Огонь в Венах.
Дверь захлопнулась, отрезав мир трупов .
Том завел двигатель. Его рука легла мне на колено. Горячая. Тяжелая.
– С возвращением, Айлин.– Он не смотрел на дорогу. Смотрел на меня. – Эта тварь... прикасался к тебе?
– Нет, Том. – Слово вырвалось хрипло. – Вообще не трогал. Только... словами.
– Я скучал. – Это было не признание. Это был приговор. Он рванул меня к себе через разделяющее нас пространство. Грудь к груди. Дыхание сперло. Его губы нашли мои – не прося, а беря. Жестко. Голодно. Язык ворвался в рот, властный, требовательный, с привкусом виски и дыма. Это был не поцелуй. Это была метка. Захват. Возвращение утраченной территории. Адреналин, страх, дикое облегчение – все смешалось в единый вихрь. Я ответила так же яростно, впиваясь пальцами в его куртку.
Машина рванула с места. Я не помнила дорогу. Помнила только его руки на руле, его вкус во рту и темноту, накрывшую меня как волна, когда силы окончательно оставили меня.
Я открыла глаза – знакомый потолок спальни Тома. Роскошный, высокий. На часах – восемь вечера. *Боже, я проспала сутки?* На тумбочке лежала записка:
> Не хотел будить. Чистые вещи – в нашем шкафу.
> Как спалось на нашей кровати? Спускайся вниз.
> *Т.К.*
"Нашей". Слово обожгло. Я потянулась, и улыбка сама растеклась по лицу. Идиотская, счастливая.
Я встала с кровати и ахнула. У окна, ловя последние лучи заката, стоял огромный букет белых роз. Я подбежала, уткнулась лицом в прохладные лепестки.
Душ – почти ритуальный. Смыть остатки страха, пыль подвала, запах чужих стен. Я надела черное платье, подчеркивающее линии моей фигуры, уложила волосы в небрежную волну, подвела глаза – легкий намек на дымку.
Глубокий вдох. Лестница вниз казалась бесконечной. Кухня... и холодный ужас сковал кровь.
Пустота. Ни прислуги, ни света. Только тусклые светильники.
И он.
Том сидел на столешнице, спиной к входу. Широкие черные джинсы, черный свитер с глубоким вырезом – на голое тело. Бандана сдвинута на лоб.
Он услышал шаги. Резко вскинул голову.
Я подошла, как на эшафот. Каблуки гулко стучали по мрамору.
– Привет, красавица. – Голос был бархатным. – Шикарно выглядишь. Прямо... съедобно.Он соскользнул со стола. – Прокатимся? Ресторан.
– Хорошо – выдохнула я.
– Отлично!– Он сделал шаг.– Но для начала...
Его руки подхватили меня за талию, посадив на холодную столешницу. Он раздвинул мои колени, встал между ними. Весь его вес, его запах – доминирование. Губы прижались к шее – жаркие, влажные поцелуи, перемежающиеся нежными укусами. Я вскрикнула, запрокинув голову. Потом его рот снова нашел мои губы. Язык – навязчивый, сладкий яд. Его рука скользнула под подол платья. Пальцы нашли тонкое кружево трусиков. Я впилась ногтями в его плечи. Он водил круги через ткань, наращивая давление, темп. Потом – резкий рывок в сторону. Кружево впилось в кожу. Пальцы коснулись голой кожи, нежно, почти исследуя. Потом – снова круги, но уже влажные . Я стонала, теряя опору. Волна экстаза накрыла с головой, выгибая спину в немом крике. Он прижал губы к моим, заглушая мой стон своим поцелуем, пока я дрожала в конвульсиях наслаждения.
– Это было хорошо, детка?– прошептал он в губы, его дыхание горячее.
– Да...– еле выдавила я.
Он укусил мочку уха. – Я скучал по тебе.
– Я тоже, Том... – признание вырвалось само.
Он аккуратно достал руку, взял салфетку со стола, аккуратно вытер меня. Лицо его было сосредоточенным, почти нежным в этом жесте. Потом схватил мою руку.
– Поехали ужинать.– И повел к выходу. Дворецкие распахнули ворота. «Мерседес» рванул в ночной Токио, поглощая огни неонового океана.
– Сегодня особенный день, Айлин. – сказал Том, ловко лавируя в потоке.
– Какой же?– спросила я, все еще под впечатлением от кухни.
Он бросил на меня быстрый взгляд, уголок губ дрогнул. – День искренности, малышка. Ты можешь задать мне любые четыре вопроса. Любые. И я отвечу честно.—Он сделал паузу. – Но взамен... я задам четыре тебе.
– А-а... Хорошо. – Сердце заколотилось.
Он рассмеялся коротко.
Ресторан "Оникс":
Машина остановилась у здания, похожего на черный алмаз. Гладкий обсидиан, подсвеченный снизу. Том обошел капот, открыл мне дверь. Его рука легла на мою поясницу – властно, интимно, пальцы впились чуть выше копчика.
Свечи в хрустальных подсвечниках – единственные островки света. Со сцены лился томный джаз – саксофон стонал о потерянной любви. Воздух пахл трюфелями, дорогим вином и тайной. Нас провели в отдельный закуток – темно-красные кожаные кресла, стол у огромного панорамного окна с видом на мерцающий город.
Официант принял заказ. Том – стейк "Блэк Ангус", картофель трюфельный. Я – тартар из тунца и вино.
Он не сводил с меня глаз. Его взгляд был физическим прикосновением. Раздевал. Изучал. Напоминал, кому я принадлежу.
– Знаешь, – начал он тихо, играя ножом. – Когда тебя похитили...Он посмотрел в окно, его челюсть напряглась. – Я не просто злился. Я... горел. Изнутри. Мысли о том, где ты, что с тобой...Он резко перевел взгляд на меня.– Это была не ярость, Айлин. Это был страх. Я боялся опоздать.
Он выдохнул. – Никогда не чувствовал такого. Никогда.
Тишина повисла между нами.
– Ладно.– Голос снова стал командным, но с новой ноткой. – Игра началась. Задавай первый вопрос, малышка.Он откинулся в кресле.
Мои пальцы нервно теребят салфетку—Что с твоими родителями, Том? Кто они... были?
Его лицо каменеет, взгляд становится ледяным, но он держит его на ней
—Отец... Мелкий бандит. Ублюдок ревновал мать ко всему, что дышит. Однажды... в пьяной ярости... зарезал ее кухонным ножом. Потом повесился в гараже. Нам с Биллом было одиннадцать. Вот тогда... что-то сломалось. В Билле – навсегда. Во мне началась месть и и ненависть ко всему миру.
Он посмотрел на нее. – Довольна ответом?
Я молча киваю.
Том перехватывает инициативу, его нога нежно касается моей ноги под столом
—Твоя очередь, солнышко. Мать? Что с ней?
— Отец... мало говорил о ней. Сказал, разбилась в автокатастрофе, когда мне было пять. Помню... только запах ее духов. Лаванду.
Том кивает, его взгляд смягчается.
Я собираюсь с духом.
—Смерть брата Ватанабэ... Что произошло? Зачем ты его убил?
Ххолодная улыбка тронула его губы.
Такаши? Мелкий, наглый щенок. Полез не в свое дело. Попытался отжать у меня важный груз. Я его предупредил, но он не послушал и пустил пулю в лоб на набережной, чтобы все видели. Урок для других щенков. – Его глаза стали бездонными. – Это был бизнес, Айлин. Не месть. Просто бизнес.
Том палецем медленно водит по краю моего бокала, его голос низкий, интимный
—Много ли... парней было у моей малышки?
—Один. Это были серьезные отношения длинной два года, когда я училась в университете.Кончилось... плохо. Он хотел семью. Я... не знала, чего хочу. — Я посмотрела ему в глаза. – Пока не встретила тебя.
Взгляд Тома вспыхнул, пальцы сжали бокал.
—Как ты... в юном возрасте... построил все это? Как обошел стариков?
—Злость, Айлин. Чистая, как лезвие. И голод. Я шел по головам. Не колеблясь. Старики... они медленные. Жадные. Глупые. Я находил их слабости. Подставлял друг под друга. Подкупал, шантажировал... или просто убирал. Быстро. Жестко. Без шума. – Он отрезал кусок стейка, кроваво-красный внутри. – Они думали я щенок, но ошиблись. Я был волком.
Том откладывает нож и вилку.
—Что... ты чувствуешь ко мне, Айлин?
—Я... боюсь тебя. Иногда. Сильно. Но... когда тебя нет – мне холодно. Пусто. Когда ты рядом даже когда злишься... я чувствую... жизнь. Острую. На грани. И... что-то еще. Больше, чем страх. Гораздо больше. Я не знаю, как это назвать. Но это... настоящее.
Том замер. Что-то неуловимое промелькнуло в его карих глазах. Он кивнул, почти невесомо.
—О чем ты жалеешь больше всего в жизни?
—Что не задавала вопросов отцу. Пока была возможность. О маме , о нем самом... Теперь не спросишь.
Том протянул руку через стол, накрыл мою ладонь своей. Грубые пальцы сжали нежные на мгновение.
—Кто я для тебя, Том? На самом деле? Не собственность. Не игрушка. Кто?
Том смотрит на наши соединенные руки, потом поднимает взгляд. В его глазах – буря. Нежность? Боль? Неизвестность?
— Ты опасная штука, которая ожет поранить. Но... я знаю, как тебя держать. Ты... моя привычка. Самая дорогая. И самая опасная.
Дорога Домой.
Он вел машину сосредоточенно. Я чувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Как сжатую пружину.
***
Как только дверь особняка захлопнулась за нами, он развернулся. В его глазах был тот же хищный огонь, что и на кухне, но теперь без границ.
Он схватил меня и перекинул через плечо. Я вскрикнула от неожиданности. Он нес меня по мраморным лестницам, не обращая внимания на мой протестующий смех. В ванную. В огромную душевую кабину из черного камня.
Не ставя меня на ноги, он включил воду. Кипяток хлынул мощными струями. Пар мгновенно заполнил пространство. Одним резким движением он сорвал с меня платье. Ткань порвалась с характерным звуком. Белье последовало за ним. Я стояла перед ним обнаженная, под обжигающими струями, дрожа от контраста кипятка и холодного камня стен.
Он сбросил свитер, джинсы. Его тело – рельеф мышц, шрамы – боевые трофеи – предстало передо мной во влажном пару. Его руки грубо скользнули по моим бокам, вниз, раздвинули бедра.
– Том...– прошептала я, но его рот захватил мой, глуша протест. Его руки подняли меня, прижали спиной к стене. Я обвила ногами его талию. Он вошел в меня одним мощным, резким толчком. Я вскрикнула в его рот. Боль? Удовольствие? Все смешалось.
Он двигался жестко, глубоко, задавая безжалостный ритм. Кипяток лился на нас, смешиваясь с потом. Пар застилал глаза. Его губы покусывали мою шею, плечо. Стоны вырывались из моей груди, заглушаемые шумом воды и его тяжелым дыханием. Стена была ледяной в спину, его тело – пылающей печью спереди. Он смотрел мне в глаза, его взгляд дикий, одержимый.
Он издал низкий стон, похожий на рык, и ускорился. Мир распался на ощущения: обжигающая вода, ледяной камень, его тело внутри меня, его руки, держащие как тиски, его взгляд, прожигающий душу. Волна накрыла меня с головой, белая, ослепляющая. Он последовал за мной через мгновение, с глухим криком, впиваясь пальцами в мои бедра, вдавливая меня в стену.
Он опустил меня на скользкий пол. Держал, пока дрожь не прошла. Вода лилась на нас, смывая все – слова, страх, воспоминания подвала. Оставив только сырость, пар и неоспоримую, жгучую реальность – мы были вместе. В огне. В воде. В его мире. Без права на отступление. Его губы коснулись моего лба.