Часть 4
— Проходи в комнату в конце коридора. Надень, пожалуйста то, что там приготовлено для тебя.
Якуб безмолвно косится в сторону, коротко кивает, так и не осмелившись встретиться взглядом. Он толком не успевает рассмотреть, что сейчас надето на хозяине квартиры.
Да. Он все-таки решается и получасом ранее называет таксисту именно этот адрес. По странному стечению обстоятельств старший Винтер так и не удосуживается с ним связаться, но что ждет его сегодня вечером в доме младшего?
По пути в указанную ему комнату Якуб прикидывает в голове, «что за одеяние» ему сейчас предстоит напялить для услады глаз молодого... извращенца? А иначе как еще назовешь двадцати-пяти летнего парня, что «снимает» на ночь юного мальчика для всего, что ему было описано днем раньше?
«Наверное, что-то из черной кожи с тонкими серебряным цепями, латекса и, конечно же, черный чокер с металической пряжкой... О чем я только думал, когда соглашался?»
Но ничего кроме шелкового халата, расписанного розовыми бутонами и золотистыми листьями, он там не обнаруживает.
Мальчик почти что в голос смеется: так в чем все-таки разница? Насколько он помнит, в доме Герра Винтера его «рабочий» вечер тоже должен был начаться с облачения в благородного шелка халат с белыми лилиями.
«Так разница в предпочтении цветов?.. Хотя там ведь еще был осмотр перед работой...»
Красиво очерченные скулы Якуба мгновенно зальет розовым, что еще сильнее подчеркнет узор на халате, который он, все же, наденет, оставив на себе последнюю преграду перед чужими руками.
— Подойди ближе. Не надо меня бояться.
Знакомые слова и интонации так и не заставят Якуба сдвинуться с места, когда он вновь окажется перед Виталием в просторной гостиной. Мальчик только сейчас зацепится взглядом за высокую медную ванну, что стоит возле одного из плотно занавешенных окон. Такие, наверное, были в берлинских домах лет сто тому назад.
«А это еще зачем?» — Якуб недоверчиво поджимает губы.
— Ладно. Я подойду сам.
Виталий, оценив уровень замешательства мальчика, одетый в такой же халат, с той лишь разницей, что узор на нем напоминал пышные пионы кремовых оттенков, спокойно приблизится, остановившись в каких-то пяти сантиметрах от Якуба.
— Тебе очень идет, — Винтер коснется его плечей ладонями, да так, что мгновенно окаменеет позвоночник и мальчику начнет казаться, что он ощущает движение собственной крови по венам под кожей. — Но под ним, знаю, ты бесподобен.
Не позволяя Якубу выйти из оцепенения, Винтер-младший уронит этот прохладный шелк с жаркого тела мальчика прямо к ногам.
— А вот это уже лишнее, понимаешь?
Виталий взглядом спускается к широкой резинке на нижнем белье Якуба и, дотянувшись руками, медленно стягивает его до щиколоток. Спускается вниз и помогает мальчику выпутать ноги из этой последней, сдавшейся его рукам и бескомпромиссному тону голоса преграды.
— Сейчас гораздо лучше.
Виталий снова оказывается перед обнаженным, дышащим через раз Якубом, во весь рост.
Мышцы слабнут, окаменение проходит, но по всему телу проносится волна озноба. Якубу вдруг так захочется, чтобы «всё» побыстрее закончилось, пусть едва ли еще успело начаться. Даже воспоминания про тот осмотр в кабинете Герра Винтера не заставляют его испытывать такой стыд от своей наготы и незащищенности, как сейчас.
Виталий по пальцу, по мягкой подушечке, словно на черно-белые клавиши фортепиано, опускает ладони к его обнаженным плечам, груди, ложбинке меж ребер. Его серо-синий взгляд следует за руками. Якуб вздрагивает, едва ли один из больших пальцев настигают маленькой, закрученной розовым бутоном впадинки. Он знает, что сейчас этот шелковый путь приведет прохладные ладони Винтера к...
— Ты прекрасен, — Виталий не даст ходу ему стыдливым мыслям. — За исключением одного изъяна.
Якуб вспыхнет до мочек ушей, когда проследит за взглядом старшего, что сейчас сфокусирован на одном единственном месте: внизу живота мальчика.
«Сука... Размер его мой не устраивает? Так ведь ему до него дела быть не должно судя по всему.»
Но мальчик ошибается. И не первый раз за этот вечер.
— Ты позволишь мне его исправить?
«Испр... Что?!» — бешено начинает стучать в висках. И уж никак Якуб не ожидает того, что происходит в следующий момент. Он не может дать никакого ответа.
— У тебя кожа такая... Знаешь... Самый нежный шелк позавидует, — улыбаясь, прикрыв веками глаза до узких кошачьих прорезей, Виталий подходит к небольшому туалетному столику возле ванны и берет оттуда баночку с чем-то кремообразным и на пяти лезвиях бритвенный станок. — Хочу, чтобы ты стал везде идеален. Ведь я могу позволить себе такое желание?
Винтер, не дождавшись ответа, вновь разводит полные, неровных границ губы в улыбке и, вернувшись к мальчику, опускается перед ним на колени. Зачерпнет на кончики пальцев *коготков* вязкую массу и настойчивыми, но бережными и внимательными движениями примется втирать ее в темно-русые волоски в паху, ловко обходя вздрагивающее при каждом касании пальцев мужское достоинство Якуба.
— Только не дергайся, хорошо? Иначе пораню. А мне бы этого очень не хотелось, — Винтер прижмет левую ладонь к выпирающей косточке на правом бедре мальчика и уверенными движениями правой начнет снимать эту мягкую поросль, делая мальчишеский лобок совсем гладким в своей невинности.
Виталий даже не пытается, случайно ли, намеренно ли притронуться к его приветственно окрепшему пенису. Все что он хочет — это сделать Якуба безоговорочным совершенством, его идеальным мальчиком.
— А-а... ай...
Все-таки, как ни тверда перетянутая венами рука, она дрогнет, а сквозь белую, почти что зефирную массу крема просочатся алые капли.
— Прости, сейчас продезинфицирую.
Достав из упаковки широких влажных салфеток парочку, он аккуратно снимет остатки крема и отложит холодный металл, что осмеливается причинить боль этому сотканному из бархата роз мальчику. А затем, склонившись к самому лону, начнет не спеша, воспаленно-раскаленными губами и языком, с каплями липкой слюны на конце, обводить эту блестяще-влажную гладкость, особо задерживаясь на этой нечаянно случившейся ранке.
— В слюне человека столько всего полезного, правда?
Не отрывая губ от его кожи, Виталий, исподлобья блестя вновь потемневшими глазами, будет ждать хоть какой-то реакции от, кажется, вконец онемевшего Якуба.
«Что он делает со мной... что я сам позволяю ему делать?..»
Словно не замечая возбуждения мальчика, Винтер поднимется с коленей и, взяв того за руку, поведет за собой, словно незрячего, к медному сосуду. Попробует рукой воду:
— Остыла. Сейчас сделаю погорячее. — Я... — младший, наконец, справится со словами. — Я был в душе, перед тем, как приехать... Не больше часа прошло...
— Я почувствовал, — Виталий, не отпуская чуть дрожащей ладони из своей, вновь ставшей твердой, но по-прежнему бережной при касании, откроет небольшого размера кран сбоку, из которого, обдавая горячим паром, толстой струей польется вода. — Ты на вкус, — старший промокнет кончиком языка верхнюю губу, — море и цитрусовые. А я предпочитаю розы, молоко и мед.
«Гель для душа его мой не устраивает... А не пойти ли ему на хер?»
Якубу хочется возразить, хочется уже поставить на место этого зарвавшегося мажора, передознувшегося, по всей видимости, «высоким немецким киноискусством»* и предпринимающего попытки воплотить его в жизнь. Но его останавливает от неосторожного шага лишь мысль об оплате за общежитие и за учебу. На помощь родителей сейчас все равно рассчитывать бесполезно. Придется выкручиваться самому и постараться вытерпеть замашки молодого Винтера.
И есть еще кое-что: как ни пытается Якуб заглушить чувство сладкой неги от прикосновений рук и губ Виталия, но едва ли помнит, удается ли ему сдержать вздох осиротелого разочарования, когда старший отнимает их от его кожи.
Кран уже выключен, и Винтер-младший помогает Якубу забраться в ванну, где он усаживается, ссутулив плечи и прижив колени к проступившим алым бугоркам на груди. Вода прозрачная, ни намека на пену или морскую соль. Без запаха. И Якубу уже грезится, что он чувствует аромат собственной кожи, смешанной с чем-то сладким и веющим летом из детских воспоминаний.
И в этот раз он прав.
Распахнув огромные, формы миндаля и цвета неба, потонувшего в океане, глаза, Якуб увидит, как плечи и спину его оглаживают чужие ладони, смазанные чем-то липким и бархатистым одновременно, источающим ноты цветков липы и парного молока. Склоняя голову набок так, чтобы носом и губами можно почти коснуться своего плеча, Якуб развевает последние крохи сомнений: мед и молоко.
— Эти ароматы в такой гармонии с твоей кожей, Якуб, — Виталий впервые обращается к нему по имени, а последний вынужден опять задержать дыхание, потому что шепчущие эти слова губы Винтера вновь касаются его кожи аккурат в ямочке меж ключицами.
Нет. Это не поцелуй. Всего лишь прикосновение: вкусить, распробовать, разжечь еще больший жар в теле. Якуб знает, что это не поцелуй. Но он не знает, в границах сознания не ведает, не становится ли тот факт для него новым разочарованием вечера?
— Привстань, пожалуйста, на колени и развернись ко мне спиной. Здесь много места. Тебе должно быть удобно.
Якуб закатывает глаза, но молча выполняет просьбу. Воды и так-то было только до середины бедра, а сейчас она едва ли скрывает лодыжки. Мальчик цепляется пальцами за противоположный бортик ванны и выжидательно замирает.
— Чуть прогнись в спине, прошу тебя... Вот так.
Через мгновение Якуб чувствует, как его узкого входа между двумя округлыми половинками внизу спины касается та же молочно-медовая патока, что давно растекается по всему его телу. По ощущениям, указательный палец Винтера-младшего неспешными, массирующими движениями смазывает плотно сжавшуюся от новой волны страха и стыда совсем не желающую впускать в себя кого-либо дырочку.
— Это-то еще зачем?! — не выдерживает больше таких игр Якуб и словно скручивает все тело в тугой жгут.
— Тише, Якуб. Я не причиню боли. Я же сказал, что ты почувствуешь разницу. И я не обману тебя.
Шепот Виталия, раздающийся у его виска, действует гипнотически. Якуб расслабляется и просто погружается в новые ощущения, с приливом стыда понимая, что от таких прикосновений внизу уже все давно в полной боевой готовности. И как теперь вставать и показываться Винтеру «во всей красе»? Придется... Не может же он вечно стоять перед ним на коленях в такой соблазнительно открытой позе.
Меж тем свободная ладонь Виталия уже бродит по изумительной округлости весьма аппетитных для такого стройного тела форм мальчика. От этого Якуб с хрипом сглатывает «такую полезную» слюну и запрокидывает голову.
Виталий улыбается. Он доволен: все идет по плану. Но, кажется, наступает время «чайной церемонии».
— Поднимайся, — руки Винтера покинут это проступающее розоватым, словно клубничный сироп сквозь суфле пудинга, тело.
Когда Якуб будет стоять к нему спиной, Виталий, касаясь влажных волос его, выльет на мальчика несколько раз чистой, теплой воды из припасенного заранее сосуда.
— Переусердствовал с медом... А ведь ты и так сладкий... В следующий раз буду разумнее.
«Что? Можно подумать, я еще хоть раз сюда сунусь!», — в мыслях негодовал начинающий покрываться мурашками Якуб. — «Денег за этот вечер хватит на все. Больше такого «счастья» мне не надо!»
А в это время его уже окутывают широким белым полотенцем и смыкают ладони на его груди.
Затем, помогая мальчику выбраться из ванны, Виталий провожает его к мягкому креслу, а сам удаляется на кухню, возвращаясь оттуда меньше, чем через минуту, с подносом в руках. На нем стоит чайный сервиз на две персоны.
— Пей, — Виталий берет одну чашку и дает ее в руку Якубу.
Мальчик сдвигает брови к переносице. Нет, конечно, он помнит про «самое главное» условие. Но... Все же...
— А ты что же, тоже будешь пить этот чай? — как можно равнодушнее интересуется он у Винтера.
— Буду, — Виталий в воздухе делает пальцами жест «Ok» и бесшумно пробует содержимое на первый глоток. — Может быть, я тоже хочу уснуть и видеть сладкие сны, — подмигивает он совсем растерявшемуся Якубу. — Шучу. Твой чай — особенный. Но ничего не бойся, мальчик. Со мной тебе нечего бояться.
Якуб не следует его примеру. Не пригубляет, а залпом выпивает всю чашку.
«Будь что будет... Главное, проснуться не забыть», — иронизирует сам над собой Якуб.
— Пойдем.
Они оказываются в той самой комнате, где стоит знакомая Якубу кровать. Виталий сам снимает с него полотенце и укладывает его на постель, животом вниз.
— Sweet dreams, my Sleeping Beauty, — успевает шепнуть ему Винтер до того, как налившиеся дремотной тягостью веки Якуба опускаются на красивой формы глаза.
Якуб и правда засыпает. И видит самый сладкий и неправдоподобно нежный сон в его жизни. Ему грезятся сильные руки, ласкающие его со спины, горячие губы, оставляющие следы от шеи до щиколоток. И будто его собственный голос, срывающийся до гортанной хрипоты.
На исходе ему перестает хватать воздуха. Так бывает во сне: хочешь кричать о помощи, но не можешь. Будто тело твое и голос не принадлежат больше тебе. Не подчиняются... И вдруг сотрясает, словно взрывной волной. А потом все проходит.
Темнота. Много темноты. И вновь свет.
Якуб открывает глаза. Лицо его по-прежнему повернуто набок на мягкой подушке. Спина укрыта чем-то прохладным.
Тонкое шелковое покрывало.
«Стоп... А это еще что такое?»
Медленно подобрав к низу живота руку, он едва удерживает себя от постыдного вопля и злости на себя. Там все вязко-влажное, а пенис мягкий на ощупь.
«О-ху-еть!.. И как теперь быть?!»
— Как спалось?
«Ну-ну, давай, добей еще ты меня. Можно подумать, ты не видел, как!»
Якуб резко поднимется, изо всех сил прикрываясь покрывалом. Вдруг так ни к месту неловко сделается и от собственного положения и от вида по-прежнему одетого Виталия, сидящего сейчас на противоположном краю постели.
Просто какое-то déjà vu.
— Мне надо...
— В душ. Тебе хочется сейчас принять душ и одеться.
— Да, — на этот раз спокойно, без желания съязвить что-либо отвечает Якуб.
— Твоя одежда там же, где ты ее и оставил. В той комнате есть душевая кабина.
Мальчик только кивнет и, подобрав шелковые края, быстро вынырнет из комнаты.
Уже будучи в прихожей, Виталий протянет ему пачку крупных купюр:
— Как договаривались. И я добавил за, — опустит взгляд к молнии на джинсах Якуба, — за рану. Прости еще раз... Ты так прекрасен. Я засмотрелся и не заметил.
Якуб, краснея, примет протянутые ему деньги.
— Два дня я буду занят с работой. На третий жду тебя в это же самое время.
Якуб только пожмет плечами:
— Можешь не ждать. Я больше не приду.
Виталий блеснет кошачьим прищуром:
— Ты придешь.
— Нет.
— Ты придешь, — вновь бескомпромиссно повторит он невозмутимо спокойным тоном. — Потому что ты уже почувствовал разницу. И еще больше ее почувствуешь. Ты и сам это знаешь, пусть и упрямо твердишь обратное.
— Meschugge! *
Якуб лишь отмахнется рукой от этого не желающего его понимать Винтера и тихо захлопнет за собой дверь.
А то что за этой самой дверью мальчик на ватных ногах еле-еле добредет до вновь предусмотрительно вызванного для него такси и всю дорогу до общежития будет думать об этом сладком сне и том, что было до него, — Виталию знать совсем не обязательно.