30
Даша и Света выходят из кабинета химии тише, чем могли бы. Дверь за ними мягко прикрывается, как будто сама понимает, что внутри происходило не для чужих глаз. У Поцелуевой в руке тяжёлая бутылка виски поблескивает под лампами коридора, а у Токаровой ладонь Дарьи, тёплая, дрожащая едва заметно. Они идут рядом, будто в другой реальности, в своей, где не существует ни корпусов, ни проблем, ни людей, которым до них есть дело.
— Домой? — шепчет Света, сжимает пальцы сильнее.
— Домой, — кивает Дарья.
На улицу выходят, прохладный воздух обдаёт лица. Даша чуть наклоняется ближе к Свете, чтобы спрятаться от ветра, и Токарова сразу её плечом закрывает.
Но сделать и шага не успевают.
Потому что у ворот школы — шум, визг, смех, запах дешёвого алкоголя, выбранного явно без участия кого-то более разумного. Несколько учеников правого и левого корпуса, вперемешку, со стаканчиками, бутылками, красными мордами, стоят обнявшись, обсуждают что-то громко.
— Пацаны! Левый корпус сила! — орёт кто-то, шатаясь.
— Правый не хуже! Мы вообще... мы вообще... лучшие! — подхватывает другой, уже почти падая на колени от смеха.
Две девчонки, которых в жизни бы не увидели рядом, держат одну шариковую гирлянду, машут ей над головами и смеются так, будто увидели второе пришествие.
— Ты это видишь? — шепчет Дарья, моргая словно сова.
Света медленно кивает, будто в состоянии шока.
— Нет... — протягивает она. — Ты это видишь?
Парень из правого корпуса замечает их, радостно машет и орёт:
— Хватит стоять там, как брошенки, сюда идите!
Света переводит взгляд на Дарью. Дарья — на бутылку. Потом на разнос пьяных тел у ворот.
— Мы не настолько бухие, чтобы к ним присоединиться... — шепчет Поцелуева.
— Пока, — добавляет Токарова.
И обе одновременно делают шаг вперед.
А тем временем в кабинете Ильи Владимировича учителя молодые нагоняй от директора получают, за то что детей распустили, напоили и уберечь не смогли.
***
Утро то тяжелое было, оно заставляло выть что есть силы, держась за голову раскалывающуюся и мечтать хотя бы об одной таблетке аспирина. Токарова с кровати еле встает, глаза устало потирает, голову в сторону поворачивает. А там, лежа на мягкой подушке, удобно Поцелуева устроилась. Сквозь сон улыбается не понятно чему, будто что-то приятное снится.
После вчерашнего голова до сих пор кружится, будто комната медленно плывёт, не собираясь останавливаться. Света тихо стон из себя выдавливает, стараясь не разбудить Дарью, и ладонью к виску прижимается, проверяя, на месте ли она вообще.
Поцелуева во сне шевелится, на бок переворачивается, одеяло на себя тянет. Лоб хмурит, будто сон не самый спокойный снится, а потом снова расслабляется, дыхание ровное находит. Света на неё смотрит дольше, чем планировала, и внутри что-то тёплое и щемящее одновременно появляется.
Вчерашние обрывки в голове всплывают: смех, бутылка, чужие голоса, холодный воздух на улице и то, как они домой шли, за руки держась. Мысли эти тяжёлые, как сама голова, но отпускать их не хочется.
Токарова с края кровати поднимается осторожно, будто каждый лишний звук может всё разрушить. На кухню идёт, по пути на стену опирается, проклиная всё на свете и в особенно виски. Вода из-под крана холодная, но спасительная, и на мгновение становится легче.
Она аспирин всё же находит, стакан до краёв наполняет и обратно возвращается. Садится рядом, таблетку глотает, а потом просто сидит и смотрит, как Дарья спит.
— Доброе утро, — шепчет почти беззвучно, скорее себе, чем ей.
Поцелуева будто слышит, уголком губ снова улыбается и ближе к Свете пододвигается, не просыпаясь.
— Я бы так не сказала, — в пол голоса отвечает Поцелуева, на другой бок отворачивается. — Сколько времени?
— Десять, — отчеканивает. — Пойдем сегодня в школу?
— Издеваешься? Никогда не думала, что скажу это, но конечно идем. Особенно после того, что было вчера.
И Света смотрит на девушку удивленно, потому что не до конца смысл ее слов понимает, а после выдыхает протяжно, вспоминая, как Илья Владимирович вышел из кабинета и увидел кучу пьяных подростков рядом с елкой новогодней.
— Сегодня последний день перед каникулами, — добавляет Поцелуева. — Нельзя чтобы в последний день Руслана и Саша получили выговор за нас.
Токарова кивает одобрительно, а после обратно в теплую постель падает, в приятных объятиях утопая.
***
Дарья Поцелуева всю дорогу до школы улыбку свою подавить старается. Рука ее покоится в ладони девушки, а сердце четкий ритм отбивает, будто та школьница на последнем звонке. А Токарова тем временем эмоции свои вовсе не скрывает. У нее перед глазами картинка до невозможного излюбленная застыла: два тела горячих на учительском столе в стонах утопает.
Блондинка до сих пор понять не может, как они дальше жить будут. Знает только то, что вместе. Знает, что наверное это теперь надолго.
— Мы прямо вместе в школу зайдем? — удивленно Токарова спрашивает, когда понимает, что девушка руку ее как обычно не отбрасывает в сторону. — Просто возьмем и зайдем?
— Я думала, что после вчерашнего мы можем себе это позволить, — Поцелуева губу кусает, дабы ухмылку свою игривую скрыть, но получается странный оскал.— Или ты так не думаешь?
— Я просто... — слов подобрать не может.
— Что просто?
Девушки на середине дороги останавливаются, в глаза друг другу смотрят. И каждая первый шаг боится сделать, а тело уже давно скучает по теплым объятиям и сладким губам.
— Хочешь сказать, что мы... — Света с ноги на ногу переваливается глаза в землю опускает. — Типа официально друзья?
И Дарья Поцелуева на смех срывается, блондинку заставив смутиться до невозможного.
— Не думала, что у тебя с друзьями принято вытворять подобное. Я думала, мы все решили с тобой, тогда в кабинете.
— Я не понимаю, — честно признается.
— Блять, Токарова, у нас отношения. Это когда две девочки любят друг друга, трахаются в неприличных местах и делают мозг на ровном месте, — не выдерживает Поцелуева.
И Света Токарова радостно взгляд свой поднимает, а после к чужим губам припадает. Потому что теперь она официально Дарью целовать может. Потому что теперь секретов между друг другом нет. Потому что они принять смогли себя, такими, какие они есть.
Девушки тем временем к дверям школы подходят, Поцелуева ворот куртки выше подтягивает, Токарова дверь первой открывает. А когда в холл заходят, на месте, словно вкопанные замираются, глазами в разные стороны стреляя.
Всё пространство у лестницы людьми забито. Правый и левый корпус в одной куче стоит, плечо к плечу, без привычного разделения.Гул стоит такой, будто митинг стихийный внутри школы собирается.
— Что происходит? — Света тихо спрашивает.
Кто-то из знакомых оборачивается. Парень из правого корпуса, помятый, но уже трезвый, рукой машет, чтобы ближе подошли.
— Мы это... — он неловко чешет затылок. — Извиниться пытаемся за вчерашнее.
— Перед кем? — не понимающе Поцелуева спрашивает.
— Вчера Руслана Сергеевна выговор за нас получила. До увольнения дойти может из-за того что мы как животные себя, типа, вели. Сказали, превышение полномочий, алкоголь и все в этом роде. Там целый список.
— Мы сказали, что это мы сами, — встревает другой. — Что она нас не заставляла. Что мы сами всё сделали.
— И сейчас подписи собираем, — лист показывает. — Чтобы её не сняли.
Света и Даша переглядываются, одинаковый шок в глазах появляется.
— Вы... Руслану спасаете? — тихо Света переспрашивает.
— Токарова, ты до сих пор после вчерашнего не отошла? — кто-то отвечает.
У лестницы шум только сильнее становится. Кто-то Ксена по имени зовёт, кто-то к рукаву тянется, кто-то дорогу ему перекрывает. Он стоит напряжённый, губы в тонкую линию сжимает, папку к груди прижимает, будто щит держит.
— Илья Владимирович, не делается так, — девочка из левого корпуса первой говорит. — Это не Руслана Сергеевна всё устроила.
— Мы сами остались, — добавляет парень из правого.
— Она вообще нас разгонять пыталась, — врёт кто-то уверенно. — Это мы не ушли.
Кто-то лист с подписями ему в руки вкладывает. Другие начинают говорить одновременно, перебивая друг друга. Не оправдываются — защищают. Не боятся — настаивают.
Света с Дашей в стороне стоят, молча наблюдают. Поцелуева пальцы в рукав Токаровой прячет, будто тоже в этом общем напряжении участвует.
И в этот момент гул внезапно тише становится.
Потому что Руслана в холле появляется.
Глаза красные, будто не спала. Куртка накинута кое-как, волосы собраны наспех. Она сначала не понимает, что происходит. На толпу смотрит. На листы. На Ксена. На учеников. Сразу обоих корпусов.
— Что здесь происходит? — тихо она говорит.
И все в сторону звука поворачиваются, внимание на учительницу вмиг переключают.
— Мы вас защищаем.
— Чтобы вас не сняли, — добавляет другой.
— Потому что вы нормальная.
— Потому что вы за нас.
Руслана замирает. Ладонью рот прикрывает. Слёзы всё-таки по щекам катятся, и она уже не скрывает. Не от стыда. От гордости за детей. Гордости за себя, что смогла сплатить.
Пусть и такой ценой.
Илья Владимирович рядом оказывается незаметно. Обстановку взглядом оценивает, лист с подписями берёт, пролистывает медленно.
— Я это приму к сведению, — спокойно он говорит. — Всех услышал.
Пауза повисает.
— А теперь — по классам все идите. Уроки никто не отменял.
Толпа недовольно, но уже спокойнее гудит. Напряжение понемногу отпускает. Люди расходиться начинают, всё ещё вместе, всё ещё вперемешку.
***
Два урока незаметно проходят, но ощущение подвешенности никуда не девается. Учителя материал объясняют, в тетрадях мел скрипит, страницы переворачиваются — а внимание у половины класса всё равно в холле остаётся. Слишком громким утро выходит.
Уроки, которые Руслана ведёт, в расписании пустыми окнами стоят. Вместо них дежурные учителя приходят, задания на доске пишут и тихо работать просят. Никто толком не объясняет, где она и что дальше будет. От этого только больше слухов по кабинетам ползёт.
Правды никто не знает.
На большой перемене Света и Даша в столовую идут. Поцелуева всё ещё напряжённой выглядит, Токарова чаще обычного по сторонам смотрит.
Двери они открывают и снова останавливаются.
Лент больше нет. Ни красных, ни синих. Проходы свободные стоят. Никто сектора не делит, никто не гонит «не туда сел». Шум привычный, подносы гремят, стулья двигаются, голоса звучат. Но картинка другая уже.
Ученики всё ещё в основном со «своими» сидят — правые с правыми, левые с левыми, но столы перемешаны. Ряды сломаны. Границы стерты хотя бы на расстоянии пары шагов. За соседними столами уже не «они», а просто другие.
— Смотри, — тихо Света говорит.
Даша кивает.
Маленькое изменение, но настоящее. Как будто школа сама медленно выдыхать начинает.
Девушки вглубь помещения проходят, за стол садятся. Подносы рядом ставят, локтями почти соприкасаются. Напряжение понемногу отступает, будто шум столовой его растворяет.
— Если ты не начнёшь есть, я лично скормлю тебе всё это силой, — тихо Света говорит.
— Угрожаешь? — Поцелуева бровь поднимает и усмехается.
И по правде сказать, уже не так больно о своей проблеме вот так вот вслух рассуждать.
— Предупреждаю. Я опасная.
— Ты вчера с лестницы чуть не упала, опасная она.
Токарова всем телом своим на Поцелуеву наваливается, будто поцеловать пытается. И Дарья улыбается, пока не замечает, что блондинка нагло решила украсть кусочек сахара с чужого блюдца.
— Эй! — возмущается наиграно.
— Всё общее.
Даша фыркает, но кружку ближе пододвигает.
— Голова болит? — Света мягче спрашивает.
— Уже меньше.
— Врунишка. У тебя лицо «дайте мне новый мозг» выглядит.
— А у тебя лицо «я всё равно пойду в школу» выглядит.
— Так и есть. Я герой.
Поцелуева головой качает, но смеётся всё-таки. Напряжение окончательно отпускает.
Они шутками перекидываются, взглядами цепляются, иногда слишком долго. Света сахар из чужого чая ворует, Даша за это вилкой по подносу стучит и «возмущается». Со стороны — обычный лёгкий разговор выглядит. Для них — островок тишины ощущается.
В какой-то момент Даша всё же есть начинает. Света это замечает и ничего не говорит, только довольно кивает.
Оставшиеся уроки спокойнее проходят. Шум утра в усталый фон превращается. Учителя тему закрывают, оценки выставляют, про конец года напоминают. Ученики уже не столько учатся, сколько досиживают.
И под самый конец дня по громкой связи объявление звучит. Всех просят после последнего звонка в актовый зал собраться — оба корпуса сразу.
Коридоры снова оживают.
Никто уже не спорит, «чьи» ряды будут. Потоки просто вместе в одну сторону двигаются. В зале шумно, тесно, свет со сцены бьёт в глаза. Чувствуется, что-то официальное готовится. Что-то про итоги. Про конец года.
И про новое начало тоже чувствуется.
Шум в актовом зале постепенно тише становится. Ряды заполняются, шёпот по местам расползается, телефоны в карманы прячутся. Свет сцены ярче делается.
Занавес приоткрывается и на сцену весь педагогический состав выходит. Линейкой выстраивается, слишком официально, слишком показательно.
В центре Илья Владимирович стоит. Руки за спиной держит, потом к микрофону подходит, по стойке пальцем стучит.
— Раз, раз... проверка. Слышно меня? — в зал говорит.
Динамики глухо отзываются. Кто-то в первых рядах кивает.
Сбоку Юлия Игоревна Чикина стоять спокойно не может, с пятки на носок перекатывается, плечами дёргает, будто сейчас не собрание, а старт забега будет. Руки то сцепляет, то разжимает, головой по сторонам вертит.
Александр Николаевич, наоборот, неподвижно почти стоит. Подбородок чуть приподнимает, зал внимательно осматривает: ряды, лица, группы. Будто не праздник перед ним, а построение перед проверкой находится.
Руслана Сергеевна чуть позади стоит. Губы сжаты, но улыбка всё равно прорывается. Она её скрыть пытается, взгляд в сторону уводит, кашляет тихо, волосы поправляет. Радость наружу не выпускать старается, но глаза всё выдают.
Остальные учителя заметно недовольными выглядят. Кто-то руки на груди складывает, кто-то в телефон украдкой смотрит, кто-то тяжело вздыхает. Будто происходящее им лишним и навязанным кажется.
Илья Владимирович микрофон ближе придвигает, в зал внимательно смотрит, паузу выдерживает. Шум окончательно стихает.
— Год этот простым не был, — спокойно начинает. — Для вас, для нас, для всей школы. Слишком много событий он в себе уместил. И хороших, и спорных, и таких, после которых выводы делать пришлось.
По рядам тишина катится. Даже задние места не гудят.
— Вы ссорились, мирились, конкурировали, доказывали, ошибались и снова поднимались, — дальше говорит. — И, как бы странно это ни звучало, именно так коллектив и растёт.
Чикина рядом снова с ноги на ногу переносится. Александр Николаевич всё так же зал сканирует. Руслана Сергеевна вниз смотрит, но улыбку всё равно удержать не может.
— Я хочу, чтобы в следующем году вы унесли с собой не деление, не обиды и не ярлыки, — продолжает он. — А опыт. Поддержку. Умение стоять друг за друга. Сегодня утром вы это уже показали. Отдельно хочу сказать спасибо тем, кто не побоялся брать ответственность, — добавляет он. — И ученикам, и педагогам. Иногда именно риск вперёд всё двигает.
Пауза снова возникает. Он лист с речью переворачивает, но уже не читает, прямо говорит.
— Поэтому с нового учебного года формат школы меняться будет.
Ряды напрягаются.
— Понятия «правый корпус» и «левый корпус» существовать больше не будут.
Шёпот волной поднимается.
— Классы окончательно объединены будут. Распределение общее станет. Мероприятия — общие станут. Команды — смешанные станут.
Он точку взглядом ставит и микрофон чуть в сторону отодвигает. Руслана больше улыбку свою сдерживать не в силах, а в голове воспоминания того ужаса, что творились в учительской пару минут назад.
***
— Да за такое не то что увольнять, за такое посадить мало! — говорит женщина, что в старый состав учителей входит.
Едко в сторону Ефремовой смотрит. А у той глаза все опухшие от слезы, она нервно в одну точку смотрит, рядом чай черный оставшись и бутылек с успокоительным. Третьяков рядом с девушкой сидит, за плечи обнимает, поглаживая осторожно.
— Устроили из школы притон, — подхватывает учительница начальных классов. — Так еще и шашни между учителями развели! Дети на это неподребство смотрят!
— Это не ваше дело! — Третьяков тут же взгляд свой поднимает, на защиту девушки встает. — Где вы были, когда ученики друг другу лица до крови избивали за гаражами? Где вы были, когда они друг друга поджидали в подворотне и темную устраивали. Ирина Владимировна, вам не кажется, что по вам пенсия плачет?
Чикина сдержать смешок не может, потому рот рукой закрывает и в сторону окна отворачивается. А по кабинету громкий хлопок по столу проноситься. Ксен Владимирович старается потасовку словесную остановить.
— Третьяков! — грозно на парня смотрит.
— Извините, Ксен Владимирович.
— Это вы во всем виноваты, — подключается биологичка. — Приняли на работу бездырей, которые без пяти минут уголовники. Устроили в школе понебратство, а ученики смотрят на это и на ус наматывают.
— Нас они хотя бы уважают и кнопки на стул не кладут, — шепотом Чикина произносит, но так, чтобы все услышали.
— Я считаю, что мы обязано немедленно обратиться в администрацию города. Руслана Сергеевна должна пойти под суд, а вы, — обращается к директору. — Должны покинуть свою должность.
— Я вас услышал, коллеги, — по-доброму Ксен отвечает, старый состав осматривает. — Прошу вас покинуть помещение.
И учителя фыркают недовольно, из кабинета выходят, оставив скандалистов наедине с директором.
— Ксен Владимирович, извините, — подает голос Чикина. — Но эта бабка ненормальная, ей два понедельника осталось, а она строит из себя борца за свободу.
— Чикина права. Мы столько всего пережили, столько преступлений предовратили. Дело самостоятельно на вылазку готовим, а она думает, что может нас чему-то научить.
Илья Владимирович молчит, стол свой обходит, к Руслане направляется. Девушку за руку тянет, а после обнимает по отечески, к уху чужому наклоняется.
— Ты все сделала правильно, — шепчет на ухо. — Я очень сильно тобой горжусь.
И по лицу старому мужская купая слеза ползет, соленую дорожку образовывая.
— Это вы меня научили не сдаваться, — шепчет, в плече хнычет.
— Разве моя «дочка» могла поступить иначе?
Тогда, в том кабинете Илья Владимирович решение принял, что с этого дня он вновь школу в дом превращает. И по правде сказать, несмотря на прошлое свое, он наконец-то смог заново обретси семью.
***
Слова в зале тяжело оседают. Сначала тишина висит, потом шёпот снова поднимается — уже другой, не спорный, а растерянный.
Часть учителей переглядывается. Несколько человек губы поджимают, головы качают и почти одновременно со сцены уходить начинают. Без аплодисментов, без комментариев, просто разворачиваются и за кулисы скрываются. Недовольство даже в спинах читается.
На сцене остаются только скандалисты остаются. Чикина руки в бока ставит и будто выдыхает наконец. Александр Николаевич ровно стоит, но уже без ледяной жёсткости, скорее собранно. Руслана Сергеевна на зал смотрит открыто, и улыбку больше не прячет.
Илья Владимирович это замечает, микрофон снова ближе подвигает.
— Я понимаю, что решение это не всем понравится, — спокойно говорит. — И среди учеников, и среди педагогов. Это нормально. Любые изменения сопротивление вызывают. Но я за этот год многое понял. Школа — это не два лагеря. Не противостояние. Не соревнование «кто лучше». Школа — это среда, где безопасно расти должно быть. Всем.
Руслана едва заметно кивает.
— Я готов её менять, — продолжает он. — Даже если не каждый за мной пойдёт. Если кто-то из педагогов или учеников категорически против объединения, двери моего кабинета открыты. Можно прийти и взять бланк перевода в другую школу. Но здесь, — он ладонью в пространство сцены указывает, — деления больше не будет.
***
Вечером Токарова и Поцелуева из школы вместе выходят. День слишком плотным получается, чтобы сразу его обсуждать. Воздух холодный, прозрачный, снег под ногами тихо хрустит.
Маршрут сам собой знакомый выбирается — туда, где всё когда-то началось иначе. Их место. Небольшой склон за территорией, редкие деревья, вид на замёрзшую полосу реки и тёмную линию леса дальше. Именно здесь когда-то Света чужие волосы неровными прядями отрезала, на эмоциях, на надрыве, на решении всё поменять.
Они рядом садятся на старое дерево, наполовину в снег вросшее
Несколько минут просто молчат. Дышат. Смотрят, как небо в ранние сумерки уходит.
— Странно, — тихо Даша говорит. — Тогда мне казалось, что всё кончилось, — вспоминая злополучную уборку в кабинете химии.
Поцелуева усмехается слабо.
— Ты тогда была очень страшная.
— Эй.
— В хорошем смысле. Как человек, который сейчас мир перевернёт.
Света плечом её задевает. Они смеются негромко. Напряжение последних дней окончательно отпускает. Света руку вокруг Дашиных плеч кладёт, к себе ближе притягивает. Та без сопротивления под бок устраивается, лбом в чужое плечо упирается.
— Спасибо за то, что опоздала тогда в школу, — почти шёпотом Токарова говорит. — Если бы это не это... всего этого бы не было.
— Поздно, уже не избавишься, — Даша отвечает.
Они ещё ближе придвигаются, чтобы теплее было. Сумерки окончательно землю накрывают, фонари вдали жёлтыми пятнами загораются. Ветер ветки тихо качает.
— Если честно, — Даша негромко говорит. — Я раньше думала, что у меня никогда ничего нормального не будет.
— А сейчас? — Света спрашивает.
— Сейчас... страшно, но хорошо.
Токарова усмехается мягко.
— Отличное описание нас.
— Очень смешно.
— Нет, правда. Мы вообще не спокойные. Но мы настоящие.
Даша пальцами край её рукава теребит.
— Я иногда всё ещё боюсь, что ты передумаешь.
— Я иногда боюсь, что ты снова всё в себе закроешь.
Они на секунду замолкают.
— Тогда давай договор, — Света говорит. — Если страшно — говорим. Если плохо — говорим. Если хорошо — тоже говорим.
— Сложные условия.
— Не сложнее уборки кабинета химии.
Они лбами соприкасаются, глаза закрывают. Ничего больше доказывать уже не нужно. Вечер вокруг спокойно продолжается.
И история эта, по правде сказать, была не о них, не об их любви, и даже не о школе.
Возможно, сами того не ведая, скандалисты совершили очередную вылазку, итог которой — два любящих сердца и новообретенный дом для тех, кто в нем нуждается.
История скандалистов не заканчивается, но эта глава может считаться написанной.