Право на имя

Я стояла у окна в своём кабинете. Разглядывала крыши домов, укутанные плотной завесой осеннего тумана. Прижималась лбом к холодному стеклу, оставляя своим дыханием мутный отпечаток. Столица сбросила с себя путы сладкого предрассветного сна, выпуская на мокрый асфальт юркие машины, лавирующие по кольцам и проулкам. Холодная серость пришла на смену искрящемуся золоту, обесцветив небо, лица прохожих и редкие сутулые деревья в городских парках.

Очередная бессонная ночь давала о себе знать. Я постоянно зевала и не могла сосредоточиться на работе. На совещании я придерживалась тактики молчания, не в силах вникнуть в суть поднятых вопросов и уж тем более обосновать свою позицию. Мне пришло в голову, что в обед стоит наведаться в ближайший книжный магазин. Оценить размещение на полках «Ковровых коридоров». Я с нетерпением и страхом ждала отчетов о продажах. Первые своды должны были поступить в издательство через неделю.

Я подошла к столу и включила воспроизведение своего плейлиста в одной из социальных сетей. Плавная неспешная музыка разлилась по кабинету, обволакивая мерно тикающие настенные часы, хаотично скользящих по аквариуму рыбок, моё кожаное кресло причудливой формы и широкий моноблок. Я провела рукой по записям в ежедневнике, перечеркивая невидимой линией запланированные на этот день дела, и с мягким хлопком закрыла обложку.

Я видела отражение себя в каждой вещице. Металлическое деревце с прищепками держало в воздухе фотографии. Мои родители на морской прогулке. Мы с Алексом в вечерних нарядах спускаемся по лестнице в доме его отца. Трехлетняя я обнимаю лохматую шею Валли, пса моего дедушки. Черный блокнот с жирной белой надписью «Действуй» на обложке. Стопки любимых книг, в том числе изданных при моем участии, разложенные по всему кабинету. Лимонное дерево. Это место я могла бы с уверенность назвать своим вторым домом, который в эту минуту никак не желал выполнять функции крепости.

Комок тревоги и беспокойства ворочался под ребрами, напоминая не то чувство голода, не то – тошноты. Я даже попыталась упорядочить свои переживания в лаконичном списке, чтобы методично разобрать каждое по составу и вытеснить из головы.

1. Я обвинила отца Алекса в покушении на убийство и предательстве.

2. Я ошиблась.

3. Мне предстоит попросить у него прощения. И у Алекса тоже.

4. 517 и её друзья погибли?

5. Моего отца обвинят в государственной измене?

6. Меня обвинят в государственной измене?

7. Трина влюблена в Юджина?

8. Юджин влюблен в Трину?

Отложив в сторону блокнот, я вновь вернулась к окну. Пейзаж за эти несколько минут совершенно не изменился и всё также напоминал мне коробку с крышкой из серой ваты и решетчатыми стенами. Я решила позвать Мике выпить кофе и расспросить о том, удалось ли его дедушке выпустить в свет хоть одну скандальную или провокационную книгу. Я даже подумала устроить обед для нас троих, но меня прервал сигнал, поступивший от администратора Робби.

- Госпожа Файт, к вам посетители, - произнес он механическим голосом, и в ту же секунду дверь в мой кабинет распахнулась, ударившись о металлический держатель на полу. Я обернулась и застыла на месте, в растерянности опустив руки.

Инспектор Ревизионной коллегии, мужчина средних лет с фигурно постриженными усами и бородой, в компании двух юных полицейских прошёл к моему столу и протянул мне заламинированный лист бумаги, испещренный гербовыми печатями и подписями, расползающимися витиеватыми синими узорами. Я осталась неподвижно стоять у окна, не предпринимая попыток ознакомиться с принесенным мне постановлением.

- Старший инспектор Ревизионной коллегии, Лео Полински, - представился вестник плохих новостей, проведя у меня перед носом своим жетоном, точно я держала наготове сканнер для считывания информации. – Госпожа Файт, вы обвиняетесь в нарушении пункта 40.7.1 Международной Конвенции о массовом распространении экстремистских материалов, включенных во вторую группу опасности, в нарушении пункта 3.7.10.1 Международной Конвенции о недопустимости взаимодействия с детьми, отправленными на воспитание в Питомники.

- Вы обвиняетесь по статье 184 Уголовного Кодекса о незаконном проникновении на территорию, находящуюся в государственной собственности, - подхватил один из полицейских, рослый блондин с водянистыми глазами, обрамленными бледными ресницами.

- Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе, - равнодушно произнес старший инспектор хорошо знакомый текст и шагнул ко мне. – Вы должны пройти с нами для заключения под стражу на время судебного разбирательства.

- Что? Нет, не может быть, - пробормотала я, потянувшись к телефону, лежавшему на столе, но второй полицейский опередил меня. Грубо перехватив мои руки, он завел их за спину и сцепил наручниками. Мне показалось, что мои запястья окатили ледяной водой. Панический страх лишил меня возможности думать. Случилось то, о чём предупреждали отец, Алекс, Мике и многие другие люди. Я привлекла к себе излишнее внимание.

- Госпожа Файт, я уже связался с помощником вашего отца. Они встретят вас в участке, - раскрасневшийся Мике ворвался в мой кабинет, чуть не сбив с ног зазевавшегося блондина. – Я могу что-то ещё для вас сделать?

- Положи, пожалуйста, мой телефон в сумку и дай мне её, - хрипло попросила я. Я не могла поверить, что всё это происходит наяву. Что трое исполнителей уводят меня с работы, как самую что ни на есть настоящую преступницу. Что мне предъявлено обвинение в нарушении Конвенции и Закона. Что моя привычная жизнь наконец-то окончательно и безвозвратно растворилась в осеннем тумане, подступившем к окнам издательства.

- Вам нельзя брать с собой личные вещи, - отрицательно покачал головой инспектор.

- Хорошо. Хорошо. Мике, ты сможешь привезти сумку моему отцу? Кинь в неё ещё черный блокнот, - добавила я, проклиная себя за решение написать глупый никчемный список на бумаге.

- Конечно. Уже выезжаю, - затараторил мой помощник.

- Спасибо, - прошептала я. Он решительно кивнул и, схватив мои вещи, умчался прочь. К счастью, блокнот никого из визитеров не заинтересовал.

- Госпожа Файт, система не позволяет мне отказывать в допуске представителям закона, - сообщил своим бесстрастным механическим голосом Робби, едва меня вывели в коридор.

- Всё в порядке, Робби, - пробормотала я.

Ребята из моего и соседних отделов покинули кабинеты и расположились вдоль стен, наблюдая, как меня ведут к лифту. Кати прижала украшенную многочисленными кольцами руку к губам и смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами. Дин пытался кому-то дозвониться. Поймав мой взгляд, он крикнул:

- Мой друг работает с вашим женихом. Я попрошу, чтобы он срочно нашел его.

Кто-то из сотрудников издательства снимал на камеру телефона моё позорное шествие к лифту. Я не сомневалась, что через несколько минут информация распространится по сети, оскверняя меня, мою семью, мою фамилию. Оскверняя всё, что мой отец пытался сделать для своей страны. Я вскинула голову, не желая показаться испуганной или растерянной. К сожалению, в действительности, именно такой я и была. Всё внутри меня сжималось от ужаса.

Когда мы вошли в участок, первым, кого я увидела, был папа. Он стоял, устремив лицо к потолку, не двигаясь и будто бы даже не дыша. Возле него ходил из стороны в сторону Юджин, ведя с кем-то напряженный разговор на повышенных тонах. Увидев меня, оба переглянулись. Папа изобразил спокойную умиротворяющую улыбку и уверенно шагнул к нам. Берри убрал телефон в карман, плотно сжав губы, как будто опасаясь еще не прозвучавших, но зародившихся в голове слов.

- Вера, всё хорошо. Не бойся. Мы всё уладим, - папа не стал приветствовать моих конвоиров и сразу обратился ко мне. Он хотел обнять меня за плечи, но старший инспектор заслонил меня собой и недовольно посмотрел на него.

- Никаких контактов, - назидательно изрёк он.

- Хорошо. Я могу поговорить с дочерью наедине?

- Нет. Мы проводим её в комнату для допроса.

- Вы никуда её не поведете, пока не приедет её адвокат, - резко возразил Алекс, стремительно приближающийся к нам. Он был в одном пиджаке, не смотря на промозглую погоду. Его волосы казались чуть более пушистыми, чем обычно, от влажности.

- У комиссаров не так много времени, господин Ло, - елейным голосом ответил мой инспектор, разглядывая ботинки Алекса. – Вы же сами знаете, ну.

- А вы знаете, что не должны ущемлять её права, - парировал тот, остановившись рядом со мной. – Снимите с неё наручники. Живо.

- Но...

- Вы хотите сохранить работу? – Алекс понизил голос, и оттого его интонации обрели угрожающий оттенок. – Вера, они не сделали тебе больно?

- Нет, - честно откликнулась я, бросив быстрый взгляд на своих притихших провожатых. Полицейский подошел ко мне и расцепил браслеты, спрятав их в карман и спешно ретировавшись в сторону.

- Приветствую, господа, - к нам подошла высокая женщина в скроенном по фигуре брючном костюме. От неё пахло кофе, дорогим табаком и чуть резким парфюмом, который мог бы подойти и мужчине. Расстегнутый пиджак открывал изумрудный шелк её блузки, обвивающей тело подобно темной морской воде. Определить её возраст мне не удавалось. На лице не было ни единой морщины, скромный макияж подчеркивал высокие скулы и аккуратную линию губ. Цепкие хищные глаза изучающе смотрели из-под иссиня-черной ровной челки. – Господин Файт, госпожа Файт, господин Ло, Юджин, рада вас видеть.

- Роника, я рад, что ты здесь, - мне показалось, что мой отец вздохнул с облегчением. – Вера, госпожа Пруденс будет защищать твои интересы.

- Госпожа Файт, вам объяснили, в чем вас обвиняют? – осведомилась мой адвокат без тени улыбки или сочувствия. Если бы не гладкая кожа и удивительно живые глаза, я решила, что она – робот, вроде моего администратора.

- Мне перечислили статьи Конвенции и Уголовного кодекса.

- Понятно. Я хочу поговорить с госпожой Файт наедине, - Роника обернулась к инспектору. В её интонациях не было ни намека на вопрос.

- После допроса. Сейчас я попрошу вас...

- Госпожа Файт не будет участвовать в допросе, пока я не ознакомлюсь с материалами дела, - она прервала его на полуслове, вскинув узкую руку, украшенную лишь лаконичными часами.

- Но...

- Сообщите старшему комиссару, что допрос переносится на завтра. Прошу уведомить меня не менее чем за два часа до начала. Это понятно? – госпожа Пруденс не позволяла Лео Полински вставить ни слова и гипнотизировала его своими миндалевидными зелеными глазами.

- Да, но...

- А пока вы решаете этот вопрос, мы с госпожой Файт переговорим, - она схватила меня под руку и отвела в сторону, переходя на тихий быстрый шепот. – Ваш отец объяснил мне суть обвинения. Пока я не приду к вам, ни с кем не разговаривайте, не отвечайте ни на какие вопросы. Фиксируйте любые признаки грубого обращения. Завтра мы выработаем тактику защиты. А сегодня я хочу, чтобы вы выспались. Договорились?

Её лицо чуть смягчилось, и она быстро подмигнула мне. Я медленно кивнула, всё ещё не способная объективно оценивать происходящее и делать какие-то ни было выводы. Роника Пруденс умела произвести впечатление, и мне оставалось надеяться, что за ярким появлением последует не менее яркое разрешение моей проблемы.

- Я полагаю, госпожа Файт может отправиться домой? – будничным тоном осведомилась адвокат, когда мы вернулись к переговаривающимся между собой мужчинам. Алекс что-то объяснял моему отцу, бурно жестикулируя, а Юджин теребил подбородок, глядя перед собой не видящим взглядом.

- Нет. Есть предписание комиссара об её аресте. Она останется в камере предварительного заключения, по меньшей мере, на эту ночь, - мстительно откликнулся старший инспектор, незаметно рассматривая её женственную фигуру.

- Я позвоню отцу, - процедил сквозь зубы Алекс, но Роника покачала головой и удержала его за руку.

- Не надо. Если мы потребуем изменить предписание, вашего отца и господина Файта могут обвинить в превышении должностных полномочий, - с трудом разобрала я её шепот. Если бы Алекс в этот момент не стоял практически вплотную ко мне, вряд ли я бы услышала хоть слово.

Моё тело покрылось мурашками, и я почувствовала, как приподнимаются тяжелые волосы на затылке. Я не могла поверить, что мне предстоит провести целую ночь в компании полицейских и преступников. У меня создавалось впечатление, что я все-таки уснула за своим рабочим столом, и теперь вижу кошмарный, не желающий прерываться сон. Я не хотела прикасаться к койкам, на которых до меня лежали преступники. Не хотела оставаться здесь. Мои губы задрожали, и я прикусила язык, чтобы только не позволить себе заплакать при всех этих посторонних людях. Чтобы не позволить Ронике Пруденс счесть меня слабой. Чтобы не огорчить папу ещё сильнее. Чтобы не дать повода Лео и его коллегам обсуждать мои слезы, сидя за кружкой пива в одном из баров через дорогу от участка.

- Вера, завтра все придет в норму. Потерпишь одну ночь? – папа смотрел на меня с такой нескрываемой тоской, что я не смогла ответить ничего, кроме горького: «Да».

Ночь затянулась и вылилась в пять бесконечно долгих, изнурительных суток. Из зеркала на меня смотрела осунувшаяся девушка с тёмными кругами под глазами, потрескавшимися сухими губами и испуганным взглядом. Это отражение не могло принадлежать мне, равно как я не могла принадлежать этому месту, решению этой системы, представлениям о жизни этих людей. Большую часть суток я смотрела в потолок, пересчитывая трещинки на побелке и тонкие нити паутины. Есть мне не хотелось, да и вид обедов и ужинов вызывал строго обратную хорошему аппетиту реакцию.

Каждый день со мной проводили многочисленные беседы комиссары и следователи, но я неукоснительно соблюдала установленные Вероникой правила. Большую часть вопросов встречала напряженным молчанием или рассказывала невпопад события из жизни, никоим образом не связанные с проблемной книгой или питомником. Мне удалось увидеть в действии изрядное количество методик допроса. Престарелая инспектор сверлила меня глазами и кричала, что сопротивление следствию – прямой путь к пожизненному заключению, если принимать во внимание степень тяжести моих преступлений. Она покидала комнату, хлопнув дверью, а на смену ей приходил молодой комиссар, говоривший со мной с интонациями старшего брата, ищущего способ спасти непутевую младшую сестренку. Мне предлагали сотрудничество и обещали ходатайствовать об условном сроке. Меня будто бы случайно проводили по коридорам тюрьмы, позволив вдоволь наслушаться криков и улюлюканья заключенных. Мне угрожали карьерой отца и Алекса.

Иногда вместо исполнителей в серой форме с погонами ко мне приходили врачи из диагностического центра, сотрудничающего с судом. Каждый из них смотрел на меня столь тяжелым пронизывающим взглядом, что я утверждалась в мысли – со мной что-то не так. Мне задавали одни и те же вопросы разными словами. Выясняли, крепко ли я сплю, что я ем, часто ли испытывая головную боль, раздражаюсь ли по мелочам. Меня просили перечислить жизненные приоритеты, любимые книги, песни и фильмы, описать режим среднестатистического дня, проведенного не под стражей. Всё, что я говорила, записывалось на видео камеру, а помощники врачей конспектировали услышанное в толстых нелинованных блокнотах. Я отвечала на бесчисленные вопросы тестов, пыталась разглядеть в бессмысленных картинках реальные образы, выбирала выкрашенные в разные цвета квадратики, и вновь оставалась наедине с собой.

В часы для посещений моими гостями Роника Прудэнс, мама, папа и Алекс. Моя адвокат снова и снова повторяла мне слова, которые я должна была озвучить в суде:

- Я доверилась своему помощнику и выпустила книгу «Ковровые коридоры», не читая. Я считаю текст этой книги неприемлемым и противоречащим моральным принципам нашего общества. Я гуляла по зданию питомника на спор с подругами. В качестве доказательства принесла им фотографии. Я не собиралась общаться с детьми...

Все эти слова разносились по моей голове бессмысленными звуками, глупым набором букв, не имеющим под собой никакого смысла. От каждой подлежащей заучиванию реплики меня тошнило, но пустой желудок лишь подрагивал от спазмов, и я продолжала слушать холодный спокойный голос адвоката. Эта женщина говорила мне, что на скамье подсудимых нужно забыть о принципах, морали и нравственности. Что единственная цель – это свобода, и цель эта оправдывает любые средства. Даже ложь и клевету.

- Госпожа Файт, вы должны предстать перед судом недалекой наивной девушкой. В нашем обществе не любят сильных, уверенных в себе женщин.

- Но почему тогда ВЫ защищаете меня? – скептически спросила я, глядя на неё исподлобья.

- Потому что я – лучшая. Чего не скажешь о вас, раз вы оказались в такой ситуации. Поэтому вы будете делать, что говорю я, и совсем скоро вернетесь к родителям и жениху, - медленно, почти по слогам ответила Роника, и примиряюще улыбнулась. – Вера, детка, у меня дочь почти твоего возраста. У неё тоже максимализм кипит в крови, но вы, девочки, не понимаете одного. Это мир хищников. Мир злых мужчин. И эти мужчины не любят, когда милашки вроде тебя вмешиваются в их планы.

- И поэтому я должна притвориться дурой?

- Ты будешь дурой, если не притворишься, - жестко ответила она и заставила меня опустить руку на стол, недовольно оглядев мои ногти. – Ты должна изобразить хорошенькую испуганную дурочку, которую папа пристроил на пост главного редактора, чтобы потешить самолюбие, а коварный помощник решил подставить. У него ведь и мотив есть. Все прочили эту должность внуку Брэйна, но появилась ты, и спутала все карты.

- Мике бы меня не подставил, - я покачала головой, вспоминая слова, которые он сказал, когда я приняла решение выпустить «Ковровые коридоры».

- Это прекрасно. Но не поможет делу. Ты должна понравиться им. Вызвать сочувствие. Соответствовать их представлениям о нормальной женщине. В твоей характеристике я указала, что твои родители занимают в обществе хорошее положение. Что ты готовишься выйти замуж. Что ты состоишь в женском кулинарном клубе.

- Где?

- Да, теперь ты состоишь в женском клубе. У тебя много подруг, с которыми ты практически каждые выходные ходишь по магазинам, то есть приносишь в бюджет стабильный доход благодаря налогам магазинов на прибыль.

- Но как мне потом жить с такой репутацией? – спросила я, не осмелившись произнести слово «клевета» при этой женщине.

- Лучше подумай о том, как ты будешь жить, если сядешь в тюрьму.

Мама повторяла, что Роника Прудэнс – известный адвокат. Что она не раз выручала папиных друзей и знакомых. Что в её практике нет ни одного проигранного дела. Мама держала меня за руку на протяжении всего времени, отведенного для встречи, и говорила, что все будет хорошо, что господин Ло и папа сделают всё, чтобы освободить меня как можно скорее. Я послушно кивала и обещала, что выполню всё, что требует от меня госпожа Прудэнс. Я отчаянно ждала маминых визитов, но, встретившись с ней, мечтала как можно скорее оказаться в камере, чтобы не видеть этой боли и безысходности в её глазах.

Папа в основном молча сидел напротив меня и ничего не добавлял к маминым словам, безраздельно переложив на неё функцию устной поддержки. Время от времени он спрашивал, не обижают ли меня, не обращаются ли грубо, но всякий раз я качала головой, не желая жаловаться на бесконечные издевки надзирателей. Моя правда лишь расстроила бы родителей ещё сильнее, чего мне совсем не хотелось. В день накануне суда я спросила папу:

- Что бы сделал ты на моем месте? Соврал?

- Да, - кивнул он, и я отчетливо поняла, что это неправда. В нём боролось желание вернуть меня к прежней жизни во что бы то ни стало и осознание того, что вся тактика защиты, выстроенной Роникой, ведет к уничтожению той личности, что он сам воспитал во мне. Мы оба понимали, что мой адвокат права и любые иные варианты объяснения моих поступков лишь усугубят степень моей вины с точки зрения суда и общественности.

Алекс разговаривал со мной на отвлеченные темы. Убеждал, что все наши общие друзья уверены в моей невиновности и ругают без устали Ревизионную коллегию, Следственный комитет, суд. У меня не было возможности понять, лжет он или нет, потому что ко мне никто из сочувствующих не приходил. Я могла их понять и не знала, как сама поступила бы на их месте два или три года назад. Алекс принес мне записку от Трины.

«Держись, моя хорошая, - писала она своим округлым детским почерком, соединяя каждую буковку как в прописях. - Я бы не стала тревожить твоих родителей просьбой передать послание, но Алекс сам предложил мне свою помощь. Он сказал, что тебе не помешает поддержка настоящего друга. Я бы многое отдала, чтобы повлиять на развитие событий. Чтобы помочь тебе, но все. Что мне остается – писать эту записку и не допускать ни малейшей мысли, что твой адвокат не справится с поставленной задачей. Я слышала, как твой отец говорил, что она сильный защитник. Пусть это будет так. Очень хочу увидеть тебя и надеюсь, что до конца недели уже смогу лично сказать тебе, как я тобой восхищаюсь.

Люблю тебя»

Мне нельзя было оставить записку себе, поэтому я перечитывала её, словно пытаясь услышать голос ободряющий голос Трины, пока Алекс мягко не подвинул к себе тонкий лист бумаги. Он рассказал мне, что Артур Ло принял переданные мной извинения и очень переживает за меня. Что ищет способы обратить судебный процесс к решению в мою пользу. Этот человек оказался истинным другом моего отца и поддерживал его во всех, даже самых рискованных начинаниях. Он боролся за меня, за моего папу или за личное счастье сына. По сути, это не имело значения. Значение имел тот факт, что в хитросплетениях системы нашлись люди, стоящие на моей стороне. К сожалению, на всякое действие находилось противодействие, о котором мне поведал Юджин.

- Ну, как ты? – помолчав, спросил он, стараясь не смотреть на меня сочувствующе.

- А ты? – ответила я вопросом на вопрос.

- Не знаю, правильно ли я поступаю. Но я хочу предупредить тебя.

- Отличное начало. Я чувствую, как расслабляются мои мышцы и хочется забыться счастливым сном, - вяло пошутила я, наклоняясь ближе к парню.

- Стэм Ло, конечно же, всё отрицает. Но диктофон оказался не единственной уликой. Ева рассказала нам много интересного. Она была случайным свидетелем нескольких любопытных разговоров, в ходе которых Стэм раскрывал кому-то все наши планы. Может, и не случайным, на самом деле. Стэм пытался привести её на одно собрание, но из этого ничего не вышло. Она отказалась участвовать, и теперь я думаю, что не мы, а он просил её о чём-то слишком не простом.

- Ева?

- Да.

- Но почему она выдала собственного отца?

- Как оказалось, у неё был роман с Тео, который вёз 111 к границе. Тео задержали, и на следующий день он был приговорен к расстрелу.

- Она же выходит замуж за нефтяного магната? – уточнила я, поражаясь тому, как много секретов, о которых я даже не догадывалась, хранила девушка, знакомая мне с раннего детства. Я вспомнила, какой грустной и молчаливой она была на том ужине, когда Стэм Ло сообщил о блестящей помолвке дочери.

- Стэм Ло мечтает об этом браке. Ева, очевидно, нет, - неохотно пояснил Юджин. – Но это не то, о чём я хотел поговорить. Стэм и люди, для которых он собирал всю эту информацию, через тебя воздействуют на господина Файта. Условие твоего освобождения – его явка с повинной. И ради тебя он бы пошел на это, но он должен своей рукой написать имена всех участников этих событий. Понимаешь? Артур Ло, 613, ты, его друзья и подчиненные. Он должен описать роль каждого человека. Выжившие служащие будут приговорены к казни. Жители и исполнители – лишены свободы или мертвы вследствие несчастных случаев.

- Но зачем им это? У них есть прекрасный информатор, который и так все расскажет. Зачем тянуть информацию из папы, если и так все известно.

- Ты не понимаешь. Полной информацией о союзниках владеет только твой отец. Те люди, которых ты видела на собраниях, лишь малый процент от той огромной сети, что он смог построить за все эти годы. Только ему известны имена иностранных помощников. Если уберут его, останутся верные последователи. Которые, устав бороться, просто распространят в сети доказательства того, что Конвенция – ложь. Они расскажут правду о питомниках. О публичных домах, в которых работают несовершеннолетние сироты. О многом другом. Кроме того, если твой отец просто бесследно исчезнет, для его заграничных друзей это может стать сигналом к действиям.

- Но где гарантия, что он даст полный список?

- Гарантия – ты. Ты всегда будешь на крючке, и если кто-то попытается повторить восстание или сделать что-то подобное, с тобой может произойти все, что угодно.

- Почему нельзя распространить информацию сейчас? Тогда бояться будет уже нечего.

- Никто не хочет гражданской войны, и господин Файт в том числе. К ней никто, кроме армии, не готов. Миллионы людей погибнут, так и не достигнув желаемого.

- И что мне делать? - я натянула кожу на лице ладонями, делая носом глубокий вдох. Мне перестало хватать воздуха, бросило в жар. На лице выступила липкая испарина.

- Я не знаю, Вера, - прошептал Юджин. Он опустил ладонь на мою руку и крепко сжал. Его губы сошлись в тонкую дрожащую линию, а взгляд никак не желал фокусироваться на мне.

- Но все говорят, что Роника Прудэнс – очень сильный адвокат. Самый сильный.

- Роника Прудэнс – единственный адвокат, согласившийся тебя защищать. Были другие кандидатуры, но они приняли решение отказаться. Она – университетская подруга твоего отца и Артура Ло, если конечно, дружба между кастами возможна, - Юджин внимательно посмотрел на меня и улыбнулся уголком губ. – Артур Ло в своё время помог ей построить карьеру. Наверно, так она отдает долг.

- То есть она...

- Нет, ты не так поняла, - перехватив мой обреченный взгляд, Юджин поспешно перебил меня и торопливо повторил то, что я уже неоднократно слышала. – Она действительно сильный адвокат со стопроцентной статистикой выигранных дел. Судьи благоволят ей, а некоторые прокуроры тушуются в её присутствии. Она умеет выворачивать факты наизнанку.

- Это я уже заметила, - вздохнула я.

- Я должен тебе кое в чем признаться, - Юджин взглянул на часы и стремительно перевел тему.

- То есть плохие новости на этом не закончились?

- Я – автор «Ковровых коридоров». Это я прислал в твоё издательство чертов роман. Не стоило мне этого делать. Прости, - он прикусил нижнюю губу и виновато склонил голову.

- Юджин, это прекрасная книга, - прошептала я, не способная поверить, что серьезный педантичный клерк оказался непризнанным творцом, желающим нести свои идеи в массы, высекая их на бумаге.

- Эта книга о твоём отце, - тихо ответил Юджин и робко улыбнулся, напомнив мне того парня, что я знала полгода назад. До того, как он превратился в правую руку революционера. – Это история его жизни.

- Что? Ты хочешь сказать, что все написанное правда? – я схватила его за руку, испытав легкое головокружение. Зал встреч поплыл у меня перед глазами, словно мы забрались на карусель в заброшенном парке развлечений.

- Время вышло, - охранник встал за спиной моего друга и настойчиво кивнул в сторону двери.

- Юджин? – я умоляюще смотрела на него, желая услышать лишь краткий и односложный ответ.

- Удачи завтра, Вера, - прошептал Юджин и стремительно вышел из зала.

Меня вывели из камеры в восемь утра, позволив надеть ту одежду, что передала мама. Теперь я шла по тюремным коридорам в шелковом белом платье, поверх которого кожу согревал вязаный серый кардиган. Каблуки замшевых сапожек стучали по бетонному полу, неуместно контрастируя своим нежным цветом с бесконечной тусклостью местного интерьера. Я заплела волосы в простую косу и перекинула её через плечо. На моём лице не было ни капли косметики, поэтому нежность наряда лишь подчеркивала бледность и усталость.

Конвоир усадил меня в машину, и мы отправились к зданию суда. Я столько раз бывала здесь, забирая Алекса после работы или заезжая к нему, чтобы вместе пообедать. Но мне никогда не приходило в голову, что однажды я зайду сюда в качестве осужденной. Что люди будут оборачиваться на меня не для того, чтобы оценить новое пальто или необычную прическу. Что на меня будут смотреть с циничным интересом и даже презрением. Что Алекс не выйдет мне навстречу из лифта, раскинув длинные руки для объятий, а будет стоять вместе с моими родными, приговаривая что-то успокаивающее испуганной маме.

Я шагала по коридору, не глядя по сторонам. На несколько минут меня оставили в крошечной каморке, где местная сотрудница любезно спросила, не желаю ли я посетить уборную или выпить воды. Я покачала головой, разминая немеющие пальцы. Мои руки шелушились, а лак для ногтей облупился, обнажая ломкие ногти. Алекс говорил, что в зал суда я должна войти абсолютно спокойно, чтобы не утратить в неподходящий момент бдительность, чтобы ловить малейшие изменения настроений судей. Я попробовала сделать несколько глубоких вдохов, но это не помогло. Скорее даже наоборот, усилилась внутренняя дрожь, обостренная моей бессонницей.

- Пройдёмте, госпожа Файт, - молодой инспектор вывел меня из комнаты, раскрыл массивные двери и легонько подтолкнул меня в спину, призывая войти в зал суда. Примерно так мог бы выглядеть путь к алтарю. Гости собрались в ожидании меня и сидят на длинных деревянных скамейках, тихо переговариваясь между собой. В конце прохода, ближе к судейскому столу, шепчутся мои родные. Я делаю первый шаг, потом второй. Напряжение в воздухе такое сильное, словно я пытаюсь двигаться под водой. Соленой концентрированной морской водой, которая швыряет мне в лицо волну напоминания, что это не торжество, а похороны моего будущего.

Группа людей справа от меня безмолвно поднялась со своих мест, и я испуганно глянула в их сторону. Несколько незнакомых мне человек, Гвендалин Лисс, с которой я так и не заключила контракт на издание книги, серьезный Дин, растрепанный больше обычного Мике и его дедушка, с точно такими же буйными кудрями, только абсолютно седыми. Кати среди них не было, впрочем, я и не ждала от неё жертвенной солидарности. Дома эту девушку ждали двое детей, которые нуждались в матери, не подверженной репрессиям. На каждом члене моей импровизированной группы поддержки была белоснежная футболка с надписью «Свободу слову». Встретившись взглядом с помощником, я не смогла сдержаться. Крохотная горячая слеза скатилась по моей щеке, и я прошептала одними губами: «Спасибо».

Заседание началось с выступления государственного прокурора, который зачитал предъявленные мне обвинения и перешел к обоснованию своей позиции. Он говорил о том, что изданный мной роман пропагандирует моральное разложение общества, вкладывает в сознание людей опасные идеи и диктует модель поведения, противоречащую Конвенции.

- Госпожа Файт, осознаете ли вы, что отправили в печать экстремистские материалы? – спросил прокурор, уперев руку в кафедру, за которой я стояла. Под моей левой рукой лежало издание Конвенции в грубом кожаном переплете, которая, конечно же, должна была остановить меня ото лжи и побудить к раскаянию. Роника ободряюще подмигнула мне и скрестила руки на груди.

- Нет, не осознаю, - прошептала я пересохшими губами.

- То есть вы при прочтении не сочли данный текст провокационным и разделяете идеи главного героя?

- Разделяю? – тихо переспросила я, и взгляд мой забегал по рассевшимся напротив людям. Папа затаил дыхание и стиснул пальцы на спинке впередистоящей скамьи. В моей голове звучало признание Юджина о том, что прототип сенатора – мой отец. – Я не считаю, что моральные убеждения главного героя вредят устоям общества.

- Но они противоречат основам нашего общества, а это значит, что вы не считаете наш государственный строй совершенным. Это так?

- Протестую, - рявкнула Роника и, когда судья дал ей слово, продолжила. - Из уст госпожи Файт не прозвучало ни слова о государственном строе. Она говорит о морали.

- Принято, - благосклонно кивнул ей главный судья.

- Хорошо. То есть госпожа Файт полагает, что моральный облик нашего общества подлежит коррекции?

- Я этого не говорила, - возразила я, взглянув на Алекса. Он на секунду прижал ладонь к груди в области сердца и ободряюще мне кивнул.

- Но вы критиковали кастовую систему в прямом эфире, - вскинул брови прокурор и уперся массивным кулаком себе в бедро, сдвинув в сторону лацкан синего пиджака.

- Протестую, - поднялась с места Роника. – Это не имеет отношения к материалам дела.

- Это характеризует личность госпожи Файт, - нараспев промолвил главный судья, окинув меня долгим взглядом. – Госпожа Файт, поясните нам, пожалуйста. Вы считаете, что действующая кастовая система несправедлива?

Я заметила краем глаза, как гневно качает головой госпожа Роника Прудэнс, как подался вперед папа, как мама закрыла ладонью рот, а Юджин отвернулся. Дедушка Мике сжал губы и сокрушенно нахмурился. Он смотрел на меня с нескрываемой жалостью, а надпись на футболке под его пышной бородой слепила меня не хуже летнего солнца.

- Я считаю, что казнь – это очень жестокая мера наказания за невозможность найти свою любовь в придуманные кем-то сроки, - с трудом подбирая слова, ответила я. Мои руки покрылись мурашками.

- Вот как, - протянул судья, перекинувшись взглядами с двумя своими коллегами.

- Стало быть, когда вы незаконно пробрались в питомник, вы как раз искали среди несовершеннолетних сирот свою любовь? – прокурор принялся расхаживать из стороны в сторону, кинув в зал самодовольный взгляд. Он считал свою остроту очень смешной, и один из судей коротким тихим смешком подтвердил, что и другие способны оценить этот тонкий юмор.

- Протестую, - Роника поднялась с места, и когда ей предоставили слово, сказала: - Госпожа Файт прибыла на территорию питомника в компании своей матери, госпожи Анжелины Файт, благотворительный фонд которой финансирует нужды питомника. Кроме того, госпожа Вера Файт помолвлена, и подобные замечания в её адрес оскорбительны и не уместны.

- Принято. Господин Мирро, прошу впредь воздерживаться от субъективных оценок действий госпожи Файт.

- Госпожа Файт, зачем вы украли ключи у госпожи Сои? - продолжил допрос прокурор, недовольно взглянув на Ронику, которая походила на неподвижную мраморную статуэтку с идеально прямой спиной и изящной линией подбородка, подсвеченной искусственным светом флуоресцентных ламп.

- Я не крала, - пробормотала я.

- Вы лжете, потому что системы видеонаблюдения, установленные в лифте, фиксируют ваши перемещения по этажам, а электронный ключ позволяет отследить все помещения, которые вы посетили. Зачем вы заходили к детям?

- Я, - я нахмурилась и потерла переносицу, пытаясь заставить себя озвучить хотя бы одну ложь, выдуманную моим адвокатом. Я посмотрела на побледневшего отца и, сделав глубокий вдох, ответила: - Потому что я хотела убедиться в том, что дети содержатся в хороших условиях. Моя мама очень трепетно относится к своему фонду, и я хотела быть уверена, что её деньги не тратятся впустую.

- Вы нарушили закон.

- Протестую, - Роника злобно посмотрела на прокурора. – У госпожи Файт возникло резонное желание проверить целевое использование денежных средств. Она имела на это право, как представитель фонда.

- Она имела право потребовать доказательства у госпожи Сои.

- И что? Она показала бы мне всю подноготную? – холодно спросила я, неосознанно царапая переплет Конвенции.

- Что вы имеете в виду? – холодно спросил прокурор, вновь приближаясь ко мне. Я посмотрела на Ронику, стиснувшую пухлые бежевые губы в тонкую линию. Перевела взгляд на затаившую дыхание маму. Я знала, что она чувствует, о чем я собираюсь рассказать. Считала ли она мои действия ошибкой или понимала, что во мне просто не умещаются больше страшные секреты, исковеркавшие мой привычный мир. Как бы то ни было, я сделала глубокий вдох и выпалила:

– Детей из питомника используют как доноров, не спросив их согласия. Их лишают почек, сердец и других органов в угоду заболевшим жителям. Несовершеннолетних девочек отправляют в столицу ублажать богатых извращенцев. Никто из них не доживает даже до двадцати лет.

Прокурор бросил на главного судью красноречивый взгляд и что-то пометил в своем блокноте. Роника стиснула кулаки, в попытке сохранить хладнокровие, но по её гладким щекам ходили желваки. Папа обхватил покачнувшуюся маму за плечи, а Алекс закрыл лицо руками. Мике, Дин и их друзья смотрели на меня, разомкнув от удивления губы. В зале суда повисла тишина.

- На моем телефоне есть аудиозапись, подтверждающая мои слова! – нервно воскликнула я.

- Госпожа Файт, аудиозапись не является подтверждением, потому мы не увидим говорящих и не проверим, кто они, - спокойно возразил прокурор, а Роника переглянулась с моим отцом. – Уважаемый суд, у меня всё.

Когда слово предоставили Ронике Прудэнс, она решительно положила пиджак на свою скамью и вышла к моей кафедре в одном платье пудрового цвета, облегающем фигуру и подчеркивающем женственность линий. Она изящным движением тонкой руки откинула за спину пышную копну черных локонов и повернулась ко мне. На секунду её взгляд показался мне умоляющим. Мне стало жаль женщину, единственную вызвавшуюся помочь мне. За её храбрость я могла отплатить лишь своими неуместными ответами, ведущими нас обеих к провалу. Для меня на кону стояла свобода. Для неё – перфекцонизм.

- Госпожа Файт, скажите, вы читали роман «Ковровые коридоры», прежде чем отправить его в печать? – линия её защиты вымазала моё лицо румянцем и протянулась к побледневшему Мике.

- Да, - промолвила я после минутного молчания и улыбнулась ему. Я сделала еще один шаг к пропасти, но с моих плеч словно упала часть неимоверно тяжелого груза.

- Вы лично читали каждую страницу?

- Да. Все верно.

- И сами приняли решение выпустить книгу? – Роника смотрела на меня обреченно и устало.

- Да.

- На что вы обратили внимание больше всего? Что вас привлекло в этой книге? Яркая любовная линия? – она предприняла еще одну отчаянную попытку спасти положение.

- Нет. Меня привлек характер главного героя, - я улыбнулась Юджину, который стиснул виски ладонями и смотрел перед собой, не моргая.

Роника делала всё, чтобы отвлечь внимание от моего откровения о питомниках. Она просила меня рассказать о работе в издательстве, перечислить книги, которые выпускались мной и побили рекорды продаж, вызывала для дачи показаний господина Труфолса, который отстраненно говорил обо мне как об исполнительном молодом сотруднике. Роника грациозно перемещалась по залу суда, обольстительно улыбаясь судьям и раскидывая факты моей биографии. Она вытягивала из моих уст мнение о «Ковровых коридорах», как о незатейливой приключенческой книге на один вечер.

- Господа Файт, вы уверены, что разговаривали с детьми, находясь на территории питомника? Может быть, вы просто случайно вошли в комнату и быстро покинули её, не вступая ни с кем в контакт? – грозно спросила Прудэнс, настойчиво глядя на меня. Её выступление подходило к концу.

- Я разговаривала с детьми. Я знаю, что я слышала. И я хочу спросить у здесь присутствующих, встречались ли вам когда-нибудь выходцы из питомника? Вы брали их на работу? Выдвигали им обвинения?

- Госпожа Файт, вы не вправе задавать вопросы, - прервал меня главный судья.

Он и его коллеги удалились из зала для принятия решения. Роника подошла ко мне и заглянула в глаза. Я ожидала, что она разразится гневной тирадой или начнет осуждать меня, но вместо этого женщина мягко дотронулась до моей руки и прошептала:

- Как ваш адвокат, я должна сообщить, что вы собственноручно лишили меня возможности себе помочь. Но как человек я считаю, что вы истинная дочь своего отца.

Секретарь известил нас о возвращении в зал судей. Я видела, что по маминым щекам катятся слезы, но она даже не пытается стереть их и вернуть макияжу аккуратность. На лице папы застыло отрешенное выражение. Он смотрел на меня, и взгляд его ничего не выражал, словно отец и сам не успел определиться – хвалить меня или ругать за вольность. Алекс откинулся на спинку скамьи и запрокинул голову назад. Мышцы его шеи напряглись, перехваченные у основания аккуратным узлом тонкого серого галстука. Юджин махнул мне рукой и болезненно поморщился, точно этот жест поранил его. Роника заняла свое место и надела строгий бежевый пиджак.

- На основе переданных суду материалов, их обоснований и проведенных медицинских освидетельствований, Суд делает вывод, что госпожа Вера Файт не осознает фактический характер и общественную опасность своих действий вследствие временного психического расстройства, проявляющегося в виде маниакально-депрессивного психоза, навязчивых мыслей и параноидного расстройства личности. В связи с этим суд признает госпожу Веру Файт невиновной по всем статья обвинения и назначает принудительные меры медицинского характера в виде принудительного лечения в психиатрическом стационаре специализированного типа с интенсивным наблюдением.

Я стояла у окна своей больничной палаты. Разглядывала крыши домов, укутанные плотной завесой ноябрьского тумана. Прижималась лбом к холодному стеклу, оставляя своим дыханием мутный отпечаток. Столица сбросила все обязательства и сложную для понимания правду, выпуская в свет пестрые таблоиды с кричащими заголовками о звездных браках и чемпионатах по футболу. Мелкий белый снег пришёл на смену серости очередного утра, обесцветив небо, лица прохожих, дорожную разметку.

И меня.