Несчастье || Турбо

Казань Колония
1990 год

У Вовы под глазом темнел синий кровоподтёк. Глубокий, как яма.

- Кто это тебя?.. – Маша с трудом сдерживала слёзы. Голос срывался, будто рвался через комок в горле.

- Поссорился. – Вова усмехнулся уголком губ. – Жив, не переживай.

Сзади в дверях вырос полицейский, как тень.

- Посещение окончено, - сказал он, не глядя на них.

Маша резко встала. Обняла Вову — крепко, по-детски.
Она вышла первой. Перед тем как дверь закрылась, успела обернуться: Вова стоял опустив голову. Брат. Кровь. За решёткой.

Асфальт размяк, воздух дрожал над крышами. Люди ругались, торопились.
Маша шла по этим улицам, будто босиком по стеклу. Влажные глаза щипало не от солнца — от боли.
Плевать, что смотрят. Внутри была пустота. Она хотела, чтобы Вова как можно скорее вышел — ведь когда он был на свободе, было так хорошо, даже тогда, когда они ссорились.

Квартира Маш

Звонок. За дверью — женский голос, с весёлыми интонациями:

- Иду, иду!

Наташа открыла. Сначала — привычная, дежурная улыбка. Потом — резкий провал в лице. Она увидела Машу.
На ней было светлое хлопковое платье — немного обтягивающее. Из-под него округлился живот. Он рос, как ни в чём не бывало. Как будто в мире ещё есть что-то, за что стоит держаться.

- Привет, – сказала Маша.

Наташа промолчала, кивнула и отошла. Маша вошла.

- Марат дома?

- Нет. Но должен прийти.

Кухня. Запах гречки и жареного лука. Ужасно привычный. На столе — тряпка, белый хлеб в бумажном пакете, баночка с маринованными огурцами.
Маша села. Всё было стерильно чисто, словно Наташа мыла это с проклятием.

- Ты ещё работаешь? Или уже в декрете?

- Пока работаю. Хотела бы раньше, но... – Наташа пожала плечами. - Жить же как-то надо.

- Я просто давно тебя не видела.

- Наверное, потому что не хотела видеть. — Тихо. Ровно. Без злобы. Как приговор.
- Меня просто перевили в другое крыло больницы, вот и всё.

Маша не ответила. Дверь хлопнула. Послышались шаги.

- Наташ, я пришёл! – раздался мужской голос.

На кухню вошёл Марат. Увидел Машу. Остолбенел.

- А ты чего здесь делаешь? – голос жёсткий, с презрением. – Ты же теперь с Турбо? Или я путаю?

- Я пришла поговорить. Пожалуйста, послушай меня.

- Слушай, уйди. Мне нечего с тобой обсуждать. Ты предала семью. Ради какого-то...

- Семью, которую я знаю меньше, чем полгода!

- А его ты знаешь дольше? – Марат резко двинулся к ней. – Ты что вообще несёшь? Он тебе что, спаситель?

Маша прикусила губу. Он не дал ей заговорить.

- Я слышал, что говорил Вова. Но мне плевать. Ты всё сделала сама.
Уходи. Мне наплевать на твои чувства, Маш. А Наташе — нельзя волноваться.

Она повернулась к Наташе. В глазах — мольба, детская. "Скажи хоть слово", — будто умоляли глаза. Но Наташа отвернулась. Встала. Пошла за тряпкой. Молча. Как будто Маши не было.
Марат указал на дверь.

- Пошла вон.

Маша встала. Шла к выходу, как в тумане. Руки тряслись. Дверь. Ручка.
И тогда она выкрикнула:

- Спасибо, Марат. Ты разлучаешь меня не только с любимым человеком, но и с родными.

Она захлопнула дверь с таким грохотом, что по стенам прошёлся звон.

На улице всё так же было жарко. Но внутри — холод.
Слёзы лились по щекам. Она вытирала их ладонями, растирала. В киоске купила пачку сигарет. На последние деньги. Вдох. Обжигающий. Но от него — легче. Хоть на секунду.
Выдохнула — прямо в небо. Выкинула окурок. Раздавила ботинком.

Грязные ступеньки. Пыльные перила. Дверь открылась — Валера. Сонный, помятый.
На нём — майка, пахла табаком. Он почесал затылок.

- Ну что? Как там Адидас?

Маша сняла сандалии. Подняла глаза:

- С Вовой всё нормально. А вот с Маратом — хуже некуда.

- Что, выгнал?

- Да. Сказал, что я предала семью. Сказал, чтобы я ушла. И Наташа... она даже слова не сказала. Даже не посмотрела.

Валера молча пошёл на кухню. Включил чайник.
Она подошла. Села.

- Завтра пойду к отцу, – тихо. – Надо с ним говорить. Пока не поздно.

Он кивнул. Долго. Медленно.
Закипел чайник.