Ступени над Бездной

На следующий день Ши Хао решил обсудить дела с королевой лис, и Хэ Ли, вместо того чтобы искать кого-то для беседы, отправился бродить один по городу. Он хотел обдумать волю Жуань Юаня и как ему дальше поступать, однако в голове его вертелись только печальные строки старых стихов: о тех, кто уходит в дальний путь, и о тех, кого не дождались.

Он остановился у маленькой площади, где собирался народ. Под навесом в таверне устроили театр, и пьеса должна была вскоре начаться. Хэ Ли, не раздумывая, устроился за самым дальним столом и заказал себе чаю.

— Как приятно, что ты решил посетить моё представление! — раздался вдруг знакомый голос с лёгкой ноткой насмешки.

Хэ Ли вздрогнул. Рядом, будто возникнув из воздуха, стоял Фэндао-цзюнь в облике хитрого дядюшки-енота. Его волосы были гладко зачесаны назад, а в руках был веер. Полосатая мантия и круглые мохнатые уши делали его образ комичным, несмотря на красивое белое лицо молодого господина.

— Господин, Рассекающий Ветер, — Хэ Ли вежливо склонил голову. Их последняя встреча оставила горький привкус, и теперь ему хотелось загладить то, что было сказано в пылу.

Произносить вымышленный титул Деда Сюя из детства Хай Минъюэ сделалось Хэ Ли болезненным, но ещё больнее ему было от осознания того, что Дед Сюй был лишь одним из воплощений Фэндао-цзюня.

— Не ожидал меня увидеть? С твоего позволения, присяду, — енот усмехнулся и, не дожидаясь приглашения, уселся рядом. Его веер раскрылся с треском, и мягкий ветерок коснулся лица Хэ Ли.

— Это твоя пьеса? — спросил Хэ Ли после короткой паузы, кивая на сцену.

— Моя, — с удовлетворением ответил Фэндао-цзюнь. — И написал сам, и поставил сам.

— Как она называется?

— Персиковый сад Императора.

Название пьесы ударило Хэ Ли в грудь, как внезапный порыв ветра. Он замер, всматриваясь в резные узоры на фанерных колоннах сцены. Именно так называлась книга, которую Хай Минъюэ зачитал до дыр и в которой спрятал фрагмент своих воспоминаний. Его догадка окончательно подтвердилась — Фэндао-цзюнь сам признался, что написал этот роман.

— Это весьма неожиданно.

— Отнюдь, — енот слегка прищурился, обмахиваясь веером. — Эта пьеса давно уже гуляет по здешним краям. С появлением государства Ши история Императора и Сяо-эр возродилась из пыльных архивов. Сначала её играли во дворце самого Ши Хао, по старой книге. Потом он приехал к лисьей королеве и привёз своих артистов. Я слушал, морщился от их нескладных реплик, а потом подумал: раз уж история моя, пусть звучит так, чтобы и слух ласкало, и сердце рвалось.

Хэ Ли задумался. Если Ши Хао не умеет читать, то как он научил читать своих подданных? Из них только один Гугу говорил на общем языке, и так ужасно, что вряд ли он знал больше десяти иероглифов.

Только если Ши Хао не заставил актеров выучить пьесу с его слов...

"Не может быть, чтобы Ши Хао знал Персиковый Сад Императора наизусть!"

— Ты переписал пьесу в точности по книге? — осторожно уточнил Хэ Ли через какое-то время, когда остыл.

Фэндао-цзюнь рассмеялся:

— Надеешься, что я изменил конец? Нет. Эта история остаётся трагедией. Всё как было тогда, сотни лет назад, в Стране Сяо.

Хэ Ли не успел ответить. За сценой ударили барабаны, а затем засвители флейты. Персиковый сад Императора открылся сценой сражения.

Голос рассказчика оглушил притихший обеденный зал.

Под золотыми крышами дворца царили тишина и страх. В лабиринте бесконечных павильонов жила Сяо‑эр — пленённая в войне бывшая куртизанка, без имени и родины. Дни её тянулись в унижениях и тяжком труде, а ночами, когда гасли фонари, она пробиралась в персиковый сад Императора. Там, под серебряным светом луны, она забывала обо всём и танцевала изящнее любой наложницы, как в юности, когда ветер уносил её смех к вершинам гор. Она знала: если поймают — её казнят. Но ей уже нечего было терять, и она танцевала, пока не настанет её судный час.

Однажды в ту же ночь в сад вошёл сам Император. Он искал тишины, устав от лицемерия министров и скучных речей наложниц. Замирая в тени, он смотрел на Сяо‑эр, словно зачарованный. Она заметила его и рухнула на колени, содрогаясь.

Хэ Ли тоже вздрогнул, услышав знакомые слова, от которых сердце Хай Минъюэ всегда замирало:

— Подними глаза, — сказал Император.

— Я жалкая рабыня, как смею я глядеть на Ваше Величество? Вы словно солнце на небе, я ослепну, если только подниму на вас свои рабские глаза.

— Это приказ Императора. Посмотри на меня.

Император отпустил её той ночью, но вернулся на следующую. И на следующую за той. Танец стал для него единственным желанным отдыхом. Он забывал наложниц и императрицу, словно их не существовало, а была лишь одна Сяо‑эр. Он осыпал её дарами и вопреки недовольству знати сделал своей любимой наложницей. Они ездили вместе на охоту, смеялись в лодке посреди пруда, обменивались стихами. Белые одежды рабыни сменились золотыми.

Но за резными ширмами собирался мрак.

Тогда на сцену вышла Императрица — гордая, властная, привыкшая быть центром мира. Она смотрела на происходящее с холодным изумлением. Хэ Ли сочувствовал ей в книге, но, увидев актрису, заледенел: персиковая ветвь в высокой причёске и мерцающие ледяной синевой глаза пронзили его. Он не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться всё то время, пока Императрица была на сцене.

Когда‑то она была равной Императору, теперь же — была забыта и отодвинута рабыней. Женщина, рождённая быть матерью нации, оказалась брошенной, как безымянная наложница.

В следующей сцене Императрица высказала Императору своё негодование. Он, не вынеся упрёков, сорвал с её причёски шпильку из персиковой ветви, швырнул на каменные плиты и ушёл. Императрица осталась одна, глядя в пустоту.

В тот момент актриса посмотрела прямо на Хэ Ли ледяными глазами Мэй Шэн, и тот все осознал, едва соображая — если Сяо-эр была когда-то воплощением его души, а Император был Ши Хао, то Императрица - это воплощение хаоса на Земле, каким была Чэнь Лань и Госпожа Янь.

С той ночи Императрица часто пила вино и плакала перед генералом Чэном, своим двоюродным братом и командиром дворцовой гвардии.

— Помоги вернуть его... или убей, — шептала она, дрожа.

— Лучше прикажите отсечь мне голову, сестра. Я не пойду на предательство, — умолял генерал.

Но ядовитое семя уже прорастало в душе отвергнутой женщины.

Во дворце начался мрак. Императрица подбрасывала лживые доносы, разжигала страхи советников, подкупала евнухов, вносила смуту в войска. Она рассылала тайные письма, в которых имя Императора упоминалось в мрачных слухах, а Сяо‑эр стали называть чужеземной ведьмой, заколдовавшей Его Величество по приказу вражеского государства. Вскоре войска подняли восстание, и генерал Чэн, даже не желая того, оказался втянут в заговор, и, разрываясь между долгом и страхом, понял, что отступать некуда.

Наступило последнее утро династии, когда дворец охватили пожар и крики, и армия прорвалась к Залу Нефритового Дракона. Император и Сяо-эр упали рядом, как два цветка, сорванные ветром.

"Я хочу быть волшебной птицей фэнхуан, алым фениксом, танцующим с драконом в райском персиковом саду" — прозвучали последние слова Сяо-эр перед смертью, и сердце Хэ Ли сжалось от боли.

Генерал Чэн вышел в сад. Осознав, что сотворил, он опустился на колени, провёл окровавленными руками по лицу и сорвал с пояса меч.

— Прости меня, сестра... прости, государь... — сказал он и вонзил клинок себе в горло.

В последней сцене Императрица стояла на зелёном холме над Восточным морем. Ветер трепал её рукава, а в глазах блестели осколки льда. Произнеся последний монолог, которого Хэ Ли не расслышал за шумом в ушах, она шагнула в пучину. Волны сомкнулись над ней, поглощая последнюю жертву дворцовой трагедии.

"Почему это так похоже на историю Чэнь Тая и Чэнь Лань?" — рассеянно подумал Хэ Ли, разминая виски. Зал взорвался восторженными похвалами и бурными комментариями зрителей.

— Это великолепно, — произнес Фэндао-цзюнь рядом, вскочив с места и громко захлопав самому себе. — Браво автору этой пьесы! Браво! Ах, сколько раз я проживал эту трагедию и каждый раз я плачу!

Хэ Ли захотелось выпить чего-то покрепче чая, но он до сих пор чувствовал вину за нарушение клятвы не пить алкоголя, и не хотел больше позориться и засыпать под деревом как пьяница.

Внезапно Хэ Ли пробрал холод, как только ледяные глаза Императрицы возникли в его памяти. Он резко поднялся и прошептал Фэндао-цзюню:

— Познакомь меня с актрисой. С той, что играла Императрицу.

— Зачем это тебе? — Фэндао-цзюнь оторопел, но в голосе его уже сквозило подозрение.

— Я видел эти ледяные глаза у Богини Хаоса. Она может быть одной из её адептов или воплощений на Земле!

Лицо Фэндао-цзюня было неподвижно пару мгновений, а затем его словно затянуло тучей. Он не стал ничего объяснять, лишь коротко кивнул и повёл Хэ Ли к узкой лестнице, ведущей на второй этаж таверны. В коридоре он остановился.

— Там, за этой дверью, — произнёс он, отступая в сторону.

Хэ Ли, почувствовав прилив героизма, распахнул двери настеж.

В комнату ворвался сквозняк, взметнув в воздух лёгкие ткани, и на всю таверну раздался визг.

Там оказались несколько полуобнаженных женщин, которые переодевались. Одна в ужасе прикрывала грудь рукавом, в другая бросила в дверной проем расшитый платок. Хэ Ли успел разглядеть актрису, которая играла Императрицу и пересекся с ней взглядом, однако увидел только чёрные глаза, полные испуга и стыда.

— Ах... — не успел вымолвить Хэ Ли, осознав ситуацию, в которую попал.

Фэндао-цзюнь вдруг налетел на него сверху, ладонями закрыл глаза, развернул и втолкнул обратно в тёмный коридор. В ту же секунду по лестнице загремели быстрые шаги — вооружённые ушастые мужчины, неслись вверх с саблями в руках.

— Кто здесь дебоширит?!

— В окно! — визгливо крикнул Фэндао-цзюнь, очевидно очень восторженный внезапным приключением.

И оба молодых господина, как застуканные за шалостью ученики, прыгнули в распахнутое окно в конце коридора. Они рухнули на крышу, пробежались друг за другом по ней до самого края, а затем сиганули на землю. Фэндао-цзюнь, очевидно, повторял этот трюк не в первый раз и помчался по тёмным переулкам прочь от вооруженных охранников.

Через некоторое время Фэндао-цзюнь остановился на безлюдном пустыре в квартале от театра и упёрся руками в колени, тяжело дыша, хотя ещё миг назад бежал легко, словно листок по ветру. Это насторожило Хэ Ли, ведь даже у него не сбилось дыхание, хотя он явно уступал Фэндао-цзюню по уровню совершенствования. Словно Фэндао-цзюнь и сейчас играл роль обычного енота-оборотня.

Фэндао-цзюнь поднял голову и искренне расхохотался:

— Ха! Давненько я не подглядывал за раздетыми красавицами!

Хэ Ли ошарашенно молчал. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать.

"Он надул меня".

Юноше стало так стыдно и досадно, что он не выдержал и вцепился в свои волосы, не зная, куда себя деть.

— Ты... ты посмеялся надо мной? — сорвалось с его губ. — Зачем ты это сделал, Фэндао-цзюнь?! Я же серьёзно... я видел...

Фэндао-цзюнь выпрямился, откинул прядь волос от лица, а в глазах его заплясали весёлые искорки. Он подмигнул и, словно оправдываясь, сказал:

— Скажи, разве не было забавно? Ах, какая сцена! Тебе не хватает таких шалостей в жизни, дорогой мой друг!

Хэ Ли только покачал головой, сжимая кулаки, но не нашёлся, что ответить.

Фэндао-цзюнь, заметив, как мрачнеют его глаза, смягчил улыбку. Он подошёл ближе и почти по-отечески положил руку Хэ Ли на плечо:

— Прости, я хотел лишь разрядить атмосферу. Но, поверь мне... будь здесь след хаоса — я бы почувствовал его. Эта молодая труппа — все очень талантливые актеры. Неудивительно, что игра Императрицы задела тебя настолько, что ты увидел в ней настоящий хаос.

Слова прозвучали настолько искренне, что Хэ Ли невольно выдохнул и расслабил пальцы.

Молодые люди двинулись дальше по тёмному переулку, направляясь ко дворцу лисьей королевы. Хэ Ли, собравшись с мыслями, вдруг спросил негромко:

— Это было взаправду? То, что написано в романе? Или ты всё это придумал ради трагедии?

Фэндао-цзюнь криво улыбнулся, не оборачиваясь:

— Именно так всё и было.

Хэ Ли нахмурился, пристально глядя на его спину:

— Ты жил во дворце тогда?

— Да, — откликнулся Фэндао-цзюнь. — Одно из моих воплощений было императорским летописцем. Я записал всё как было, а потом сменил роль и ушел дальше, прихватив с собой рукописи.

— Сменил роль... — медленно повторил Хэ Ли. — Это значит, что твоё воплощение погибло?

Фэндао-цзюнь обернулся и улыбнулся странной, лёгкой улыбкой, которая всегда раздражала и завораживала Хэ Ли в Чжан Минлае:

— Оно просто завершило свою игру в той пьесе. Стало ненужным.

Хэ Ли мрачно прошептал:

— Так же, как и с Дедом Сюем, да?

Фэндао-цзюнь тихо хохотнул, словно наслаждаясь воспоминанием:

— Именно так, мой друг.

Хэ Ли резко остановился:

— Значит его никогда не существовало? Деда Сюя. Это тоже была лишь игра?

Фэндао-цзюнь вдруг резко обернулся, словно в его груди вспыхнуло пламя. В голосе послышалась обида и что-то, похожее на гордость:

— Эй! Дорогой мой друг, да как ты смеешь! Я — не какой-то актёр из дешёвой комедии! Все мои роли — настоящие! Всё, что чувствуют мои герои, я проживаю сильнее, чем они сами. В этом и есть техника Десяти Тысяч Воплощений. Я меняю лица, судьбы, маски... но ни разу не солгал в том, что чувствую!

Он говорил с такой страстью, что даже ветер затих на мгновение. Хэ Ли, поражённый его горячностью, только молча шагнул следом, не зная, что сказать.

— Я не хотел оскорбить, — произнес он спустя какое-то время, виновато поклонившись. Теперь чувства Фэндао-цзюня стали ему понятны, и он даже простил его за то, что тот разбил сердце Хай Минъюэ, когда умер, будучи Дедом Сюем.

Фэндао-цзюнь развернулся, чтобы принять его поклон с улыбкой и жалостью на лице.

— Ай-я, мой дорогой друг! И ты прости меня за то, что я сменил роль! — затем он завел руки за спину и покачался из стороны в сторону, глядя на Хэ Ли исподлобья, как ребенок, приготовившийся манипулировать взрослым. — Однако я же не прошу тебя извиняться за смерть моего лучшего друга... Я плакал раз, когда Жуань Юань был изгнан с Небес. Я плакал два, когда Жуань Юань собрал нас, своих друзей, на прощальный обед, и умер через два дня. Я плакал три, когда Хай Минъюэ покончил с собой. Кто мне возместит мои слезы, раз уж мы начали этот разговор?

Хэ Ли молчал несколько минут, пока Фэндао-цзюнь не вздохнул и не потрепал его по плечу с доброй улыбкой:

— Зачем нужен спектакль, если он не вызывает чувства у зрителя? Плакать или смеяться, все равно это лучше, чем скучать.

Больше они не разговаривали об этом и молча приняли сожаления друг друга.

Хэ Ли внезапно спросил, вспомнив кое-что:

— А Императрица? Она умерла в итоге?

Фэндао-цзюнь усмехнулся.

— Если спрыгнуть со скалы в пучину, то наверно утонешь.

— Получается, она должна была стать богиней смерти, раз покончила с собой?

Фэндао-цзюнь наклонил голову вбок и поднял бровь.

— Хм... это интересная мысль, мой дорогой друг. Но разве Богиня Хаоса подчиняется законам Преисподней?

— Нет, действительно. Так было и в прошлом. В моей прошлой жизни... ещё до Хай Минъюэ. Была девушка, воплощение Мэй Шэн на Земле. Совершив подобное предательство, в порыве отчаяния она обернулась ледяным драконом и бросилась в Бездну, где живёт до сих пор. Может ли быть так, что Императрица теперь живёт на дне Восточного моря?

Фэндао-цзюнь застыл как вкопанный, и его лицо не двигалось несколько мгновений.

— Это очень может быть, мой дорогой друг...

Фэндао-цзюня осенила какая-то мысль, которая выбила его из равновесия, его зрачки дергались, словно он напряжённо о чем-то думал.

— В Восточном море живёт одно дорогое моему сердцу существо, — произнес он, наконец. — Лазурный дракон Востока, кому я когда-то приходился верным другом. Мы не виделись целую вечность с тех пор как он покинул свой храм и построил дворец под водой. О... я никогда не думал о таком повороте сюжета. Если наша старая знакомая стала мертвой наложницей Лазурного дракона, я могу только почувствовать ему...

— Ты думаешь, Императрица осталась с ним? — произнес Хэ Ли, содрогаясь в своих догадках.

Он вспомнил о традиции Страны Сяо сбрасывать с отвесного холма в море самую красивую деву в качестве дара Дракону-Покровителю континента, раз уж его храм был разрушен, а сам он не показывался на суше. Народ Страны Сяо верил, что дракон примет деву во дворец как наложницу и в ответ благословит регион. Такие жертвоприношения делались раз в год, и Хай Минъюэ и Ши Хао даже приходили поглазеть в юности на церемонию.

Фэндао-цзюнь не ответил, но крепко задумался. Он попрощался с Хэ Ли у главных ворот дворца, а сам отправился домой. Дядюшка Енот жил в домике на дереве, покрытом золотой листвой. О том, где именно стояло это дерево, Фэндао-цзюнь умолчал.

Хэ Ли не знал, чем был занят Ши Хао, и не хотел отвлекать его от дел, надеясь отсрочить их встречу ровно настолько, чтобы на Яшмовом Утесе все забыли о том, что он ворвался в комнату к голым актрисам в здравом уме и не выпив ни капли алкоголя. Однако стоило ему ступить на порог гостевого павильона, как слуга оповестил его о том, что Ши Хао просит присоединиться к обеду в его покоях.

"Конечно, ему уже доложили, нечего обманывать себя... Я расскажу ему все как было, но пятно развратника на моей репутации извести будет тяжело", - удручённо подумал Хэ Ли, плетясь к покоям Ши Хао. Ши Хао не был строгим праведником, но и развратником он не был. Ни в юности, ни будучи правителем страны, Ши Хао никогда не находил забавным подглядывать за женщинами или как-то по-иному развлекаться с ними. Внезапно Хэ Ли подумал, что Ши Хао, если когда-нибудь обзаведётся женой, будет ей верен до конца жизни и даже не возьмёт наложниц.

"Я женюсь только на той, кто будет прекраснее яркой луны" — говорил молодой Ши Хао из прошлой жизни, когда его донимали девушки на рынке, где они с Хай Минъюэ продавали персики.

Представив вероятную жену Ши Хао слишком детально, Хэ Ли встряхнул головой и одернул себя: "Даже то, что я его спутник на пути совершенствования, не позволяет мне лезть в его брак! Мне не следует это представлять!"

Разочаровавшись в самом себе, Хэ Ли пришел в покои Ши Хао не в духе и обнаружил, что молодой король уже приступил к трапезе и был не один. Раньше в обеденном зале Ши Хао стояли специальные столы для гостей, но теперь он велел убрать их и поставить круглый стол побольше в центр зала. Он как раз сидел за этим столом и наливал себе вино, а напротив него сидел мужчина, облаченный в одежды чернее ночи. Длинные волосы мужчины были гладко собраны в хвост, и ни прическа, ни украшения не выдавали его личности. Хэ Ли не видел его лица, но знакомый запах пепла ударил ему в ноздри, стоило мужчине шевельнуться.

— Ты вернулся, это очень кстати, — тепло отозвался Ши Хао, поднимая счастливый взгляд на Хэ Ли. — Теперь мы все в сборе. Присаживайся, будем обедать втроем, как в старые времена.

Мужчина в черном тяжело вздохнул и развернул корпус, чтобы поглядеть на Хэ Ли. Его алые глаза блеснули, но лицо осталось холодным.

— Да уж... — произнес Ай Чэнхэнь на выдохе.

Хэ Ли не знал, то ли это он о нем сказал, то ли о ситуации в целом, и предпочел не гадать...