Часть 7
— Давно я так? — раздается слабым хрипом.
— Чуть больше двух часов, — спокойно и ясно звучит в ответ.
— Scheiße...
Якуб с замиранием сердца следит, как лежащий все эти два с несколькими минутами часа Виталий пытается привстать на локтях, но в бессилии вновь оказывается навзничь на шелковых простынях. Мальчик, украдкой улыбаясь, мысленно отмечает, что впервые с момента их знакомства он находится полностью одетым, а Винтер лежит на своей постели, облаченный в одно лишь нижнее белье. Приехавшие медики вынуждены были осмотреть его. Сверху он укрыт легким одеялом. Это, конечно, уже работа Якуба.
— Тебе-то здесь торчать зачем было все это время? Давно пора уйти, — холодно произносит Виталий, громко сглатывая комки слюны. Якуб пожимает плечами и, едва улыбаясь, заводит к затылку тонкими пальцами пряди со лба, что уже давно попадают в глаза:
— Тоже хотел увидеть тебя спящим. Не все ж тебе меня таким лицезреть.
Виталий кривит губы и усмехается:
— Налюбовался? Уходи. Там... Там в прихожей бумажник. Наличных — сотни две-три. Забирай и проваливай.
Слабая улыбка покидает лицо мальчика:
— Денег не надо мне... Так уйду. Только сначала ответь мне на один вопрос.
— Условия диктовать будешь? — Винтер через силу опять пытается встать. — Hau ab! *
— Ответь, и я уйду. Сложно?
— Ну, что тебе еще? Предупреждаю: начнутся ебаные сопли про «ты болен?» и тому подобное, я сумею встать и вышвырнуть тебя отсюда. Ясно?
— Ты не болен, знаю, — Якуб пристально смотрит на него. — Врач сказал, что у тебя истощение. Это был голодный обморок. Извини... Но я заглянул в твой холодильник: там полно еды. А по мнению доктора ты не ел уже дней пять-шесть. Почему ты голодаешь?
Виталий, отвернувшись, укладывается на бок, затылком к все еще не отрывающему от него взгляда Якубу, который слышит то ли стон, то ли скрежет зубов:
— Уходи.
— Ты не ответил.
Виталий натягивает на себя одеяло и наглухо закрывается им с головой.
Якуб запрокидывает голову. Несколько мгновений смотрит все в том же направлении, а затем поднимается с края кровати и направляется на кухню. Оттуда он возвращается, держа в одной руке пиалу с чем-то отдающим паром, а в другой — маленькую плетеную корзинку с разрезанной пополам круглой булочкой и ложкой.
— Давай-ка, выбирайся из своего укрытия и поешь.
— Du kannst mich mal! * — глухо раздается под одеялом.
— Эм... Я, как бы, слышал уже подобное. А, вообще, мой словарный запас немецких ругательств пока не так велик, так что следующее могу не понять. Не напрягайся почем зря, там.
На кровати снова начинается копошение, и уже через несколько секунд из-под одеяла показывается засаленная черная макушка:
— Мальчик, ты идиот? — сейчас Винтер разворачивается к нему лицом.
Якуб снова лишь пожимает плечами.
— Нормальные люди понимают с первого раза. Знаешь... Мне казалось, ты сообразительнее.
— Ага, — чертики появляются в красивых глазах Якуба. — Я вот еще подумал: может, Герру Винтеру позвонить? Думаю, он будет не прочь справиться о здоровье сына.
— Только попробуй! — остатками усилий Виталий принимает сидячее положение. — Этого старого ублюдка только мне не хватало.
— А что? Хотя... Если ты согласишься поесть, может, и не стану тревожить твоего отца.
— Это же просто смешно... Ладно... Если поем, уберешься отсюда?
Якуб, поджав губы, кивает.
— И больше никогда и ни при каких условиях не появишься здесь?
— Ну... — мальчик задумчиво обводит глазами потолок, а затем снова переводит взгляд на Виталия. — Вообще-то я тебе жизнь таким образом спас, появившись «без приглашения»... Мог бы просто сказать спасибо.
— Я спасать себя не просил... Ну, что там у тебя? Давай, что ли.
Якуб подносит пиалу с начавшим остывать куриным бульоном поближе к Виталию и протягивает ему ложку:
— У тебя руки дрожат, — голос его вдруг делается слишком тихим. — Слабость от голода. Хочешь, помогу? Покормлю тебя.
— Конечно, — глаза Винтера принимают знакомое высокомерное выражение. — А еще сопли мне вытрешь и задницу подотрешь, идет?
Якуб мгновенно вспыхивает и с резким звуком ставит пиалу на прикроватный столик:
— Обязательно быть таким грубым и циничным дерьмом 24/7?
— А ты, блять, чего ожидал? Лезя не в свое дело, а? Наверное, что я растекусь желейной массой и утоплю тебя в благодарностях за проявленную инициативу по моему спасению? Я со счета сбился, сколько уже просил тебя свалить. Так какого хера ты все еще здесь?
Якуб уже готов вскочить на ноги и правда свалить, но Винтер сам слабо хватает его за рукав и тянет присесть обратно:
— Я, может, тебя просто не хочу больше марать в этом циничном и грубом дерьме. Не задумывался?
Якуб замечает, как тянувшая его за рукав ладонь опускается рядом с его пальцами и почти что накрывает их собой, но мальчик, широко распахнув глаза, инстинктивно отдергивает руку и вновь берет ею пиалу с едва теплым бульоном:
— Остыло почти... Я разогрею сейчас.
Винтер только хмыкает и забирает пиалу своей рукой:
— Сойдет. После пары съеденных Виталием ложек Якуб совсем по-щенячьи наклоняет голову вбок и интересуется полу-шепотом:
— Съедобно?
Виталий, прищуривая глаза, вдруг округляет их и начинает давиться, хватаясь свободной рукой за горло. Якуб смекает, что это спектакль:
— Очень смешно.
Винтер подмигивает ему, отламывая кусок булки:
— В моем теперешнем положении это просто кулинарный шедевр.
— Ну... Скажешь тоже, — Якуб, смутившись, скашивает взгляд к его плечу. — Правда, после таких голодовок в течение двух дней, как минимум, тебе кроме этого бульона вряд ли что подойдет.
Виталий делает вид, что пропускает это мимо ушей, но Якубу сложно надолго забыть о «проблеме»:
— Так и не скажешь?.. Почему не ел?
Винтер, закончив с бульоном, возвращает посуду на столик:
— Незачем тебе в это лезть. Так было нужно.
— Кому? Кому нужно, чтобы ты себя до голодных обмороков доводил?
— Якуб, — редким обращением по имени награждает мальчика Виталий. — Ты ничего не забыл? Ты мне кто? Друг, брат, любовник? Ты просто был моей игрушкой... временной. Источником наслаждения. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Только дерьмо вечно, уж прости. Так что я никак не могу утрамбовать в своей голове: какого хера ты пытаешься залезть в мою жизнь с черного хода, когда тебя уже прогнали в шею с парадного? Какими тебе еще словами объяснить, чтобы ты понял все, как есть?!
— Ты сказал, что не хочешь «марать меня...». Это, в смысле, впутывать меня во что-то не хочешь? — упрямо твердит Якуб,
Виталий мгновенно мрачнеет лицом и, сдвинув к переносице брови, шипит сквозь зубы:
— Dumm wie Brot.* Вали отсюда. Это все.
— Ну и пожалуйста, — снова тряхнув челкой, Якуб поднимается на ноги и скрывается за дверью комнаты Винтера. А вскоре Виталий слышит, как тихо захлопывается входная дверь квартиры.
***
— Мама, не плачь, мама... Я не знаю, как быть... Как мне приехать?.. Нет, деньги есть... Я и тебе вышлю... Да хватит мне, еще и останется. Я тут подрабатываю... вечерами. Нормально платят, — а врать не так уж сложно, — Мама?.. Ты пойми: брошу сейчас учебу — второго шанса не будет... Ну, не плачь, пожалуйста... Все наладится, все будет хорошо... Мама?..
Ухо режет звук коротких гудков.
«Отключилась.»
Очередная мамина драма. Неудавшиеся отношения в попытке наладить жизнь без отца Якуба. Она всегда звонит сыну, если что-то случается, даже личное. Не подругам, не своей собственной матери, а именно сыну. Вот только как он может помочь? Да ему бы и самому хорошая помощь не помешала.
Если разобраться, мальчик здесь по-прежнему один, во всех смыслах. Друзей близких нет, из приятелей — только тот самый Тобиас, но он сейчас весь в своих химических исследованиях. Не до мелочей. А еще это дурацкое, черт знает откуда взявшееся чувство тоски по дому.
Homesick.
Просто, каким бы там все ни было удручающим, оно все равно свое, родное. Все близкое и знакомое. И, главное, люди. А здесь?..
Якуб ловит себя на мысли, что уже третий день к ряду греет в микроволновке один и тот же контейнер с рагу и вновь оставляет его несъеденным.
Все какое-то пресное. Застывшее. Будто топчешься на одном месте. Какая-то непреодолимая тоска. И дело не только в чужой стране и людях.
Омерзительная брезгливость от самого себя. Якуб начинает понимать: это не его внешний мир становится противен ему. Ему сложно перенести то, что гложет изнутри. Тяжелейший, изъедающий внутренности, что серной кислотой, осадок. И разобрать это захламленное сознание способен только один человек, который, конечно, в силу личных качеств и «принципов» ни за что больше не захочет иметь с ним дело.
Стыдно признаться, но Якуб сейчас был бы рад получить смс, где будет просто указано время, когда ему приехать по известному адресу. Да что уж там: он согласится на все. На любой усыпляющий, парализующий наркотик, на любые причуды, что Виталий захочет проделывать с его телом... Ему просто нужны ответы на слишком большое количество вопросов.
Два коротких стука в дверь его блока в общежитии. Еще два. Якуб нехотя поднимается с дивана и идет открывать:
Дергает за ручку и, приоткрыв затвор двери, молча врезается взглядом в «гостя», который без промедления бросает с порога:
— Видишь... Не только ты умеешь приходить без приглашения.
_____________________
Hau ab! — Катись отсюда!
Du kannst mich mal! — Да пошел ты!
Dumm wie Brot — Тупица (букв. тупой, как дерево)