Путь к истокам

63 глава:Последнее превращение

Трансгрессия вышла грубой — расстояние оказалось слишком большим. Метки в Замке почти исчезли из моего восприятия. Даже с помощью Карты Мародёров, расширявшей радиус поиска, я ощущала лишь их бледные отголоски. Казалось, моя магия тянутся не к настоящим точкам привязки, а к их теням. Ближайшая метка у Визжащей хижины отзывалась едва слышным эхом, утопающим в глухом шуме крови в висках.

Место, куда я попала, оказалось подвалом. Я не сразу поняла, где выход — взгляд зацепился за центр помещения. Феникс Дамблдора, Фоукс, парил в воздухе, словно подвешенный невидимыми нитями. Рядом — росток дерева, оплетённый алыми верёвками, ритуальный алтарь... и Марлин. Возле неё стоял тот самый парень — тот, что ударил её по щеке.

В тот же миг Марлин заметила меня и рванулась вперёд, что-то выкрикнула, но её резко отбросили — ударом в стену. Камень встретил её с глухим звуком, и она осела на пол, больше не поднимаясь. Я почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось.

— Добро пожаловать, Аскания, — произнёс Старший Стюарт так, будто мы действительно встретились на приёме. Его взгляд скользнул по мне с ленивым интересом. — Прошу прощения за неудобства. Он говорил спокойно. Слишком спокойно.

Манеры психопата редко отличаются вежливостью.

— Ну что ты, Эбигейл, — язвительно ответила я, не отводя взгляда. — Я обожаю такие уютные подвалы, где крики жертв не проходят дальше стен. Этой акустике не хватает твоих молитв. Не стоило втягивать сюда Марлин.

Уголок его губ дрогнул. — Даже не отрицаешь, что ты — Аскания.

— А разве это что-то меняет?

— О, я подготовил пытательное заклинание, — произнёс он почти буднично, — чтобы ты, наблюдая страдания подруги, сама призналась. Жаль, если честно. Будто обсуждал не пытку, а неудачное вино.

— Я бы с тобой договорилась, — холодно сказала я, — но мой психиатр советовал держаться подальше от психопатов. Так что придётся тебя добить.

— А сможешь?

Он не повысил голос и не двинулся — только слегка наклонил голову, и этого оказалось достаточно.

По его приказу Линки исчез — как тень, растворившаяся в воздухе. Пространство вокруг меня мгновенно стало пустым. Следующий удар пришёл сразу: алый луч сорвался с палочки Эбигейла. Я ушла в сторону до того, как заклинание успело зацепить меня, перекатившись по каменному полу и поднявшись уже в движении. Второй луч прошёл рядом, высекая искры из стены.

Он не торопился. Он проверял.

После Круциатуса он будто сдерживал себя, играя в бой, где важнее контроль, чем победа. Каждое моё движение он предугадывал, каждый выпад встречал на полшага раньше. Он был хорош — слишком хорош, чтобы это был просто бой.

Я сменила тактику и резко сократила дистанцию. Магия противника стала менее удобной, ему пришлось сместиться. В этот момент я выдернула кинжал из крепления на бедре — движение было коротким, почти инстинктивным. Первый удар он перехватил почти сразу, но второй прошёл: лезвие скользнуло по его предплечью, затем ещё раз глубже.

Раны были поверхностными, но на долю секунды его концентрация дала трещину. Этого хватило: его рука дёрнулась и повисла без движения. Парализующий яд сработал мгновенно. В его взгляде вспыхнула ярость — настоящая, без контроля. И впервые за весь бой он перестал играть.

— Expelliarmus! — его беспалочковое заклятие вырвало кинжал из моих пальцев. Оружие взвилось в воздух и с глухим звоном упало рядом с Марлин.

Я потянулась к запястья, пытаясь сорвать кандалы, но те внезапно расстегнулись сами — с громким металлическим щелчком рухнули на каменный пол.

— Что за...?

Я замерла. Этот миг растерянности стал роковым.

Эбигейл уже поднял палочку другой рукой и обрушил на меня проклятие — но в ту же секунду вспыхнула защита. Медальон Слизерина под рубашкой резко потеплел, пульсируя знакомой энергией... энергией отца. Заклятие ударилось о невидимый щит и рассеялось, оставив в воздухе лишь горький запах озона и раздражённый оскал на лице Стюарта.

— Я ведь сказал ей убрать с тебя любые амулеты и артефакты... Вот же несносная, — процедил он. — Pati.

Он сорвал с себя кулон и раздавил его под каблуком. Затем, прежде чем я осмыслила его действие, он вытащил из кармана перо.

— Adhibere.

Внезапное боль ворвалась в тело так, будто кости раскалывались изнутри. Я не сдержала крика — выгнулась дугой, пытаясь вырваться из собственной плоти. Это была не трансформация анимага, где магия сохраняет разум. Здесь не было ничего, что могло бы смягчить агонию.

Кости то сжимались, то вытягивались; кожа рвалась, прорастая перьями; внутренности перестраивались, теряя привычную форму. Я падала в бездну собственного тела, теряя связь с реальностью.

— Какая прелестная птичка, — протянул Эбигейл, легко подхватив меня за шею уже в совином облике.

Я попыталась взмахнуть крыльями, но боль держала крепче любых цепей. Она вгрызалась в нервы, не позволяя ни двигаться, ни думать. Впервые за всю жизнь я почувствовала себя по-настоящему беспомощной — настолько, что хотелось исчезнуть.

И почти исчезла, когда он швырнул меня в центр ритуального круга, начертанного на полу.

Надо мной возвышался Эбигейл — холодный, уверенный, как судья, выносящий приговор.

— Regressi.

Новая волна боли пронзила тело — острее, жестче. Кости ломались и складывались заново, мышцы рвались, кожа горела, будто её сдирали изнутри. Из горла вырвался сдавленный крик — и я почувствовала, как тело возвращается в человеческий облик.

Когда всё закончилось, я лежала на полу, тяжело дыша. От одежды осталась только рубашка — остальное не выдержало трансформации.

Эбигейл смотрел сверху вниз, как на сломанную игрушку. В его глазах не было жалости — только удовлетворение и холодное любопытство.

— Ты сильна, но недостаточно. Тебя легко вывести на эмоцию. Если бы ты не была её дочерью, я бы мог рассмотреть тебя как пешку. Но порадуйся — ты станешь ступенькой моего величия.

Я рассмеялась. Всё тело дрожало. В памяти всплыло пророчество: смерть придёт ко мне в форме птицы. Осознание того, что это может случиться прямо сейчас, накрыло новой волной пустоты.

И всё же я цеплялась за другое. В пророчестве был и триумф — моя победа над Альбусом Дамблдором. Я не знала, связан ли с этим Эбигейл, но сейчас хотела одного — стереть его самодовольную ухмылку. Даже поднять руку или собрать магию было почти невозможно: боль разрывала концентрацию.

«О Боже... я ведь не многого прошу. Ты так хочешь увидеть меня раньше времени?» — прошептала я про себя.

— Долго же ты её мучаешь, — раздался шипящий голос, почти змеиный.

Я не могла повернуть голову — каждое движение отдавалось огнём в мышцах. Но, собрав хоть какие-то силы, приподняла взгляд.

— Ну, здравствуй, Хранительница, — прошипел Асмодей.

— Хотелось увидеть её последние трепыхания, — ответил Эбигейл змей, направляясь к алтарю. — Если бы время не поджимало, я бы с ней ещё поиграл... чтобы понять, что в ней такого, из-за чего отец потерял голову с её матерью.

Я даже не слышала больную фантазую психа, я была сосредаточина в змее.

— Ты...?

— Тише, — перебил змея меня. — Ты же не хочешь, чтобы он узнал о твоём даре раньше времени?

Я связалась с ним мысленно:— Что ты здесь делаешь?

— Я не сам приполз, — ответил демон. — Меня сюда привезли. Этот попросил, чтобы я укусил его. Великого.

Слова Фергуса вспыхнули в памяти: «Для ритуала нужна ядовитая змея».

Я была готова к любой твари... но не к демону в змеиной шкуре.

— Яд кобры не так силен... Он изменится, если это ты в нем? — спросила я.

— Да. Он пронзит не только плоть, а саму душу. Даже слёзы феникса не спасут его.

Он на миг замолчал, затем добавил с горечью:

— Хотя... после этого он проведёт ритуал очищения. Всё равно уйдёт чистым.

Я смотрела на него, и он — на меня. В его взгляде читалась не только лукавость, но и нечто большее: сочувствие? Соперничество? Или просто интерес к моему провалу?

— Кажется, ты так и не узнала всего, что знал твой предок, — сказал он.

Я промолчала.

— Ты могла просто спросить перевод книги. Потратить один контракт — и знать правду. Но ты упрямилась. Вот и лежи.

— Асмодей, ваш черёд! — окликнул Эбигейл, закатывая рукав. В одной руке он держал стеклянную ампулу с прозрачной жидкостью — вероятно, слеза Фоукса.

— Ты предашь меня, если подойдёшь к нему, — угрожала я. — Наше соглашение разорвётся.

Змея медленно поползла к алтарю, но продолжала шипеть:

— Разве? Моё действие лишь поможет ему выработать антитела... от тебя самой зависит твое поражение.

Он обернулся, и в его глазах вспыхнул огонь.

— Встретимся в аду, моя будущая приспешница.

И тогда, понимая, что время истекает, я произнесла:

— Я требую: передай мне все ритуалы, которые знает Эбигейл, прямо в сознание — на понятном мне языке.

Асмодей на миг замер.

Он нашёл лазейку в контракте — значит, и я найду свою.

Обычно Асмодей давал знания письменно. Но теперь я требовала ментального контакта — несмотря на опасность. Вмешательство в разум всегда рискованно... но не знать, что ждёт впереди — смертельно.

— Как пожелаешь, Наследница, — прошипел он.

И в тот самый миг, как его зубы вонзились в плоть Эбигейла, в моём сознании вспыхнул поток: образы, слова, формулы, ритуалы. Их слабости. Точки разлома.

Но усвоить всё сразу было невозможно. Информация обрушилась лавиной. Её невозможно было сразу усвоить. И одновременно с этим тело продолжало гореть от боли — тупой, пульсирующей, заполняющей каждую клетку. Одно мешало другому, дробя восприятие.

Я должна была отделить одно от другого.

Оставить только необходимое.

Я знала лишь несколько слов на языке «святых». Но одно помнила особенно чётко — исцеление. Оно строилось на тех же корнях, что и изгнание: через очищение, принятие и отторжение.

Я подняла дрожащую руку к груди и собрала последние остатки силы.

— AR INRAH OZAZMA.

Боль исчезла.

Не постепенно — мгновенно, будто её вырвали из тела. Сначала — тяжесть в костях, будто из них вытянули раскалённые иглы. Затем — ледяной удар вдоль позвоночника. И наконец — странная лёгкость, почти эйфория... за которой пришёл гул.

Я не придала ему значения. Сейчас было не до звуков.

Я поднялась.

Эбигейл медленно приходил в себя. Яд Асмодея, хоть и смертелен для душ, не убивал плоть мгновенно — особенно если ритуал очищения уже начался. А он начал. Перед ним стояла чаша, наполненная его собственной кровью. Он резал запястья, и капли падали в сосуд с тихим звоном — как слёзы по стеклу.

Свою кровь...

Не врага. Не жертвы. А свою. Значит, я не настолько ему противна, чтобы стать жертвенным сосудом.

Но и не достаточна, чтобы признать меня потомком Слизерина? Он совсем обнаглел! Ведь кровь Слизерина в его роду исчезла ещё при Изольде.

Или... он просто не знает, кто я? Не знает, что дочь Адары Бальтазар несёт в себе корни наследия Слизерина?

Если это так — многое встаёт на свои места.

И чтобы план Дамблдора не осуществился, я должна выйти отсюда живой.

Стюарт уже бормотал заклинания, восхваляя себя как избранного жреца, и ростак-дерево перед алтарём начало тускло светиться — сначала серебристо-синим, потом алым, как свежая рана.

Ну, кое-что у него есть... Тск.

Я опоздала со своим исцелением. Ритуал уже в ходу. Остановить его — значило вызвать магический откат. А тот, кто стоит в центре круга, погибает первым.

Но... я не собиралась его останавливать.

Я собиралась переписать.

Эбигейл слишком поздно заметил, что я снова на ногах.

Даже стоя в нескольких шагах, я перекрыла ему доступ к воздуху. Магия сжала его горло — не физически, а на уровне дыхания. Он не мог ни крикнуть, ни вымолвить заклинание. Глаза его закатились, лицо пошло пятнами, и он рухнул на колени, теряя сознание.

Не тратя ни секунды, я перетащила его тело туда, где лежала сама минуту назад — в самый центр ритуального круга. Из его ещё сочащихся ран я собрала достаточно крови, чтобы начертать руны — те самые, что он собирался наложить на меня. И теперь я нарисовала их на его лбу:

Эйваз — символ трансформации и перенаправления потока.

Беркана — очищение, возрождение, сила жизни, идущая сквозь боль.

Наутиз — необходимость, стойкость в застое, жертва ради прорыва.

Теперь я понимала свою роль в его замысле. Я должна была стать фильтром.

Когда древняя магия рода Слизерина признает нового Лорда, она должна была пройти через меня — как через мост. Я стала бы тем самым проводником, каким когда-то был Сириус, возвращавший душу моей матери в её тело. Только здесь я была бы не хранителем — а жертвенным сосудом.

На миг — прикоснуться к первоистоку силы.

На миг — стать проводником.

А затем — оставить из себя всё: проклятия, болезни, скверну поколений, накопленную за века.

Я должна была погибнуть — грязно, тихо, незаметно. Истощённая, но полезная до последнего вздоха.

Но мечта Эбигейла лопнула, как мыльный пузырь, в тот самый миг, когда я всё узнала.

Я призвала кандалы — те самые, с которыми пришла. Беспокоясь за судьбу Марлин, я и не заметила, что этот был бракованным. И теперь не подлежить к использованию.

— Стелла... ты нечто. Надеюсь, ты там ещё жива. Мне так хочется с тобой поговорить.

Эбигейла я удержать не могла — но знала его метод. Боль.

Сконцентрировав сгусток магии в кулаке, я обрушила его на его правую руку. Кость хрустнула с тошнотворной чёткостью — и он резко пришёл в себя, задыхаясь от боли.

Хорошо. Пусть видит. Пусть смотрит, как его собственный ритуал обращается против него.

Шаг за шагом я двинулась к ростак-дереву.

Навстречу мне бросилась Марлин. Её лицо было мокрым от слёз, опухшим от недавних ударов, глаза — красные, испуганные. В руках она сжимала мой кинжал.

Она что-то говорила — быстро, дрожащим голосом.

Но я не расслышала. Нахмурившись, я потрогала ухо — и пальцы коснулись тёплой, липкой крови.

Ха...

Цена моего исцеления — слух. Я стала глухой.

В тот миг гул в ушах стих, будто ножом отрезав последнюю нить связи с миром звуков.

Но останавливаться нельзя. Не сейчас. Не перед ней. Я не дам ей ещё одну причину чувствовать себя виноватой.

Я улыбнулась. Она зарыдала.

Я осторожно взяла у неё кинжал — и, не колеблясь, провела лезвием по ладони. Кровь медленно потекла, алой нитью, стекая по запястью.

Марлин попыталась схватить мою руку, остановить — но я вернула ей кинжал и, стараясь артикулировать чётко, произнесла:

— Отрежь голову фениксу.

Она замерла. Потом подняла взгляд — туда, где Фоукс, огненный и величественный, уже пикировал к кричащему Эбигейлу.

Я не позволила птице приблизиться.

Каким бы могущественным его ни считали — феникс всё же существо из плоти и крови. А кровь... я могу контролировать.

Сжав пальцы в воздухе, я велела его крови остановиться. Фоукс рухнул на камень, безмолвный и неподвижный.

— Это для его же блага, — сказала я, глядя на Марлин. — Он бессмертен. Он возродится.

Но каждый раз он восставал из пепла под наблюдением Дамблдора. Тот добавлял в пепел каплю своей крови — и таким образом вплетал волю феникса в свою. Вот такому заключению пришел отец, проводив эксперименты на пеплом, которой я отправила.

Теперь вырвав Фоукса из этого цикла, я лишу директора части его силы.

И дам птице свободу.

Я добавила больше воздуха в слова, чтобы Марлин поторопилась:

— Быстрее.

МакКиннон вздрогнула — но крепче сжала рукоять кинжала и двинулась к фениксу.

А я повернулась к ростак-дереву.

Сжав окровавленную ладонь, я позволила крови стечь на его корни.

Дерево вспыхнуло — не тускло, как прежде, а пламенно, будто наконец встретило истинного наследника. В сознании возникли нужные слова:

— Кровь, пробудись.

Предки, очнитесь.

Силу магии потомка узрите.

Слова на парсельтанге не прозвучали — они вибрировали, пронзая саму ткань реальности.

Ростак затрепетал. Из его корней, из трещин в каменном полу, из самой глубины подвала начали подниматься тени.

Не призраки. Сущности.

Те, чьи имена стёрлись с пергаментов, но остались вырезаны в костях рода. У них не было лиц — лишь силуэты, сотканные из серебристого пепла, дымки и мерцающих линий древних рун. Их глаза — пустота, в которой отражалась целая эпоха.

Первым выступил тот, чей голос прозвучал не в ушах, а внутри:

— Кто зовёт, не представив имени своего?

Я выпрямилась. Сомнение, страх, боль — всё отступило перед величием момента.

— Я — Аскания из рода Реддл. Потомок побочной ветви Слизерина. Дочь Тома Марволо Реддла и Адары Эмилии Бальтазар. Я требую признания.

Тени замерли.

Эбигейл, державщий свою сломленную руку, смотрел на меня с диким ужасом. Он не понимал слов на парсельтанге — но видел, как предки откликнулись на мой зов. И в этот миг он понял: он ошибся.

Из центра круга возникла фигура — выше остальных, облачённая в плащ из теней и звёздной пыли. Её черты медленно обрели форму: высокие скулы, холодные глаза цвета расплавленного серебра.

Я узнала это лицо. Оно было вырезано в тайной комнате Хогвартса.

Салазар Слизерин.

Основатель. Легенда. Тень, что не угасла.

— Почему ты достойна? — прозвучало беззвучно, но я почувствовала вопрос в каждой клетке тела.

— Я и не утверждаю, что достойна, — ответила я, глядя прямо в его пустые глаза. — Даже сейчас я не хочу права на род. Я знаю ваши законы: женщине не быть Лордом. Моё желание — простое. Я хочу быть семьёй. Но для этого нужно признание. Очистить ваше имя, осквернённое вредителями. Показать миру — и себе — лучшее, что в нас есть, чтобы нас больше не преследовали как чудовищ.

Тишина.

Даже ростак перестал светиться.

Салазар шагнул вперёд и коснулся моего лба кончиками пальцев, сотканными из тумана и памяти.

— Мы видим твоё прошлое. Твои знания. Твоё намерение.

Ты открыта душой к правому делу — даже в юном возрасте.

Пол не решает. Решает стремление.

Запомни одно негласное правило рода:

Мы выбираем средства — но не изменяем себе.

Он обернулся к остальным предкам — и поднял руку.

— Да будет так.

Пусть кровь узнает кровь.

Пусть сила вернётся к своей истинной форме.

И тогда случилось то, чего не было со времён падения Фергуса Слизерин: магия рода вернулся к источнику.

Из моей груди, из крови на запястьях Эбигейла, из корней ростак-дерева, из самых глубин подвала — во все стороны хлынула волна древней силы. Она не разрушала. Она распознавала.

Каждая капля крови Слизерина, когда-либо пролитая в этом мире, откликнулась на зов.

Из стен выступили руны, выжженные временем, но не забытые магией. Пол задрожал, и в его трещинах засияли золотые нити — вены забытого ритуального узла, спящего веками. Воздух наполнился шёпотом на парселтанге, древними гимнами, что пелись ещё до появления Хогвартса.

Эбигейл казался кричал, да так сильно что брови сводятся и поднимаются, лоб покрывается глубокими складками.

И здесь я обнаружила всю трагедию Эбигейла. Он тоже стал своего рода Слизерином — но испорченным, нечистым. Его кровь стал оскверненным, насильственными смешениями и тёмными ритуалами, стремящимися выжать из наследия силу, не понимая его сути. В нём жили лишь осколки и остатки чужеродной примеси, выдавленные за силу.

Его кровь, которую он так гордо лил в чашу, теперь отвергала его. Каждая капля в сосуде потемнела, забурлила, превратившись в дёготь. Его тело начало сжиматься, будто магия рода выталкивала из него чуждое.

А я чувствовала, как что-то вливается в меня — не как прилив, а как возвращение.

Мои кости запели. Кровь забурлила, но не в боли — в признании. Медальон под рубашкой раскалился, подпитовался магией предков.

— Проведи ритуал заново, когда будешь готова. В роду Слизерин нужна продолжение.

Это было последнее напутствие предков, затем они исчезли.

Из груди вырвался воздух облегчение настолько глубокое, что ноги подкосились. Я смогла. Я справилась. Даже глухота больше не казалась потерей.

Марлин, почувствовав, что ритуал завершён, бросилась ко мне. Обняла крепко, поддерживая, пока я не рухнула на колени. Её лицо зарылось в моё плечо — и я не могла разобрать, что она говорит. Но мой взгляд нашёл тлеющий огонь в углу: пепел, из которого уже начинало подниматься новое сияние.

Она тоже справилась.

Медленно отстранившись, она посмотрела на меня — и в её глазах вспыхнула тревога. Губы зашевелились. Кажется, она позвала меня по имени.

Она сглотнула, подняла указательный палец, коснулась им своего уха — затем направила жест на меня, слегка наклонив голову с вопросом: «Ты слышишь меня?»

Невольно в глазах навернулись слёзы.

Какая ирония.

Тот самый язык жестов, которому мы учились в детстве для тайного общения — теперь станет моим постоянным способом слышит мир.

Я покачала головой. Затем двумя пальцами провела от глаз к ней — чётко, уверенно: «Нет. Но я вижу тебя.»

Увидев это, она снова задрожала — и слезы хлынули с новой силой.

— Перестань, — послала я ей в сознание через тонкую нить легилименции. — Нам ещё выбраться нужно.

Марлин, воспользовавшись созданной мной магической связью, ответила не словами, а мыслью — резкой, дрожащей, но полной облегчения:

— Эйнгил. Боже. Мерлин... Ты... ты дура.

И в этом «дура» было всё: страх, любовь, гнев, благодарность — и невыносимое облегчение, что я жива.

Марлин помогла мне подняться, и мы медленно подошли к тому, что осталось от Эбигейла Стюарта.

Тот, кто еще недавно был воплощением надменной энергии, теперь лежал, съежившись, у края потускневшего ритуального круга. Он казался меньше. Его щеки впали, кожа приобрела мертвенно-свинцовый оттенок, а из груди вырывался хриплый, прерывистый стон — звук, который я могла лишь видеть по судорожным движениям его горла. Его правая рука, сломанная мной, неестественно вывернулась. Магия рода не просто отвергла его — она выжгла из него ту спесь, что служила ему костяком.

Марлин сделала шаг назад, давая мне пространство. Я посмотрела на него сверху вниз, и во рту не было вкуса триумфа. Была лишь усталая, леденящая пустота и странная, почти жалостливая ясность.

Вот он, твой великий избранник, Альбус, — промелькнула мысль, обращенная к отсутствующему директору.

Я присела на корточки перед ним, игнорируя протестующую дрожь в собственных ногах. Наши взгляды встретились. В его мутных глазах плавала нестерпимая боль, дикий страх и... все еще тлеющие угли ненависти и недоумения. Он не мог понять, как всё рухнуло.

Я понимала: он не протянет долго. Проклятие рода, яд Асмодея — всё это истощало его тело. Не знаю, было ли это милосердием или просто желанием высказаться, но я хотела, чтобы он понял, из-за кого оказался в таком состоянии.

— Знаешь, я всегда даю своим врагам шанс проявить себя, — послала я мысль прямо в его сознание, минуя теперь бесполезные уши. — Мне всегда была интересна их игра. Если я видела в них потенциал, я могла бы переманить их на свою сторону. Но ты... ты всего лишь жалкая копия прошлых ошибок Альбуса. Игрушка в руках того же человека, что искалечил мою мать — Дамблдора.

Я наклонилась чуть ближе.

— Мне жаль тебя, Эбигейл. Не как жертву — как потраченный впустую ресурс. Как орудие, которое сломали в чужих руках, так и не дав понять, в чьей игре оно было разменной монетой.

Он замотал головой, пытаясь что-то прошептать. По губам скользнуло одно слово: «Дамблдор...»

— Да, — моя мысль стала острее и холоднее. — Твоя роковая ошибка — доверие Альбусу Дамблдору. Ты позволил ему сыграть на своём тщеславии, на жажде признания, которого тебе никогда не давал отец.

Я сделала паузу, глядя прямо в его мутнеющие глаза.

— Подумал ли ты хоть на секунду, что было бы, умри я сегодня? Мой отец — Тёмный Лорд, последний прямой потомок рода Мраксов — не стал бы искать справедливости. Он стёр бы тебя в пыль, несмотря на то что ты стал частью рода Слизерина. А твой фамильный замок в Ильверморни исчез бы с лица земли, не оставив даже воспоминаний. И весь мир увидел бы в этом акте лишь подтверждение того, что он чудовище. Злодей. Именно этого Дамблдор добивается с тех пор, как учился мой отец — выковать из него удобного демона, на которого можно указать пальцем. Ты стал бы спичкой, поднесённой к пороховой бочке.

Эбигейл закашлялся. В его взгляде мелькнуло понимание — и тут же было задавлено страхом.

— И знаешь, что самое ироничное? — продолжила я, и в ментальном голосе появилась холодная насмешка. — Дамблдор просчитал и твой провал. Он бы и эту возможность учёл. Твою смерть он тоже использовал бы.

Я чуть прищурилась.

— Он бы объявил миру, что я — Аскания Реддл, потомок Слизерина — жестоко расправилась с иностранным студентом, посмевшим прикоснуться к «древним тайнам Хогвартса». Он усилил бы ненависть к моему роду, выставив меня кровожадной наследницей тёмного основателя. Ты был расходным материалом в обеих концовках его уравнения, Стюарт. Просто инструмент.

Эбигейл дёрнулся. Его левая рука медленно потянулась к внутреннему карману мантии.

Я не остановила его.

Пусть попробует.

— Я... просто... так... не... умру... — его голос распадался на обрывки, и мне пришлось считывать слова по губам. — В аду... готов... мой котёл... и твой... заберу... тебя... с собой...

Последние слова он прошипел с остатком всей возможной ярости.

Его пальцы сомкнулись на том самом пере — коротком, с обсидиановым навершием.

Я рванулась вперёд.

Но тело, истощённое болью, ритуалом и потерей слуха, отреагировало на долю секунды медленнее.

Этого оказалось достаточно.

— Adhibere! — выкрикнул он.

Боль была знакомой — та же ломка костей, тот же разрыв плоти. И сквозь нарастающую агонию, пока мир сжимался до птичьего зрения и инстинктов, я увидела его лицо. Искажённое не болью, а ликующим, сумасшедшим торжеством. Он последним в дыхание сжал перо в кулаке и, с хриплым криком, сломал его пополам.

Щелчок, похожий на ломающуюся спичку, отозвался во мне громом. Я почувствовала, как нечто — магическая нить, связывавшая эту форму с моей человеческой сутью, — оборвалось.

И тогда, в вихре боли и отчаяния, когда сознание уже готово было погрузиться в пустоту, я увидела свет. Он был таким тёплым, что в памяти сами собой всплыли образы: бабушка Айрин, поющая колыбельную; редкие мгновения с Кларой, когда она относилась ко мне как к ребёнку; похвала доктора Уильяма за мои успехи.

Я вспомнила свои старания в каждом кружке магловской школы, письмо из Хогвартса, первый поход в Косой переулок. Чудеса магии, которые я жадно впитывала, посиделки с подружками — всё это вдруг обрело в памяти почти сакральный смысл. Проделки с Мародёрами... чувства Сириуса, которым я лишь недавно ответила взаимностью.

Мой путь — от маглорожденной до наследницы Слизерина. Семья, о которой я мечтала, и которую в итоге обрела. То, как я заставила отца вернуть себе человечность, его неловкая, но настоящая забота. То, как мать вернулась в своё тело, и я впервые по-настоящему ощутила её тепло.

Я не хотела от этого отказываться.

Я не хочу умирать. Не сейчас, когда всё наконец начало складываться. Разве мои страдания не заслуживают награды? Или я действительно стала настолько подлой и двуличной, что сама Судьба решила забрать меня именно сейчас?