НАПЕРЕКОР

« Он спросил почему я отдалилась, а я молча считала сколько раз он меня не услышал.»

                          — из дневника Мередит Олдридж.

Я подхожу к стойке с чувством, будто ступаю в ледяную воду. Если бы не слова доктора Лоусона, я бы уже давно развернулась и пошла обратно в свою зону комфорта, где боль прячется под слоем контроля. Но слова «Дай себе то, чего тогда не было» резонировали под кожей и я знала, что пора прекращать бежать от своей уязвимости и сомнений. Я попытаюсь.

Звон колокольчика, прогремевший, когда я вошла в помещение, напомнил мне в очередной раз за вечер куда я пришла и что собиралась сделать. Сворачивать назад было бы глупо, я уже переступила порог этого здания, за которым так трусливо наблюдала последние месяцы.

— Добрый вечер, — говорю девушке с хвостиком и бейджем «Мила». Она поднимает на меня внимательный взгляд и слегка улыбается.
—  Я хотела бы... присоединиться к занятию по самообороне. Кажется, в 19:30?

— Отлично... — её пальцы замирают, мельком смотря на расписание, — Только... это занятие не для новичков. Они тренируются уже пару месяцев и у них сегодня контактные спарринги. У вас какой уровень?

— Никакого, — признаю я тихо. Меня начинает бросать в жар. — Я думала... просто попробовать.

Мила смотрит с сочувствием — тем самым взглядом, который хочется разорвать на клочки.
— Я понимаю. Просто вам может быть некомфортно. Тренер строго отслеживает подготовку. Новая группа стартует через неделю, если хотите, я могу...

— Всё в порядке, — быстро перебиваю я.
Горло першит. Это должно было быть чем-то важным. Шагом в сторону жизни. А оказалось — очередным подтверждением того, что я всегда опаздываю.

— Могу вас записать в группу в следующую субботу,если хотите, — все таки проговаривает Мила и выжидательно смотрит на меня с улыбкой.  Слово «следующую» звучит как приговор и одновременно отсрочка от казни. Только ощущается хуже — я уже дошла до виселицы.
Я отвожу взгляд в сторону двери, моя психика бьется в конвульсиях, крича мне во всеуслышание, что нужно немедленно отсюда убираться.

— Смотри-ка. Неужели лёд тронулся?

Моя голова молниеносно поворачивается в сторону этого голоса : низкого, скрипучего, чуть ленивого.
Это он. Тот незнакомец, который пару месяцев назад нагло и по-хамски причитал мне у входа в это здание, что я «ни черта не живая», возомнив себя хреновым психологом. Он подходит ближе, на ходу бросая полотенце на стойку и демонстрируя смесь мускулов и вызова. Все та же уверенная, хамоватая полуулыбка и все те же глаза, в которых плещется не то раздражение, не то азарт.

— Признаюсь, мне было интересно сколько времени тебе потребуется чтобы решиться сюда зайти.

— Чтож, это неважно, потому что я приду в следующую субботу, когда наберется новая группа, — поспешно отвечаю я и поворачиваюсь к Миле.
— Не могли бы записать меня?

— Сейчас ты заставляешь Милу делать лишнюю работу, — голос его вдруг становится чуть острее, когда он кладет свой локоть на ресепшен стойку и подмигивает Миле, — Потому что в следующую субботу тебя здесь не будет.

Я фыркаю и поворачиваюсь лицом к этому нахальному мерзавцу.

— С чего это ты решил?

— Ты сомневаешься уже сейчас, это видно по глазам. Ты не уверена, что поступила правильно, и лихорадочно ищешь способ избежать следующего шага. — Его голос всё такой же спокойный, но я слышу под ним театральную тоску, — В следующую субботу ты найдёшь другую причину: более вескую и более логичную. У тебя с этим, подозреваю, большой талант.

Я опешиваю и приоткрываю рот, чтобы ответить – нет, нахамить и поставить его на место, но не успеваю, ведь он продолжает :

— Ты даже сюда зашла не ради тренировки, а чтобы проверить: вдруг снова не сложится? Вдруг кто-нибудь тебя спасёт от необходимости действительно что-то менять?

Я чувствую, как в груди что-то сжимается.
Удар. И слишком меткий.

— Мне не нужно, чтобы меня спасали.

— Вот и отлично,— наигранно улыбается незнакомец. — Тогда проходи наверх и я позанимаюсь с тобой. У меня как раз отменилась личная тренировка в конце рабочего дня.

— Нет, — выпаливает мой язык, в сопротивлении бегущий вперед мозга. — Я приду на следующей неделе на групповое занятие.

Мужчина закатывает глаза.

— Признай, что ты просто хотела поставить галочку. Мол, пришла — уже молодец. Можно возвращаться в свою скорлупу.

— Ты не знаешь, чего мне это стоило, — роняю я.

— Знаю. И именно поэтому говорю — сделай это сейчас, пока твоя смелость ещё не улетучилась. Она очень хрупкая и ты это тоже знаешь.— мужчина делает шаг ближе. Его голос по-прежнему тих, но я слышу в нём вызов и едва ли не насмешку: — Ты ведь всё равно будешь злиться на себя весь вечер за то, что не осталась. И тебе не нужен ещё один повод считать себя слабой, да?

Я вдыхаю сквозь сжатые зубы.

— Хорошо, — говорю резко. — Но если ты решишь прочитать мне лекцию или свысока ткнуть пальцем — я уйду. Не думаю, что у тебя хватит уровня, чтобы меня удивить.

Он криво и почти одобрительно усмехается. Мы ловим зрительный контакт глаза в глаза.

— Не думаю, что тебе нужно, чтобы тебя удивляли. Думаю, тебе нужно, чтобы тебя встряхнули. — Он кивает в сторону зала. — Идём. Пока ты не передумала.

Я делаю шаг и не верю, что согласилась. На мгновение мне кажется, что меня просто взяли на слабо и спровоцировали, отчего я злюсь на этого наглого инструктора — или кем он там был. Сердце стучит. Колени будто ватные. Но внутри вместе со злостью пылает страх — достаточно привычный среди обломков моего контроля. Мы поднимаемся по винтовой лестнице. Металл под ногами пружинит, как будто проверяет — не сбегу ли я. Незнакомец идёт впереди и ни разу не оборачивается, словно знает, что я покорно иду за ним и это почему-то действует раздражающе. Он открывает стеклянную дверь — и я попадаю в совершенно другой мир : просторный зал с высоким потолком, оставленным неприкрытым, отчего все балки, провода и грубый бетон ярко бросаются в глаза. Всё выглядит как на стройке, только чище. Из динамиков где-то в углу звучит рваный, безэмоциональный бит. Справа — деревянный ринг, с отбитыми канатами и потёртым ковром. Вдоль дальней стены — грушевые мешки, кикбоксерские стойки, стены с мишенями и резиновые манекены. На полу — серые маты, местами закреплённые, местами подвижные. В одном углу — зеркальная стена, в другом — полка с аккуратно расставленным инвентарём: шлемы, щиты, бинты, бутылки, таймеры, стопки полотенец. Мужчина кивает в сторону короткого коридора.

— Душ и раздевалка за второй дверью справа. У тебя пять минут.

Я молча киваю и ухожу, чувствуя, как внутри всё натянуто до звона. Зеркало в раздевалке даёт отражение, которое я не узнаю: лицо напряжено, плечи будто стиснуты невидимыми руками, в глазах тревога и страх. Я быстро переодеваюсь в леггинсы и свободную майку, собираю волосы, сбрызгиваю лицо холодной водой. Смотрю себе в глаза и мысленно шепчу «Ты справишься».
Когда я возвращаюсь в зал, мой инструктор на сегодня, уже разложил два серых мата у зеркальной стены. Рядом лежал тренировочный щит и мягкий блок с ремешками и бинтами.

— Вставай сюда, — кивает он.
Я становлюсь, чувствуя, как холод от резины проникает сквозь тонкую подошву кроссовок. Он встаёт напротив.

— Начнём с разминки, — говорит он спокойно, кивая на мой коврик. — Разогрев суставов, шеи, спины. Без дыхалки — ты ничто, даже с хорошим ударом. Повторяй за мной и слушай.

Мы начинаем простейшие движения, но каждое из них как будто требует больше, чем просто физику.
Вращение плеч, наклоны, шаги на месте с подъёмом коленей, круговые движения руками. Мужчина даёт короткие команды, в которых он не многословен, но точен.

«Не дёргайся. Двигайся плавно»
«Больше веса на стопы.»
«Выровни спину»

Его голос не грубый, но цепкий, без возможности спрятаться. Через несколько минут я уже дышу чаще, но внутри теплеет оттого, что я двигаюсь.
Внезапно незнакомец подошел ближе, и я не успев сделать шаг назад, опешила, когда он резко, но не больно обхватил мое правое запястье.

— Самое первое, чему ты научишься— освобождение от простого захвата. Это самое частое и самое инстинктивное. Необходимо убрать шок и ступор и превратить тебя из кирпича в пружину.

— Пружину? — спрашиваю я с усмешкой. Он не улыбается.

— Кирпич ломают. Пружина — возвращается обратно. Быстро. Резко. И прямо в морду.

Я хмыкаю.Он показывает приём: поворот кисти, шаг назад, перенос веса.

— Важна не сила. Важен рычаг и момент. Ты не должна бороться. Ты должна уметь выйти из ситуации.

— А если я хочу сломать руку тому, кто меня схватил?

Он смотрит на меня внимательно и очень серьезно. Сейчас в нем ни грамма той наглости и усмешки, которые я видела ранее.

— Я научу тебя этому, но надо сначала научиться не замирать и освобождаться от захватов.

Я киваю и мы повторяем движение около десяти раз, оттачивая технику сначала на правой руке, потом на левой. Он терпеливо корректирует меня, один раз даже хвалит и постоянно напоминает о дыхании. С последним у меня определенно были проблемки, учитывая мои прокуренные легкие. Несмотря на то, что я часто бегала по утрам, моя дыхалка была не в самой лучшей форме. Я внимательно осмотрела инструктора, особенно подмечая его немного взмокшие виски и тотальную сосредоточенность на моем обучении. Еще в нашу первую встречу у входа в это место, я задавалась вопросом почему он вообще заговорил со мной и пытался затянуть пойти на тренировку. Почему сегодня он уговорил меня остаться и просто не махнул рукой?

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю наконец, пока делаем очередной подход.

— Это часть работы, — он пожимает плечами.

— Нет, я не про это. Я про то, как ты уговаривал меня. Почему?

Он смотрит прямо, прищуриваясь.

— Потому что ты — как раз тот тип людей, с которыми я люблю работать.

— И какой же это «тип»?

Мужчина усмехается и в очередной отработке приема, чуть не опрокидывает меня на маты. По его смуглому лицу скользит полуулыбка, в которой больше резкости, чем юмора.

— Тип, который сидит в своей боли годами. Прячется за самоконтролем, работой, внешним лоском. Думает, что справляется, а на деле просто медленно тонет по сантиметру в день. Это выглядит жалко, но я люблю запущенные случаи.

Меня будто током бьёт. Щёки вспыхивают.

— И ты считаешь меня жалкой?

— А как назвать человека, который позволяет старым ранам управлять всей его жизнью?

Я встаю ровнее. Он будто нарочно делает шаг ближе, не касаясь, но захватывая пространство.

— Слушай, ты совсем меня не знаешь.

— Мне хватило трёх минут, чтобы примерно понять, что ты из себя представляешь. Я повидал таких как ты десятки и знаю, как с вами нужно работать, чтобы помочь и научить жить в своем теле, а не обитать в нем, как в клетке.

Я молчу. Что-то внутри медленно трескается, пока я осмысливаю сказанное, подмечая, что в чем-то он был прав. Мужчина достаёт пару тренировочных бинтов и кидает их мне. Я рефлекторно ловлю.

— Перевяжи руки.

— Зачем?

— Будем бить. Не для техники — для головы.

— Ты хочешь, чтобы я выплеснула злость?

— Нет, — усмехается он. — Я хочу, чтобы ты признала, что она у тебя вообще есть.

Он становится напротив, натягивает на предплечье щит, встаёт в устойчивую стойку. Я вожусь с бинтами, абсолютно не зная, как правильно перевязать ими руки. С минуту мужчина внимательно наблюдает за моими движениями, и видя мои никчемные попытки, фыркает и подходит ближе. Он не спрашивая дозволения, выхватывает бинты, начиная возиться с моими руками, ловко их перевязывая. Моментами его огрубевшие пальцы касаются моей кожи и я морщусь от нежеланных прикосновений абсолютно незнакомого мужчины. Я не привыкла находиться с незнакомцами в такой тесной близости. Он, хвала богам, заканчивает все довольно быстро и отступая на несколько шагов, размещает перед собой специальный тренировочный щит.

— Десять ударов по очереди правой, потом левой. Не думай и бей. Дыши на каждый. Готова?

Я не отвечаю. Просто бью. Первый удар глухой, неловкий. Второй — чуть лучше. К пятому тело уже начинает вспоминать, что оно может двигаться.

— Сильнее.

Щит глухо отдается под его рукой. Мой инструктор качает головой.

— Ты не бьёшь. Ты извиняешься.

Я сжимаю зубы и снова бью. Он огорченно выдыхает:

— Где твоя злость?

Снова бью. Предплечья с непривычки начинают гореть и мне кажется уже к сегодняшнему вечеру я на полную вкушу боль в мышцах.

— Давай, — хрипло тянет мужчина, получая мой очередной хлипкий удар, — Или хочешь, чтобы я тебе помог?

Я встречаюсь с ним взглядом, тут же понимая, какая это была ошибка. Быстро отвожу глаза, фокусируясь на щите и нанося подряд еще несколько ударов.

— Смотри на меня, — строго призывает инструктор и  я вновь поднимаю на него взгляд.

— Тебя били?

Я недоуменно моргаю.

— Что?

— В детстве или позже...Кто-то бил тебя?

Я молчу, все еще не понимая к чему были эти вопросы. Не пытаясь скрыть своего недоумения, немного отступаю.

— Бей, — командует он. — И отвечай.

Я бью. Сильнее, чем нужно.

— Нет, не били.

— Может, тебя унижали? При всех?

— Нет, — снова удар.

— Или ты была той, кого изгоняли из компании?

— У меня было все в порядке с социальными контактами, — раздраженно выпаливаю я, продолжая ударять щит перед собой.

— Может тебя использовали? Кто-то, кто должен был защищать?

Стук. Стук. Стук.
Я сжимаю зубы и уже резче наношу удар.

— Или может твой бывший однажды сорвался? — продолжает он. — И скосил все на "ты сама виновата"?

— Отвали. Твои попытки угадать выглядят жалко.

— Над тобой надругались?

Мое сердце пропускает удар и я снова бью так, что кажется воздух вокруг вздрагивает.

— Хватит.

— Нет. Не хватит.

Внутри меня бурлит смесь из тревоги, злости и неудобства. Какого хрена он пытается копаться во мне? Игнорируя его настойчивый и резкий тон, я продолжаю бить, но уже комбинациями ударов. Левой, правой, правой, левой...

— Или это было что-то другое? — не унимается этот засранец, — Сексуализированное насилие в детстве? Или, может, ты просто «вляпалась» в нехорошую историю, как любят говорить те, кто не хочет слушать?

Моё дыхание сбивается. Я бью сильнее и из меня неконтролируемо вырывается то ли рык, то ли шипение. Тело горит. Слёзы давят изнутри, но я не пускаю их.

— Это был кто-то из «своих»? Родственник? Друг семьи? Тот, кому все верили, кроме тебя.

Удар. Я хочу прокричать громкое «нет», но сдерживаю этот порыв внутри себя.

— Или это был тот, кого ты любила? Это наверняка самое грязное. И самое подлое.

Я мотаю головой, продолжая наносить удары. Мое тело взмокло от пота, лицо и руки горели. На миг я удивляюсь, что вообще подала какой-то ответ на его провокации.

— Ты сидишь в этом дерьме годами, — продолжает он, — Улыбаешься, ходишь по кругу, не давая себе даже злиться. Прячешь своё прошлое, как будто это может его стереть.

— Заткнись! — крик врывается сам, с хрипом, со сдавленным всхлипом.

— Сколько их было? — продолжает он. — Один? Несколько? Ты просто дала им это сделать?

Внутри меня словно что-то взрывается.

— Я не давала! — голос рвётся, как шрам, который больше не выдержал.

— Кто это был? Ты его знала?

Удары становятся резкими, как выстрел. Несмотря на перевязь на руке, костяшки начинают ныть. Я вскрикиваю, пока колочу чертов щит.

— Скажи!

— Я их не знала!

— А они тебя? — продолжает давить мужчина,
— Или ты просто была «удобной»? Оказалась не в то время не в том месте?

Я снова бью. Щит гудит от удара, но мой инструктор не двигается ни на шаг.

— Может, ты просто решила не сопротивляться, потому что не было смысла?

— Я не... — выдыхаю, но голос срывается. — Я не знала, как...

— Не знала как сопротивляться? — бросает он.
— Кричать? Царапаться? Бежать? Или просто говорить: «Нет»?

Я вскидываю на него взгляд, полный ненависти. Мир будто рассыпается под ногами. Всё, что я хранила годами — страх, стыд, вина, злость вскипают.

— Ты сукин сын...

Мужчина словно игнорирует мои оскорбительные реплики и продолжает наседать :

— И ты замерла, как заяц в свете фар? Стала удобной, тихой, пустой?

— Я была в шоке! — кричу. — Я не могла пошевелиться!

— Значит, ты позволила.

— Я не позволяла! — взреваю я, ударяя изо всех сил. Щит дрожит. — Я просила остановится!

— Сколько их было?

Сердце грохочет в ушах. Я вся в поту, волосы прилипли к лицу, грудь тяжело вздымается.

— Сколько их было? — вновь повторяет свой вопрос мужчина, повышая голос. Он буквально кричит на меня и злостно смотрит, будто... будто я действительно была виновата. Злость трансформируется в ярость, когда я выкрикиваю вместе с очередным ударом :

— Пятеро, — сердце сумасшедше колотится в груди, пока перед глазами всплывают лица всех этих ублюдков. Я не хочу о них думать, не хочу вспоминать их черт лица или напыщенный издевательский смех, но они перекрывают все мои попытки огородиться и слезы застилают глаза.
— Их было пятеро...

Мои руки опускаются, как и вся моя решимость. Кажется, я больше не могу... Я пришла сюда почувствовать себя сильной, но испытываю только отвращение к своей слабости и никчемности. Может, я и правда жалкая, как сказал этот паршивец?

— Подними свои руки и продолжай бить, — инструктирует мужчина строгим тоном, который эхом отдается по пустому залу. Я сжимаю кулаки. Бью в щит, хотя теперь хочется представить, что я бью себя...

— Я... Я пыталась. Я не могла...— вырывается у меня потоком.

— Не могла или не хотела?

— Да как ты смеешь?— ору я, кидаясь на него. — Ты больной ублюдок! Такой же, как они!

Слёзы продолжают течь, обжигая щеки. Хотя это не те слёзы, которые привычно лились из глаз. Эти были по ощущениям как горький, вырывающийся наружу яд.

— И никто не пришёл за тобой?

— Никто. — Я задыхаюсь. — Никто даже не искал меня.

— Тогда скажи мне сейчас, — жёстко, как вызов, проговаривает мужчина. — Что они с тобой сделали?

Я качаю головой, продолжая яростно колотить щит. Колотить так, как будто могу забить боль в самое дно, запереть в мясо, в мышцы, в костный мозг, главное — подальше от мыслей. Удары сейчас единственное, что держит меня здесь, в настоящем, потому что если я остановлюсь, если хотя бы на секунду выдохну, оно вырвется наружу.

— Скажи! — требует он острым и режущим пространство голосом. Я не замечаю, как начинаю кричать — внутри меня кто-то выворачивает всё наизнанку. Я не контролирую ни голос, ни дыхание, ни боль, которая, кажется, рвёт меня изнутри. В голове не мысли, а шум, вихрь, они. Их руки везде. Они гуляют по моей груди, животу и бедрам, касаются в самых интимных местах, держат за запястья и гладят по волосам, хваля меня за послушание. Они называют меня «принцессой» и «куколкой» и просят улыбнуться, пока переговариваясь между собой, отбрасывают до мерзости пошлые комментарии о моем теле. Слова липкие и моя кожа до сих пор их помнит, все еще пропитанная этой грязью.

— Скажи это, — громко продолжает требовать от меня мужской голос, вырывая из воспоминаний.
— Что. Они. С. Тобой. Сделали.

Я молчу. Рот, как склеенный клеем.
Я снова в том теле : маленьком, застывшем, с вытаращенными глазами и без возможности сопротивляться. Ком в горле — как обугленный уголёк. Больно дышать. Больно жить.

— Или ты будешь молчать до самой смерти? Прятать это, как будто оно сделает тебя чище? Ты думаешь, если не произнесёшь вслух, значит этого не было?

Нет, нет, нет...
Если сказать — оно станет реальнее.
Если сказать — придётся принять, что это было со мной.
Если сказать, придется признать, что они забрали у меня всё.
Мое право беззаботно проживать отрочество, не мучаясь от ночных кошмаров и не мечтая себя убить. Они забрали мои честь и достоинство, мою девственность, мое право выбрать себе первого мужчину по любви...

— Замолчи... — шепчу. Не ему, а себе, ведь я умоляю себя не вспоминать и не чувствовать.

— Нет. Скажи, это, — Он не отступает. Его взгляд будто лезвие, которым кто-то сдирает мою кожу.
— Что они с тобой сделали?

Я зарываюсь ногтями в бинты и сжимаю пальцы до боли. Я бы сжала до крови, если потребуется. Только бы не вспоминать...

Но невольно вспоминаю. Смех. Давление. Шепот у самого уха. Чьи-то зубы у шеи. Чужое тело, навалившееся тяжело, как бетонная плита.
Как почти всегда были закрыты мои глаза,потому что если открыть, станет ещё страшнее. Потому что я больше не я.
Я — просто вещь. Кукла. Грязь. Вонь. Тошнота.

— СКАЖИ! — орет он и слова хлещут меня, как плеть.

И я говорю. Глухо. Хрипло. Как будто та шестнадцатилетняя девочка — закопанная и забытая — вырывается сквозь мою грудную клетку.

— Они изнасиловали меня!

И всё. Мир замирает. Это сказано вслух.
Я слышу, как моё дыхание срывается на всхлипы. Как будто в груди лопнула плёнка, удерживавшая крик все эти годы. Стыд заливает с головы до пят. Я словно стою голая на холоде. Не перед этим мужчиной, вынудившим меня признаться, а перед самой собой. Теперь мне хочется спрятаться, исчезнуть, стереть себя до нуля, но я продолжаю дышать и тонуть в этой оглушающей тишине, после слов, которые сожгли мне глотку.

— Смотри на меня, — призывает также строго мужской голос. Я поднимаю взгляд, весь в слезах, находя его темные, почти ониксовые глаза трепышащими от сдерживаемой злости. Однако, он собран и не жалеет меня этим взглядом. Я впервые встретила человека, который узнав, что я прошла, смотрел на меня, как на воина, а не на поломанную куклу.

— А теперь бей. Представь, что сейчас ты видишь не меня, а каждого из них. Бей, как будто каждый удар — это плата за каждое их касание. За каждый звук. За каждый шаг, что они сделали к тебе.

Я замираю. Он смотрит прямо в меня, глаза тёмные, как воронка.

— Убей их, котенок. Здесь и сейчас. Своими руками.

И тогда всё рвётся. Я бью с надрывом, с криком, с рыданиями. Бью, пока не кружится голова, пока ноги не дрожат, пока руки не перестают чувствовать хоть что-то. Я вижу их лица — расплывчатые, но живые. Вижу себя — ту, прежнюю, слабую, изломанную и бью сильнее. За каждую ночь, что не могла спать. За каждую секунду молчания. За стыд, за вину, за то, что так и не рассказала об этом Джо. За то, что выжила. И за то, что до сих пор жива, хоть и  чувствую себя мёртвой. Что-то внутри меня трескается, как лёд под ногами, который долго терпел, сдерживая вес и вот — не выдержал и теперь трещины расходятся по всей поверхности: по нервам, по ребрам, по коже. Всё, что я запирала в себе годами, теперь лезет наружу. Грязное. Вонючее. Кровавое. Как будто я сама изнутри сгнила, и только эта ярость может выжечь то, что осталось.
Я никогда не позволяла себе чувствовать. Я жила по инструкции: улыбнись, оденься, работай, молчи. Даже внутри себя я не произносила этого, не осмеливаясь дать словам форму. Казалось, стоит назвать это вслух — и я рассыплюсь, расстворюсь, сойду с ума.

А сейчас я уже не уверена, что не сошла.

Удары летят один за другим, как будто я хочу забить ту память, загнать её обратно в темницу. Но она уже вырвалась. Уже обнажена. И теперь с каждым движением, с каждым скрипом моих суставов я будто возвращаю себе что-то. Свой голос. Свою ярость. Себя.
Мир сужается до стука крови в ушах. До дыхания : сбитого и рваного. До боли в костяшках пальцев. До жара в груди, который будто расплавляет меня изнутри. И, несмотря на всё это... я чувствую: я просыпаюсь. Не прежней. Не чистой. Но более живой. С грязью, с шрамами, с этой дикой, вырвавшейся наружу яростью и с пустотой внутри, которая, возможно, никогда не заполнится, но теперь я её вижу. И, наконец, не отвожу глаз.

Мой инструктор больше не проронил ни слова, только продолжал стоять крепко, как якорь, и принимал всё, что я выплёскиваю.
Когда силы уходят, я просто оседаю на маты, руки висят как поникшие веревки по бокам от тела, а слёзы текут по лицу так, что их уже ничем не остановить. Удивительно, что мне впервые не страшно и не дискомфортно, что кто-то видит меня такой. Все потеряло былое значение. Мужчина молча присаживается рядом со мной, протягивая бутылку воды и сложенное темное полотенце.
Я чувствую, как дрожат плечи от физического изнеможения. Сердце всё ещё колотится в груди, как пойманная в клетку птица. Я делаю глоток воды, не чувствуя вкуса. Горло саднит от крика. Лицо мокрое от слёз, от пота, от бессилия. Я вытираю его принятым полотенцем , будто могла бы стереть с себя эту вспышку , хоть и понимаю, что она уже никуда не исчезнет. Я черт возьми сказала это вслух. Впервые за шесть гребаных лет.

— Сколько тебе было? — тихо спрашивает мой инструктор, нарушая повисшую тишину. Я поворачиваю голову. Его голос звучит не осуждающе и не жалостливо. Просто ровно. Как вопрос, который не требует прятаться.
Ответ вырывается сам, будто всё это время он был на краю губ, только и ждал, когда его позволят произнести.

— Шестнадцать.

Я смотрю на него, ожидая любой реакции, но он никак не меняется в лице. До меня вдруг доходит ужасающее осознание действительности : этот незнакомец с грубыми руками, резким голосом и стальным взглядом знает обо мне то, что не знает почти никто. Знает то, что я не позволяла никому трогать. Ни словами, ни прикосновением, ни даже мыслями. Мне страшно и тошно от этой откровенности, но я сижу на полу сгорбленная и настолько уставшая, что это перестает иметь всякое значение.

— Я научу тебя с этим жить, — говорит он мне тихо и я нутром ощущаю его внимательный взгляд, скользящий по моему потному лицу. — Если ты доверишься мне, то уже через несколько месяцев ты перестанешь стоять на коленях перед своей травмой, а сама возьмешь ее за горло и будешь счастливо наслаждаться жизнью.

В груди алеет надежда и признаюсь, мне нравится, как звучит его подход. Я хотела контролировать свою травму, а не наоборот.

— Ты не забудешь всего, что с тобой произошло и точно не станешь прежней. Это все — чушь собачья. Но ты можешь построить что-то новое, пусть и поверх выжженной земли. Запомни : ты не должна быть прежней. Ты должна быть живой.

В его словах есть что-то, чего мне так давно не хватало — уважение к моему аду, признание того, что он существовал и что теперь с этим можно не только выживать, а жить.
Я медленно киваю.

— Спасибо тебе, — шепчу я в пространстве между нами. — Пусть ты и наглый, самодовольный засранец, ты гениально вывел меня из себя. Вышло лучше, чем вся моя терапия за последние годы.

Сама удивляюсь, как у меня хватает духа выдавить полуулыбку и я оглядываю его теперь иначе, обращая внимание на смуглую кожу, потемневшую от влажного жара зала, на щетину, которая у него чуть темнее, чем волосы и на эти глаза: почти чёрные,глубокие, упрямые до боли. Он не отводит взгляда, будто держит мою боль на весу, не роняя.

— Хочешь пропустить по паре шотов? — вдруг неожиданно говорит он. Его голос ровный, без игривости, но я ловлю в нём нотку: «ты заслужила это». Я хмыкаю, провожу рукой по лицу, чувствуя солёную влагу у висков и подбородка.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — повторяет он. — После такого выброса тебе не помешает немного огня внутрь.

— А ты вообще всегда такой оригинальный в подходах? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони. — Сначала довести клиента до истерики, а потом спаивать?

— Помнишь я говорил, что знаю, как работать с такими как ты?—Он лениво мне улыбается уголком губ и перекидывает полотенце через плечо.
— Доверься мне, я знаю, что делаю.

И как ни странно, я ему верю.