НАПЕРЕКОР

«Я твержу себе, что не имею права ревновать его к другим женщинам, когда сама замужем за его другом, но черт побери, я готова разделаться с каждой, кто лишь посягнется на его внимание.»

                       — из дневника Мередит Олдридж.

— Ты выглядишь невероятно.

Я перевела взгляд на мужчину, стоявшего у ожидавшего нас около отеля ролс-ройса и подправив в нервозности подол своего изумрудного платья, поблагодарила. На самом деле, Джо тоже выглядел невероятно в идеально сидящем на нем черном смокинге. Клянусь, ни одному мужчине так не шли черные рубашки и костюмы как ему. Однако, я все еще пребывала в осадке после недавно случившейся перепалки в офисе и не удосужила мужчину улыбкой или ответным комплиментом. Джо смотрел на меня... восхищенно. Под таким взором невозможно было не ощущать себя самой красивой женщиной на планете. Под таким взором невозможно было считать, что его интересуют какие-либо другие женщины, кроме меня.

— Это его припасла для тебя Моника?— продолжал он попытки завести разговор, когда мы разместились на задних сидениях автомобиля.

— Да. То самое платье,  расплатиться за которое мне не дали возможности.

— Я был бы счастлив спонсировать все твои покупки.

— Не думаю, что ты бы радовался списанию шестизначных сумм со своего счета, когда я хожу на шоппинг.

Я скользнула взглядом по окну, стараясь спрятать раздражение в легкой иронии.

— Шестизначные суммы? — Джо чуть усмехнулся, откинувшись на спинку сиденья. — Стелла, думаю, ты недооцениваешь мой счёт. Если ты решишь скупить половину бутиков Милана просто из прихоти, так тому и быть.

— И всё-таки... покупать мне вещи слишком банально.

— Тогда позволь мне быть небанальным. — Джо улыбнулся уголками губ, откинулся на спинку сиденья и добавил: — Я могу подарить тебе поездку в Париж только ради одного завтрака на террасе или закрыть для тебя ювелирный салон на Манхэттене, чтобы никто не мешал твоему выбору. Могу устроить частный концерт твоего любимого исполнителя прямо в гостиной...— Его голос был спокоен, но каждая фраза звучала вызывающе легко. —Если захочешь, я закрою Венскую оперу просто чтобы ты услышала, как звучит ария, когда зал пуст, а весь свет направлен на тебя. Или мог бы заставить Лувр остаться открытым ночью, чтобы ты гуляла по залам с бокалом любимого вина в руке. Так достаточно не банально?

Я опешила, стараясь скрыть удивление, трепет и замешательство. Несмотря на то, что деньгами меня никогда было не удивить, иногда я забывала сколько ресурсов и влияния было у семейства Оуэнов.

— Ты только что выложил некоторые весьма интересные идеи для свиданий, не оставив для них эффекта сюрприза.

— У меня много идей в запасе, любовь моя, —Улыбка Джо стала шире. Он сделал паузу и склонился чуть ближе, его голос стал ниже, интимнее. — Я могу позволить тебе жить так, чтобы каждое твоё желание исполнялось раньше, чем ты успеешь его озвучить. Если это значит, что ты будешь улыбаться, для этого мне не жалко всего остального мира, и тем более денег.

Его взгляд упал на мои губы, а в моей груди разлилось неожиданное тепло, в которой мешалось и желание к этому мужчине и восхищение, и трепет. Я ведь знала, что такое деньги — они всегда были вокруг меня, вплетённые в ткань моего детства так же естественно, как фамильные портреты на стенах или вечерние приёмы в родительском доме. Я привыкла к роскоши так же, как к воздуху, и она никогда не производила на меня особого впечатления. Но сейчас всё было иначе. Его слова звучали не как демонстрация власти или богатства. Не как циничная бравада мужчины, который уверен, что всё покупается. Нет. В его голосе было что-то большее. Словно обещание, где каждый его ресурс, каждое влияние, каждая безумная возможность существовали только для того, чтобы сделать меня счастливой. Я вдруг поняла: трогает не то, что он может купить, а то, как легко и беззаботно он произносит это, будто ничего не стоит вывернуть вселенную наизнанку ради одного моего желания.

— Знаешь, мой отец когда-то был готов разориться, чтобы увидеть как смеётся твоя мать. — Джо чуть прищурился, будто прокручивал в памяти историю, а в моей груди заиграло любопытство при упоминании матери, которой я никогда не знала. — Представь, однажды она сказала, что всегда мечтала танцевать под проливным дождём, но не где-то в парке или на улице, а... в бальном зале.

Я моргнула, ошарашенная, и Джо кивнул, подтверждая:— Да, именно так. И отец действительно арендовал старинный особняк, где проходил приём. За ночь туда завезли системы для дождевых установок, зал застелили специальным покрытием, чтобы не испортить паркет. Когда она вошла, оркестр заиграл вальс, а с потолка полился тёплый «летний ливень». Он говорил, что никогда не видел, чтобы женщина смеялась так искренне.

Я не могла не представить маму в сияющем платье, смеющуюся и кружащуюся под струями воды, среди роскошных люстр, играющих в каплях света.

— Это же... безумие, — прошептала я.

— Безумие, обошедшееся ему тогда в целое состояние. — Джо слегка пожал плечами, уголки его губ изогнулись в улыбке. — Но он сам говорил: каждый потраченный цент стоил того, чтобы увидеть её счастье хотя бы один вечер.
Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем стоило бы, и его голос стал тише: — Пожалуй, теперь я начинаю понимать, что именно он тогда чувствовал.

— Сколько еще тебе известно об их отношениях? О моей матери?

— Не так много на самом деле, но я помню миссис Олдридж еще по детству. Когда-то она была частым гостем в нашем доме.

Я опешила.

— Ты знал мою мать? Лично?

— Да,— легко ответил Джо. — Она всегда была очень добра со мной и как мне казалось, души не чаяла в моем отце.

— Они были...

— Любовниками?— закончил за меня Джо. — Да. Причем много лет.

— Но как же ее брак с моим отцом?

— Чтож, не все браки держатся на супружеской верности.

— А что насчет твоей матери? Она была в курсе такой... ситуации?

Всего на долю секунды лицо Джо дрогнуло и на смену пришла вновь абсолютно бесстрастная маска. Казалось, он пожалел, что начал со мной этот разговор.

— Она не наблюдала этой ситуации.

Я замолчала, искренне считая, что не имею права допытываться до истинных причин, если он не готов пустить меня в ту часть своего прошлого. Я знала каково это : когда старый шрам ноет в непогоду и ты всеми силами хочешь избавиться от дискомфорта.

— Моя мать ушла, когда мне было три. Я не очень-то ее помню.

В груди защемило.

— Ушла?

— Да. У нее случилась какая-то крышесносная любовь с музыкантом из Парижа и она предпочла его нашей семье. Меня полностью воспитал отец.

— И вы никогда не виделись больше? Не общались?

— Мне не о чем с ней общаться. Она чужой для меня человек.

Отчего-то я представила трехлетнего Джо — крошечного, уязвимого, впервые в жизни ощутившего, что любовь может исчезнуть, оставив пустоту. Это осознание рикошетной болью отдалось в мою собственную рану, ведь я тоже не знала и не помнила материнской любви. Однако , у меня ее не было с самого начала, а в его случае она внезапно оборвалась. Три года — возраст, когда ребёнок только учится доверять миру. Три года — возраст, когда каждый взгляд матери это целый космос, и её уход — это солнце, которое не взошло. Это объясняло многое: его железную выдержку, самообладание, его умение быть сильным и бескомпромиссным, когда нужно. Всё это — броня, которую он строил годами, скрывая крошечного мальчика внутри. Но сейчас я видела и другое. Я видела эту боль, тихо пульсирующую в его глазах, которую он никогда не позволял себе показать и она была странно притягательна — не как рана, которую хочется залечить, а как свидетельство его силы и человечности. Маленький Джо, который остался без материнской любви, стал взрослым Джо, который может подарить миру всё ради улыбки того, кто ему дорог.

— Прости, я не хотела ворошить твои не самые приятные воспоминания.

Джо тепло мне улыбнулся.

— Не извиняйся, это давно меня не трогает. Я наоборот рад открыться тебе.

Его рука коснулась моей в легком жесте, словно спрашивая разрешения на прикосновение и я не отпрянула. Последние пару дней были достаточно инертными между нами и в глубине души я хотела, чтобы эта короткая поездка в Нью-Йорк немного сгладила произошедшее, хоть и пребывала внутренне на волнах после-разладного осадка.
У входа в галерею уже выстроилась шеренга фотографов, вспышки били в глаза, ослепляя и превращая любое движение в маленькое представление для публики. Металлические барьеры отгораживали их от красной дорожки, устланной для гостей, слишком напоминающей те приёмы, на которых я выросла, и всё же в этом было что-то новое, свежее. Толпа гудела, словно единый организм: репортёры выкрикивали имена, стремясь поймать нужный ракурс, ассистенты галереи в чёрных костюмах следили, чтобы никто не задерживался слишком долго. Дамы в бриллиантах и платьях от кутюр скользили мимо, как лебеди, слегка приподняв подбородки, а мужчины в идеально сидящих смокингах несли себя с той же важностью, что и фамилии, стоящие за их состояниями. Выставка Элейн в одночасье стала событием уровня закрытых приёмов в гольф-клубах или фондовых раутов в Бостоне; здесь были те, чьи имена решали исход сделок и направляли движение целых отраслей. Но сегодня они пришли за искусством, или, точнее, за тем образом, который искусство создавало вокруг них.
Я чувствовала, как привычная маска безупречной наследницы легла на меня сама собой: лёгкая улыбка, ровная спина, уверенность в каждом шаге. Всё это я умела носить так же легко, как бриллианты на шее. Мы шагнули на красную дорожку, и в тот же миг ладонь Джо легла мне на поясницу так легко и уверенно, будто там ей самое место. От этого почти невесомого прикосновения по позвоночнику побежала теплая дрожь, и я едва не сбилась с шага. Фотографы вспыхивали вспышками один за другим, словно очередь из ослепительных всполохов. В гуле голосов вдруг выделилось несколько резких и настойчивых:

— Мисс Эдриан, это ваш официальный спутник?
— Вы с мистером Оуэном вместе?
— Можно ждать заявления о ваших отношениях?

Я слышала, как вопросы сливаются в почти ритмичный хор, но всё внимание было приковано к его руке на моей талии. Я поймала его спокойный, уверенный, почти ленивый профиль в ярком свете вспышек. Он умел принадлежать свету со всеми его правилами и при этом нарушать их одним движением. И в этот момент я поняла, что пресса получит свой заголовок, а я ощущение защищённости и притязательной близости, от которой перехватывало дыхание. Внутри галереи всё сияло мягким светом, будто само пространство было создано, чтобы холсты Элейн обрели особую магию. Белые стены, идеально расставленные прожекторы, отражения в зеркальных панелях — всё это выглядело как храм искусства, но при этом ощущалось скорее как тщательно продуманная сцена для демонстрации тех, кто собрался.
Я ловила на себе взгляды: кто-то изучал меня с вежливым интересом, кто-то с откровенной завистью. Мы с Джо прошли через полукруг приветствий: начиная от баронессы Хартманн, пережившей десятки лифтингов, но с фамилией, которая открывала двери любого клуба Европы, до миллиардеров из сферы технологий и представителей «новых денег». Я отметила про себя, что люди сюда приходили не только ради искусства. Галерея сегодня была полем для демонстрации власти, влияния и тонкого умения держать лицо. Я едва успела оглядеться, как сквозь толпу гостей к нам стремительно приблизилась Элейн. На ней было платье насыщенного бордового цвета, и, клянусь, весь зал в этот миг будто отодвинулся на второй план. Она светилась от внутреннего восторга и гордости за происходящее.

— Стелла! — её голос звенел искренней радостью. Она легко коснулась моих щёк в приветственном поцелуе и тут же переплела наши руки, как будто мы не виделись целую вечность, хотя еще вчера летели вместе до Нью-Йорка. — Ты выглядишь ослепительно!

Затем она повернулась к Джо, обняла его по-дружески за плечи и добавила с мягким шутливым оттенком:— Ну конечно, рядом с тобой каждая женщина будет сиять ещё ярче.
Не давая нам времени на возражения, Элейн уже щебетала о программе вечера, её слова лились быстро, как ручей: — Вначале будет короткое выступление, потом журналисты устроят пресс-подход, и, пожалуйста, не убегайте раньше времени: позже будет живая музыка и аукцион в поддержку фонда. Я сама всё проконтролирую, но...— Она мельком оглянулась на группу репортёров, уже жестами зовущих её к интервью, и слегка закатила глаза с театральным отчаянием.
— Ох, вы не представляете, сколько всего мне нужно успеть! Но главное, что вы здесь. Это для меня самое важное.
Она коснулась моей руки ещё раз, и прежде чем раствориться в толпе, бросила через плечо:
—А еще я рада, что вы наконец вышли в свет как пара! Не могу нарадоваться, смотря на вас!

Я смутилась, обратив внимание на то, как несколько пар глаз провожали нас с Джо одновременно изучающе и с интересом. Я повернула голову к Джо, и, подхватив бокал шампанского с подноса официанта, сделала медленный глоток, прежде чем спросить, будто между прочим, но достаточно громко, чтобы он уловил нотку вызова:

— Так скажи... мы пришли сюда как пара?

Я задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало бы, позволив в голосе прозвучать лёгкому сарказму.

— Если тебе нужно определение, то да. Но не в том поверхностном смысле, в каком его ищут они, — он кивнул в сторону гостей и фотографов, мелькавших за стеклянной дверью. — Я не держу руку на твоей талии для камер. Я делаю это потому, что хочу, чтобы ты чувствовала, что я рядом и пока я здесь, ты не принадлежишь никому, кроме меня.

Я чуть приподняла подбородок и позволила себе дерзкую, почти насмешливую улыбку.

— Серьёзное заявление, мистер Оуэн. Обычно такие речи произносят мужчины, которые уже успели завоевать женщину... а не те, кто всё ещё пытается.

Его глаза прищурились, в них сверкнуло что-то опасно тёплое.

— А ты думаешь, я не завоевал?

Я сделала вид, что обдумываю, медленно повела плечами, словно этот разговор меня забавлял больше, чем волновал.

— Пока что ты только ослепил прессу и половину гостей своей уверенностью. Но меня... — я наклонилась чуть ближе, так, что наши губы разделяло меньше вздоха, — меня убедить будет куда сложнее.

Джо усмехнулся уголком губ, и я почувствовала, как его пальцы на моей талии едва заметно сжались.

— Сложные цели мне всегда нравились больше.

И в этот момент я поняла: если я продолжу его поддразнивать, он обязательно докажет мне, что говорил серьёзно.

— Джордж! — раздался голос рядом с нами, что заставило меня немного отпрянуть и обратить взор на высокого статного мужчину, направлявшегося в нашу сторону. — Рад видеть. Вижу ты со спутницей.

— Познакомься Ричард, это Стелла Эдриан.

Ричард услужливо кивнул.

— Ах, твой Бостонский партнер. Я наслышан...

Последующие пару минут мы погружались в типичную светскую беседу из которой я поняла, что Ричард возглавляет одно из крупневших диджитал-агентств в Нью-Йорке и по совместительству занимается разработкой продвижения конгломерата Джо на уровне медиа.

— Я отлучусь ненадолго, мне нужно перекинуться парой фраз с компаньонами.

— Конечно, — кивнула я Джо, уводя взгляд в толпу и параллельно отпивая шампанское из своего бокала. Я была застана врасплох, когда мимолетный поцелуй был оставлен в правом уголке моих губ. Щеки залило краской и когда мой взгляд переместился на мужчину, он уже был повернут спиной, вышагивая рядом с Ричардом в сторону компании из пятерых мужчин. Я обвиняла себя, как мне казалось, за абсолютно подростковые реакции своего тела, но осознавала, что причина моего ускоренного сердцебиения и крови, прилившей к щекам, была в осознании, что статус наших отношений вышел за границы, которые некогда были доступны лишь нам двоим.
Стараясь отвлечься, я бродила по выставочным залам, изучая картины и инсталляции, за которыми Элейн гонялась последние несколько месяцев по половине света.

— Это прекрасно, верно?

Я оторвала взгляд от инсталляции, которую как помнила по рассказам Элейн, символизировала распад идентичности и неосознанно, кивнув, повернулась к женщине, вставшей рядом.
Кэролайн была до невозможности совершенна. Ярко-алое платье облегало её фигуру так, что казалось, оно было вылеплено специально для неё. Декольте смело, но изысканно подчеркивало линию плеч и ключиц, вызывая невольный прилив восхищения у всех вокруг. Её волосы были уложены так, что каждое движение головы отражало свет, словно она сама была частью инсталляции, которую мы только что обсуждали.
И глаза... они излучали уверенность и кокетливую силу одновременно. Я ловила себя на том, что не могу отвести взгляд, даже если пыталась быть собранной. Кэролайн была не просто красивой — она была гипнотизирующей, словно каждая деталь её образа продумана до мельчайшей линии, до каждого блика света на её коже.

— Я мало что смыслю в искусстве, но она завораживает.— вежливо ответила я, переводя взгляд с женщины обратно. Не то чтобы я конкуривала с бывшими Джо или испытывала чувство ревности... Мне просто не хотелось углубляться с ней в диалоги.

— Нина, как ты считаешь, она впишется в мою гостиную? — спросила Кэролайн, повернув голову в сторону своей собеседницы. Девушка рядом с ней — хрупкая, с собранными в пучок светлыми волосами и планшетом в руках, моментально оживилась, словно включилась в заранее отрепетированную партию.

— Инсталляция слишком крупная, мисс Маккалан. В вашей гостиной она займёт доминирующее место. Но... если сместить зеркало над камином и убрать консоль у окна, она станет центральной точкой композиции. Тогда вся линия пространства будет подчинена именно ей.

Кэролайн задумчиво провела кончиками пальцев по золотой застёжке клатча.
— Центральная точка... — она будто пробовала эти слова на вкус. — Да, это звучит заманчиво. Пространство ведь должно дышать, а не просто быть набором дорогих вещей.

— Тогда нам придётся пересмотреть расстановку мебели, — продолжала Нина деловым тоном. — Но эффект будет сильный. Инсталляция задаст ритм всему интерьеру. Она словно «разрушает» привычные формы — как вы любите.

Кэролайн улыбнулась. Улыбка её была настолько безупречна, что напоминала работу скульптора.
— Это однозначно то, что нужно.

Она перевела взгляд на меня, и я вдруг почувствовала, что эта пауза сделана намеренно, как будто она пыталась ухватиться за возможность продолжить со мной разговор. Она встала ближе, почти что касаясь своим предплечьем моего.

— Но я имела ввиду другое, Стелла. Прекрасно быть желанной... им.

Я вздрогнула, не сразу осознавая, что речь идёт не о какой-то абстрактной инсталляции, а о Джо.

— Ты ведь понимаешь, о чём я, — она наклонилась ближе, словно мы обсуждали какую-то женскую тайну. — Но куда более прекрасно быть не просто им желанной, а подчиненной его желанию.

Я выдержала паузу, словно смаковала её слова, и лишь потом повернулась к Кэролайн. Внутри всё дрожало, но снаружи я была безупречно спокойна.

— Конечно, — согласилась я тихо, почти доверительно. — Это действительно особенное чувство. Настолько, что никакие сравнения тут уже не уместны. — Я сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Улыбнулась легко, будто разговор касался чего-то будничного. — Но я не привыкла измерять ценность отношений через чужой опыт.

Я чуть наклонила голову, глядя прямо ей в глаза, с вежливой теплотой, которая едва уловимо звенела сталью.

— Ты юна, но не глупа, — сказала Кэролайн с мягкой усмешкой, от которой веяло снисхождением.— Но юность всегда ошибочно принимает поверхность за глубину.

— А зрелость, как я вижу, иногда путает собственный опыт с универсальной истиной.

— Опыт, дорогая, — это то, что остаётся после того, как заканчиваются иллюзии. А я слишком долго знала Джо, чтобы питать их.

— Но это была ваша история, — более холодно отрезаю я, уже намереваясь закончить этот разговор. — А наша уж точно тебя никак не касается.

Кэролайн молчит, продолжая со светской улыбкой наигранной доброжелательности рассматривать мое лицо.  — И всё же в тебе есть эта... наивная уверенность. Уверенность в том, что его внимание делает тебя особенной.

— Забавно слышать это от женщины, которая уже утратила его внимание.

— Утрата? О, нет. — Она тихо рассмеялась. — То, что у нас было, не теряется просто так. Я знаю его так, как ты не сумеешь узнать никогда.

— Возможно, — ответила я спокойно. — Но мне и не нужна та версия Джо, которую знала ты. Та версия осталась с тобой в прошлом. И в конце концов, именно она тебя и оставила. Пусть я не первая его любовь... — я сделала паузу, улыбнувшись лёгкой, но острой улыбкой, — но, возможно, у меня есть шанс стать его последней.

Тишина между нами на секунду натянулась, как струна. Кэролайн слегка вскинула брови, её улыбка приобрела новый оттенок: все еще светская, безупречно изящная, но в ней звенел яд.

— Последней? — она склонилась ко мне, буквально выплевывая это как насмешку. — Или очередной?

Я непроизвольно сжала кулаки.

— Переживаешь, что меня настигнет твоя участь? Не стоит так беспокоиться.

— О нет, — девушка подправила волосы, отступая на шаг. — Задай ему вопрос про «Blackthorn», если конечно не переживаешь за ваши отношения и не боишься узнать его целиком.

Я замерла, как будто кто-то с силой потянул ковёр из-под моих ног. Blackthorn? Слово неслось эхом, пульсировало в голове, не находя смысла, но уже успев посеять тревогу. Я понятия не имела, о чём идёт речь и именно это пугало сильнее всего. Пока я судорожно крутила в голове ее слова, Кэролайн упорхнула, оставляя после себя лишь шлейф парфюма.

— Не ведись на ее провокации, дорогая, — послышался другой женский голос со стороны. Моника, не ожидая моей реакции, приветственно чокнулась со мной бокалом. — Сегодня она просто воочию увидела свое поражение.

— Я не ведусь, — быстро среагировала я, все еще тревожно крутя в голове ее слова, но одновременно размышляя, как перевести в другое русло разговор с Моникой. — Ты слышала наш разговор?

— Обожаю сплетни. Они оживляют вечер лучше любого шампанского.— пожала плечами девушка, провожая чью-то фигуру глазами за моей спиной. — А сегодня, признаюсь, особенно любопытно наблюдать за Кэролайн. Знаешь, она всегда играла роль королевы бала, а теперь ей приходится довольствоваться ролью статистки. Для неё это хуже любого скандала.

Я натянуто улыбнулась, делая вид, что поддерживаю лёгкость её тона, хотя внутри меня всё ещё звенело одно-единственное слово.

— Ты так уверенно говоришь, как будто знаешь каждую подноготную здешних гостей, — заметила я, осторожно пробуя почву. Моника хмыкнула, качнув бокалом, и её взгляд стал чуть лукавее.

— О, дорогая, это мой маленький талант. Мужчины думают, что управляют миром, но чаще всего они просто слишком громко обсуждают свои тайны за бокалом виски.

Я приподняла бровь.

— Это немудренно. У всех есть свои тайны.

— Конечно, — она сделала глоток вина, будто подчеркивая невзначайность сказанного. — Даже у тебя они есть, верно?

Меня на миг кольнуло, будто Моника могла знать обо мне то, что я бы предпочла навеки оставить в своем шкафу со скелетами. Заметив мою отстраненность, она продолжила :
— Значит, она бросила тебе приманку? Старая Кэролайн никогда не умела проигрывать, но нужно признать, иногда её колкости бьют в цель.

— Я понимаю, чего она хотела, — ответила я ровным голосом. — Но она упомянула... Blackthorn.

— Ах... вот это уже любопытно, — протянула она тихо, почти лениво. — Не каждый день слышишь это слово вслух.

— Ты знаешь, что это? — я постаралась, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, но внутри всё напряглось, ожидая её ответа.

— Дорогая, Blackthorn — это не место, о котором рассказывают за ужином на семейных застольях или мероприятиях, вроде сегодняшнего. — девушка склонилась ближе, понижая тон на тихий и соблазнительный. — Его упоминают шёпотом, как самое запретное удовольствие из существующих.

— Так это... клуб?

— Хм, можно назвать и так, — её улыбка стала тонкой, как лезвие. — Только это не тот клуб, куда люди приходят выпить и потанцевать. Там мужчины позволяют себе всё то, что днем прячут под масками респектабельности.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Моника чуть склонила голову, как кошка, играющая с добычей.

— Представь место, где власть обнажается до самой сути. Где желания важнее статуса, где правила общества растворяются в дыму дорогих сигар и шелесте платья на полу. Кто-то ищет там утешения, кто-то игр, кто-то покорности или власти. Каждый получает то, что жаждет, и чуть больше, чем рассчитывает.

Я почувствовала, как внутри холодной волной разливается тревога.

— И Джо?.. — я не удержалась, но Моника рассмеялась, прикрывая губы ладонью.

— Мужчины куда интереснее, когда пытаются спрятать тень, чем когда открывают её сами, верно?

Я почувствовала, как чья-то тёплая ладонь легла на мою талию. Едва заметный жест, но он словно выдернул меня из собственных мыслей. Джо. Его уверенность всегда накрывала меня, как защитный кокон, и всё же сейчас она не гасила внутренний шум.

— Кажется, я прервал заговор, — заметил он с лёгкой усмешкой, переводя взгляд с меня на Монику.

— Всегда так думаешь, — ответила она, чуть приподняв бокал. — Но, признаться, в этот раз ты появился очень вовремя.

— Вовремя? — Джо чуть склонил голову, в его тоне прозвучал интерес.

— Ты ведь знаешь меня, — она повела плечом, касаясь бокалом его бокала, — Я всегда оставляю сцену открытой, чтобы звезда вечера могла появиться под фанфары.

Он усмехнулся, но я заметила, как его взгляд чуть прищурился, словно он уловил скрытый подтекст.
Моника сделала глоток вина и, будто невзначай, добавила: — люблю смотреть, как кто-то удерживает равновесие там, где лёд слишком тонок. Это куда интереснее, чем сплетни.

Их короткий обмен остался незамеченным для остальных. Словно между ними разыгралась партия в шахматы, в которой фигуры двигались только на внутренней доске. Я не понимала о чем говорит Моника, но была уверена, что у них с Джо точно присутствует нить узнавания в диалоге.

— Полагаю, уже успело случиться что-то зрелищное?

Я молчала, пока Моника кинула на меня косой взгляд. Рука Джо напрягалась на моей талии.

— Ничего такого, что стоило бы детального обсуждения. Просто я напомнила Стелле, что иногда прошлое любит давать о себе знать в самый неподходящий момент. Оставлю вас наедине, мне еще нужно поздравить Элейн с выставкой.

Девушка двинулась мимо нас, но приостановилась у плеча Джо, склоняясь к нему ближе, чем допускают приличия. — Настоящие друзья ведь знают, когда напомнить, что занавес может упасть в любую секунду? — произнесла она почти шёпотом и удалилась прочь.

Джо обернулся в мою сторону.
— Ты говорила с Кэролайн?

— Это она заговорила со мной, — тут же отрезала я, ощущая растущее внутри напряжение. — Думаю, она огорчилась, увидев тебя в обществе другой женщины.

— Не все ли равно? — Мужская ладонь опустилась к моей и спустя мгновение подняла ее к своим губам, одаривая мягким прикосновением. Сердце болезненно сжалось, когда одновременно с этим жестом, серые глаза буквально прожигали мои пылающим спокойствием. — Я давно принадлежу этой, как ты выразилась, другой женщине. И счастлив быть там, где есть.

Уголки моих губ слабо дернулись. Мозг еще хранил память о некой тайне Джо, связанной с Blackthorn, но сердце таяло от услышанного.

— Пойдем, иначе пропустим все самое интересное.