месте завязано. Слишком многое началось именно здесь.
И слишком многое она сейчас должна сказать.
— Нам нужно поговорить, — твердо Поцелуева произносит.
И Токарова от слов этих брошенных каменеет. Плечи поднимаются, а взгляд мгновенное становится разочарованным.
Разочарованным в себе.
— Поговорить? Звучит так, будто ты сейчас скажешь, что мы расстаемся, — усмехается Токарова, уже все решив в голове. — Могу я узнать причину? Что на этот раз я могла натворить?
И Поцелуева головой мотает из стороны в сторону. А еще ненавидит себя за то, что позволила девушке в себе усомниться.
— Ничего. Вообще ничего.
— Тогда что?! — на крик срывается. — Ты всегда так делаешь. Пропадаешь, избегаешь и молчишь. Мне это уже надоело.
Поцелуева закрывает глаза, пытается выровнять дыхание. Она чувствует, как внутри всё собирается в тугой ком. Стыд. Страх. Паника.
— Мне очень страшно говорить это, — признаётся она едва слышно. — Но если я сейчас не скажу... я потом не смогу.
— Поцелуева, — шаг вперед делает. — Ты можешь сказать мне. Что бы это не было.
Она хочет верить. Она пытается. Но ей тоже страшно.
Дарья обхватывает себя руками, будто замерзла.
— У меня... проблемы с едой, — выдыхает она, и сразу же взгляд вниз опускает. — Долгое время уже. Я... Я таблетки пью. Чтобы... ну... — голос ломается. — Чтобы не есть. Чтобы вес уходил.
Свете будто воздуха не хватает. Она не сразу отвечает, просто смотрит. В шоке. В боли. В беспомощности.
А после шаг вперед делает.
— Даш, — голос едва держится. — Я знаю, очень давно знаю.
И мир в мгновение становится уже не таким простым. Поцелуеву в момент паника окутывает, будто самое страшное уже случилось. Смотрить недоверчиво, из под ресниц, не желая хотя бы каплю голоса выдавить.
— Что? — с хрипотцой в словах. — Откуда?
— После того, как ты упала в обморок на физкультуре. Я всегда знала. Всегда замечала, — запинается. — Дала тебе возможность самой сказать, когда силами соберешься. Ты была одна со своей проблемой все это время?
И Поцелуева кивает, губы дрожащие до крови кусая.
— Думала, что справляюсь. Что так будет лучше. Что никому нет дела, — щеки огнем пылают. — Думала, что всем нужна красивая Поцелуева. Но я так устала, очень устала.
Токарова ближе к девушке подходит, но в пространство не вторгается — спугнуть боиться.
— Почему ты не сказала мне раньше? — шепотом. — Почему посчитала нужным молчать?
— Потому что боялась, что ты уйдешь, — взгляд поднимает, а там глаза красные и ресницы дрожащие. — Я ведь... сломана.
— Никогда не говори так, — твердно произносит. — Я никогда тебя не брошу, слышишь?
У Поцелуевой тихий всхлип вырывает, почти кивает незаметно. А в мыслях продолжает клубок образовываться, из догадок, сожалений и неуверенности в себе.
— Я пытаюсь, — отвечает, сквозь соленые дорожки слез. — Правда пытаюсь...
Света наклоняется, лбом чужого лба касается — аккуратно, бережно.
— Я боюсь, что не смогу остановиться, — выдает Поцелуева на нежность. — Боюсь, что буду продолжать убивать себя. Боюсь, что когда ты увидишь мое тело, тебе станет мерзко. Потому что я мерзкая. Я противная.
— Не говори так.
— Не могу. Не могу постоянно думать о том, что ты не желаешь меня. Что я не достаточна красива для тебя, — всхлипывает.
— Я ждала шага от тебя, потому что понимала, что не могу настаивать, — голову вниз опускает.
И для девушек давно все понятно стало. Понятно о чем речь в диалоге идет. Дарья Поцелуева шаг вперед делает, дав понять, что желает, чтобы раны ее залечили. Чтобы доказали, что она желанная. Дышит прерывисто, обжигая дыханием щеку чужую.
А стены продолжают ходуном от громкой музыки ходить. И им, по правде сказать, давно плевать. Они друг у друга есть, и мир давно потерял свою значимость.
— Ты самая красивая девушка на всем свете. В тебе прекрасно все, ты снишься мне ночами, где целуешь жадно, а после я просыпаюсь, потому что боюсь сделать что-то не так, — мажет губами по щеке чужой. — Я никогда не брошу тебя и не отвернусь, потому что ты лучшее, что могло случить со мной в этой блядской жизни.
— Тогда залечи мои раны. Докажи, что я красивая, — умоляюще произносит. — Докажи, что я сломана и почини.
Света Токарова на девушку смотрит глазами, полными любви, а после едва ли до губ чужих касается, мягко целует, боясь спугнуть. Потому что Дарья Поцелуева для нее подобная хрусталю — нежная и ранимая. Боится разбить окончательно, боится вновь не собрать.
Призрачно до плеч чужих касается, сжимается пальцами, не отлипая от губ сладких. А Поцелуева тем временем слезами давится, тело ее содрогается, а руки не знают, куда деться. И Света на секунду отлипает, заставляя девушку вновь в себе разочароваться.
А после обхватывает за талию, в сторону учительского стола несет, сажает на поверхность холодную, мокрую дорожку от губ до шеи прокладывает. Руки ее по хрустальному телу гуляют, по-свойски. Потому что теперь Дарья Поцелуева целиком и полностью принадлежит ей.
Она в мыслях из раза в раз комплиментами девушку осыпает, и Дарья призрачно это слышит где-то на подсознательном. Открывает дорогу куда-то дальше. Токарова вновь со взглядом чужим встречается, будто позволяет сделать этот шаг непростой.
И в одно мгновение Дарья Поцелуева с себя майку снимает, оставаясь в одном белье нижнем. Токарова влюбленно тело чужое изучает, едва касается кожи фарфоровой, рукой по ложбинке лифчика проводит, а после руку на грудь кладет и сжимает в тисках. С губ Поцелуевой тут же стон протяжный вырывается, который сразу Света поцелуем затыкает, заставляя в животе непонятный узел завязать. Языком во внутрь проникает, жаркое танго танцует, вылизывая каждый миллиметр. Руки продолжают на груди покоиться, будто там им самое место.
А Дарья в учительский стол продолжает упираться, сжимая непонятные бумажки в кулаках. Ноги от желания сводит, тело дрожит от наваждения странного.
— Прошу, вылечи меня, — через силу Поцелуева с воздухом слова выдыхает.
И Свете Токаровой дважды повторять не нужно. Она правой рукой ноги девушки по-свойки раздвигается, между ними встает, упираясь всем телом в горячую кожу. Руки на талию опускаются, сжимают до невозможного, язык дорожку от шеи плеч прокладывает. А после руки на чужие колени опускаются, поглаживают нежно.
Дарья Поцелуева отстраняется на мгновение и в мыслях у Токаровой только одно — сделала что-то не так. Но блондинка ближе к девушке наклоняется, тянется к краю футболки, а после заставляет руки вверх поднять и кусок ткани летит куда-то в сторону школьной доски.
Света Токарова зеленый свет ощущает, одним движением руки все ненужное со стола скидывает, цепкой хваткой Дарью дальше от себя тянет, на стол залазит, между чужих ног удобно устраивается. Жадно на тело прекрасное смотрит, целует каждую родинку на белоснежной коже, кусает где-то под ребрами, тут же зализывает. А Поцелуева тем временем желание между ног ощущает, сжимает девушку в бедрах, на себя тянет, в сладкий поцелуй завлекает.
Руки Токаровой к джинсам чужим тянутся, дрожащими пальцами пытаются с противным замком справиться. А через мгновение еще один элемент одежды в сторону летит.
— Очень красивая, — шепчет на ухо Токарова, заставляя тело мурашками от горячего воздуха покрыться. — Самая красивая, — за мочку уха кусает и желанный стон получает.
Губы медленно к прессу спускаются, отчего Поцелуева голову назад запрокидывает, на локтях приподнимается. Живот дергается в желании, когда чувствует сладостный поцелуй. Руки медленно к кромке трусов тянутся, а после ткань в сторону отодвигают, заставляя тело выгнуться в конвульсии приятной.
Света Токарова едва до места заветного дотрагивается, пальцами проводит не спеша, надавливая и тут же опуская. И Дарья Поцелуева от действий этих дышит прерывисто, то и дело ноги напрягает, не в силах больше держаться. Всем видом своим умоляет.
Дарья Поцелуева сейчас беззащитна и открыта. Она себя самой красивой на свете чувствует. Самой желанной.
Блондинка продолжает пульсирующее место массировать, то и дело надавливая и отпуская, а после два пальца вводит, ощущая жар приятный, и стон прерывистый. Пальцами умело работает, пусть и не знает, правильно ли все делает.
И в этот день Света Токарова делала все правильно.
Дарья Поцелуева от наслаждения в пояснице выгибается, ртом воздух жадно глотая, ногтями вцарапываясь в дерево под собой. А после на лопатки опускается, руки на чужие волосы кладет, оттягивает и в сторону бедер чужое лицо направляет.
Токарова языком мажет сначала слегка — пробуя на вкус. Когда стон новый громкий слышит, совсем голову теряет и к телу чужому припадает. Языком быстро работает, зализывая всю боль, что тело это хранит. Руками бедра сжимает, иногда исподлобья на девушку смотрит, улыбаясь, замечая наслаждения. Ублажает, как только душа позволяет, средним пальцем иногда массирует, а после вновь губами искусно выцеловывает.
И сегодня у них есть только «сейчас». Только кабинет химии. Только два тела потных, в агонии испепеляющиеся. И громкая музыка где-то за дверью закрытой.
А после самый громкий стон, что способен музыку ту перекричать. Тело уставшее, содрогающееся от наслаждения и немного любви, что способна каждый квадратный сантиметр кабинета химии обволочь.
Света Токарова рядом с девушкой падает, на полок смотрит, сжимая в мертвой хватке тело хрустальное. Целует в макушку и улыбается глупо.
Потому что, наверное, это самый лучший день в ее жизни. Потому что, наверное, она в любви утопает и сдержаться не может.
— Теперь ты веришь? — шепот доносится, тишину разрывая.
— Чему? — из последних сил старается Поцелуева произнести.
— Что ты для меня лучше, чем воздух? Что я люблю тебя?
Между строк вырывается.
— Любишь?
— Не заставляй меня повторять это снова, — со смехом неловким.
— Скажи еще раз.
— Люблю тебя, — целуя рвано в губы. — До дрожи в коленях люблю.
Дарья целует в ответ. И поцелуй этот лучше любых слов говорит.
А тем временем дискотека в самом разгаре. И только одному богу известно, чем день этот может закончиться.