Ласковый голос и сжатый кулак
Часть 5. Ласковый голос и сжатый кулак
После больницы Чанбин приходил в пекарню с перевязанной рукой. Он по-прежнему молчал больше, чем говорил, но уже не прятал взгляда, когда Сынмин улыбался ему. Они разговаривали тихо, словно боялись спугнуть что-то хрупкое и новое между ними. То, чего ни один из них раньше не чувствовал.
— Тебе больно? — спросил Сынмин однажды, когда Чанбин вздрогнул, беря чашку.
— Уже нет, — ответил он, но Сынмин всё равно подошёл ближе, протянул руки и аккуратно поправил повязку на его запястье.
— Ты всё время сжимаешь кулак. Даже когда сидишь спокойно.
— Привычка, — буркнул Чанбин. — Или защита.
— А хочешь… попробовать не защищаться?
Чанбин посмотрел на него, в глазах вспыхнуло что-то тёмное, упрямое. Он будто хотел сказать "нет", но в последний момент передумал. Опустил глаза. Его рука дрогнула… и расслабилась.
Сынмин просто взял её в свою. Мягко. Без давления. Тепло.
Чанбин не отдёрнул руку.
---
Слухи поползли быстро. Кто-то из клиентов начал шептаться. «Этот Сынмин слишком уж добрый, да? Даже к таким, как Чанбин». Кто-то говорил, что они «странно смотрят друг на друга». А кто-то — что «богатым всегда всё прощают».
Однажды, когда Сынмин вышел выносить мусор, его окликнули.
— Ты думаешь, он правда изменится? — сказал голос позади.
Это был один из местных студентов, кто раньше пытался ухаживать за Сынмином, но получил вежливый отказ.
— Чанбин? Он никогда не станет нормальным. Он из семьи, где доброту считают слабостью. Тебе только больно будет.
Сынмин не ответил. Он просто улыбнулся и ушёл. Но вечером, когда закрыл пекарню, сел на табурет возле витрины и смотрел в темноту — в груди у него уже жили сомнения.
"А что, если он и правда когда-нибудь уйдёт? Если я для него — просто временный свет?"
---
На следующий день Сынмин решил не показывать своих мыслей. Всё шло как обычно. Хлеб, булочки, добрые слова. Но когда пришёл Чанбин, он почувствовал — что-то не так.
— Ты… хорошо выглядишь, — сказал Чанбин, присаживаясь.
— Спасибо, — улыбнулся Сынмин, но взгляд у него был не такой живой.
— Что случилось?
— Ничего. Просто устал.
— Ты врёшь, — резко сказал Чанбин. — Ты никогда не уставал, по крайней мере — не так.
Сынмин посмотрел на него. В его глазах на мгновение мелькнуло то, чего Чанбин не видел раньше. Тонкая, упрятанная глубоко грусть.
— Люди говорят, что ты никогда не изменишься, — тихо сказал он. — Что я просто глупый. Что ты — холодный. Что я зря…
— Слушай, — перебил Чанбин. — Хочешь, я тебе кое-что покажу?
Сынмин кивнул. И Чанбин вытащил из кармана складную бумажку. Мятая, старая, со следами сгиба. Он аккуратно развернул её.
Это был детский рисунок. Корявый, но яркий: на нём был изображён мальчик с боксерскими перчатками и солнце над головой. В углу стояло: "Чанбин. Сильный. Добрый. Не как папа."
— Я нарисовал это в восемь лет, — сказал Чанбин. — Тогда ещё верил, что могу быть кем-то другим. А потом мне объяснили, что «добрый» — это слабый. Я забыл про это. До тебя.
Сынмин молчал. Он медленно взял рисунок, посмотрел на него, а потом на Чанбина.
— Тогда, может, пора снова вспомнить.
И в этот момент Чанбин вдруг встал, подошёл к нему, взял за руку и крепко сжал пальцы.
— Я не идеальный. И, может, всё ещё злой. Но… я не хочу больше терять тебя. Даже если не знаю, как это — быть хорошим.
Сынмин засмеялся сквозь слёзы.
— Тогда просто будь собой. Этого достаточно.
И Чанбин впервые за всё время улыбнулся. Настояще. Неловко, но светло.
---
Продолжение следует…