53 глава «Сама виновата»
Казань Квартира Вахита Зималетдинова
1990 год
Катя ещё спала.
Сквозь тонкие занавески на выцветшем карнизе пробивался бледный, ранний свет. Он мягко растекался по комнате, заливая стены.
Маша молча поднялась. Сердце било неспокойно, внутри всё сжималось, будто предчувствие чего-то неотвратимого нависло, как туча. Она быстро собрала свои немногочисленные вещи — всё, что было при ней.
Не хотела будить Катю. Знала: та бы встала, проводила, и, как всегда, не отпустила бы с пустым желудком. Маша ушла. Ушла очень тихо.
Она шла быстро, почти бегом — по знакомым улицам, дворники лениво шевелят метлой. Вонь из мусоропровода, старые подъезды.
Казань. Суровая, огрубевшая, равнодушная.
Она почти летела — к нему. К дому, где всё должно было быть спокойно. Где должен был быть Валера.
Открыла дверь. Ключ дрогнул в замке.
Шагнула внутрь — и сразу почувствовала: в воздухе что-то не то. Что-то чужое.
Её взгляд скользнул по полу. Женская обувь. Красные туфли. Такие она бы в жизни не надела.
Ещё шаг. Глухое биение в висках. Одна дверь. Только одна. Спальня.
Маша подошла. Рука дрожала. Она будто заранее знала. Душа сжалась в комок, как перед гибелью.
Открыла.
Туркин не был один.
На его груди, полунакрытая простынёй, лежала та самая девушка — та, что была рядом с ним ещё в самом начале. Тогда, когда Маша только появилась в его жизни.
Словно изнутри что-то хрустнуло.
Маша стояла, не в силах пошевелиться. Кровь отхлынула от лица, колени задрожали. Мир начал рассыпаться на тысячи осколков.
Она медленно опустилась на пол, прижавшись к холодной стене. Слёзы — горячие, едкие — покатились по щекам. Руки вспотели. Сердце билось глухо, как будто кто-то изнутри стучал кулаками.
Маша закрыла рот рукой, пытаясь не выдать себя. Но всё было тщетно.
Турбо проснулся.
Его глаза метнулись по комнате. Он увидел не ту, что была рядом, а ту, что стояла в дверях. Маша.
Он дёрнулся. Отодвинулся от чужого тела.
Схватил штаны. Вышел.
Маша поднялась и, не глядя, выбежала. Прочь. Из квартиры. Из его жизни.
- Маш! Постой! Ты всё не так поняла!.. – голос, запоздалый и пустой, разбивался о бетон лестницы.
Но она уже не слышала. Или не хотела слышать.
В подъезде воздух казался душным, тяжёлым. На нижних этажах её качало. Она едва держалась на ногах. В глазах — туман, в голове — звенящая пустота. Как она добралась — не помнила.
Дверь родной квартиры. Тот самый замок.
Стук.
И — падение.
Наташа открыла.
Перед ней — сломанная, осунувшаяся Маша. Лицо мокрое, пальцы сжаты в кулаки. Тихий всхлип — словно дыхание умирающей птицы.
Наташа не задала вопросов. Просто помогла зайти.
В коридоре Маша опустилась на пол, обхватив себя руками.
Она дрожала. Пыталась дышать. Понять. Переварить. Осознать. Но всё было как в кошмаре, где нет выхода, только боль.
- Маш... Что случилось? – Наташа села рядом, убирая волосы с её побледневшего лица.
Но Маша не ответила. Только качалась вперёд-назад, словно отталкивая мир.
Наташа вскочила — побежала за водой.
В этот момент открылась дверь.
На пороге — Марат. Сумки в руках. Хлеб, гречка, сахар.
Он увидел сестру. Остановился. Ни тени сочувствия. Только ледяной взгляд.
- Чё случилось? – спросил он у Наташи.
- Лучше помоги мне, а не стой! – крикнула та.
Марат молча поставил пакеты, встал над Машей, скрестив руки.
- Что, Турбо бросил? – Маша захлёбывалась в слезах.
- Ну, Наташ, ты как хочешь, а я — нет. Я ей помогать не собираюсь. – у Наташ чуть газа не выпали, от услышанного.
- Не смотри так. Она нас променяла на него. Пусть теперь помучается. Сама виновата.
Эти слова — как клин. Вбились.
Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата.
Маша зажала уши.
Сжала волосы в кулаках.
Кричать не было сил. Плакать — тоже.
Хотелось исчезнуть.
Раствориться. Умереть. Чтобы кто-то — любой — просто пришёл и задушил её.
- Наташ, ты не помнишь, что я говорил? – голос Марата был холодным, как зимняя вода.
Девушка отпрянула от Маши.
- Что она нас променяла на Валеру, – тихо, будто извиняясь, сказала Наташа. — Но...
- Никаких "но", – оборвал Марат. – Или я, или она.
Наташа опустила глаза.
А Маша, обессиленная, смотрела в одну точку.
Брат. Пусть и не прям уж и родной, но родной по жизни. И он сказал это.
Он сделал выбор.
Не в её пользу.
И в этот момент, в сыром, пахнущем едой коридоре, с желтой лампочкой под потолком и пятнами ржавчины на обоях, Маша вдруг поняла — больше никто не придёт.
Никто.