Глава 33. Проклятье бога Смерти
Морбиен Иливинг стал восьмым сыном своих родителей и их предпоследним ребенком.
Чета Иливинг на Ремме обладала своеобразной репутацией. Многие считали, что им куда больше подошла бы жизнь в монастыре: молиться круглыми сутками и проповедовать свои учения тем, кто верит и без проповеди. Желательно, чтобы монастыри при этом были раздельными. Но на Ремме монастырей не было, а потому им ничего не оставалось, кроме как вести мирскую жизнь и вместо проповедей плодить детей.
Но они, как говорится, нашли друг друга. И, как бы ни относились к ним среди ремма, все - да и за пределами острова, по правде, - признавали, что любви, подобной их любви, земля Лайтов не видела годами. «Если и существуют пары, благословленные богиней Любви, то Иливинги первые в ее списке», - говорили о них. И, конечно, это льстило.
В силу природной простоты, болезненной идеи или по божьему помыслу, смысл их жизни сводился всего к одной цели: стать родителями дочери, чтобы восславить в ее имени богиню Любви и верности.
Богиня оказалась то ли скромницей, то ли шутницей - и дала им семерых сыновей.
В ожидании восьмого ребенка случилось ужасное: господин Иливинг погиб в бою, оставив беременную жену разбитой горем. Поговаривают, госпожа Иливинг, лишившись своего любимого, впервые вознесла молитву богу Смерти с тем, чтобы отправиться за ним. Тот оказался благосклоннее и забрал ее душу, как только тело дало жизнь своим последним детям. На сей раз и богиня Любви сжалилась над усопшими и, пусть и посмертно, подарила им желанную дочь.
Так, госпожа Иливинг скончалась, разродившись двойняшками.
Не надо думать, что старшие дети избежали их болезненной идеи. Иливинги восславляли богов и в своих сыновьях. Незадолго до гибели, госпожа Иливинг делилась, как бы хотела назвать восьмого сына. Уже тогда ее слова вызывали смех и ужас. Казалось, в этот раз уж точно должна родиться девочка, чтобы не обрекать ребенка на жизнь с проклятым именем.
Но мальчик родился, и восьмой сын Иливингов получил имя в честь бога, которому молилась его мать, в честь бога, который и лишил его матери. Возможно, это была страшная жертва ради рождения желанной дочери, возможно, безумное восхваление самого страшного из богов, возможно, сумасшествие несчастной жены, лишившейся любимого мужа.
Возможно, иные мужские имена богов просто кончились.
Так или иначе, старшего из двойняшек, назвали Морбиеном - именем, принадлежащим богу Смерти.
Младшую же, девочку, следуя воле родителей, назвали Лермат, в честь богини Любви и верности.
***
- ...Лермат погибла, когда нам было шесть, - Морбиен говорил ровно, даже слишком ровно, словно усилием воли не давал голосу дрожать. - Для меня не было человека ближе и роднее, чем она. Мы были одной душой в двух телах, ближе, чем кто-либо. Тогда я не желал никому смерти, но даже если бы желал - кому угодно, но только не ей. У меня было семеро старших братьев, но всех их, вместе с родителями, я не любил так, как любил ее.
Мор не смотрел на нее, но Сондра все равно опустила голову. Свечка в руках мерно мерцала и пускала в лицо дым. Глаза защипало. Сондра гнала прочь мысли о Лекси, но они всегда были с ней, в ее сердце, и не думать о Лекси – все равно, что не думать вообще.
В словах и интонациях Морбиена Сондра слышала свои же.
- Можешь верить или нет. Но я хочу, чтобы ты понимала: ни единой секунды не было, когда бы я захотел ей навредить. Не говоря уже о..., - он сглотнул слово и сжал кулаки на горлышке невидимой бутылки. - Да и я был совсем ребенком. Чистой невинной душой без злых помыслов. Но...
***
- ...убил свою сестру, представляешь!
- Немыслимо!
- Он убил нашу сестру.
- Ты понимаешь, о чем я. Как можно поднять руку на свою двойняшку! Хуже, чем на родного брата.
- Да он и брата родного зарубит, глазом не моргнет.
- Задушит во сне!
- Да-да, у него кишка тонка в глаза смотреть. Ударит в спину и сбежит, как крыса! Он и Лермат так подло убил.
- А как все подстроил!
- И сейчас – ни слезинки! Разве дети себя так ведут?
- Сам ты ребенок! А он, он...
- Он ужасный! Вы видели, что с ним стало?
- Это он ее!..
- Взбесился - и вот!
- Как же взбесился? Это был холодный расчет.
- Да он тупой! Его надоумили.
- Кто?
- Как кто? Его покровитель! Он выбрал его! Видели, что с его волосами случилось?
- Голубые глаза, белые волосы...
- Он теперь совсем как...
- Мор...
- ...би...
- ...ен!
Мор вздрогнул от звука своего имени. Взрослые всегда называли его так - по слогам, шепотом, оглядываясь и косясь. Братья раньше никогда не звали его по имени. Для них он был «младший» или «мелкий». Пусть Лермат и обижалась, что младшая на самом деле она.
А теперь он и правда младший. Но никто его так не называет. Его называют Мор-би-ен. Его называют проклятьем, чудовищем, монстром.
Его называют убийцей Лермат.
Он кричал, вопил, что все не так, что все неправильно, что Лермат, конечно же, жива, вот она вернется - и всем докажет, что Морбиен ее не убивал! Но его тело молчало. Он чувствовал себя пленником в тесном каменном мешке. Тело двигалось, покачивалось, но ощущалось чужим и мертвым. Он хочет вернуться в свое тело. Он хочет домой.
В ту секунду, как Лермат не стало, он перестал чувствовать себя живым.
Морбиен не понимал, что с ним происходит, а взрослые шарахались, и спросить было не у кого. Он знал, что должен быть расстроен. Братья плакали и ругались, когда вспоминали маму. Мор тоже хотел плакать и ругаться. Он и плакал, но там, внутри неживого тела. А снаружи его тело оставалось таким же. Наверное, поэтому никто и не верит, что ему больно. Что он этого не делал!
Нет. Нет. Его тело поменялось. У него теперь белые волосы. Не цвета солнца, как у братьев, как были у него, как были у Лермат, а бесцветные, холодные. Как на фресках.
Как на его фресках. Братья правы. Он теперь совсем как он.
Морбиен бы даже поверил. Он не ощущал больше себя собой, и было логично, что он теперь кто-то другой. Быть может, он и стал теперь им - богом, которого ненавидят и боятся.
- Ты не он, - сказал до боли знакомый тонкий голос и рассмеялся.
Морбиен вскинул голову. Он сидел в коридоре под дверью в комнату его братьев (ему запретили входить). Внутри продолжали болтать, но Морбиен больше не слышал.
Тогда-то Морбиен впервые и увидел ее.
***
Мор притих. Но это была не драматическая пауза, которую иногда выдерживала мама, и не задумчивость посреди фразы, чем грешила Лекси после двенадцатичасовых дежурств. Это была пауза, как будто у Мора встал поперек горла ком, и он не мог говорить дальше.
Сондра перебрала пальцами подсвечник и пододвинулась ближе, к краю софы.
- Кого ты увидел?
Морбиен закрыл лицо руками. Сондре невыносимо, до зуда сейчас хотелось посмотреть в его глаза, но Мор прятался и прятал свою душу. Сондра так же пряталась, когда мама забирала ее из участка и сидела молча, выдерживала в груди крик. Самое ужасное чувство.
Но Сондра и не собиралась кричать. Она пообещала. И, что бы Мор ни сказал, она постарается понять.
- Мор, - Мор дернулся от тихого шепота, как от хлесткого выкрика. Сондра еще сильнее смягчила голос. – Пожалуйста, расскажи. Кого ты тогда увидел?
Морбиен медленно, недоверчиво поднял глаза. Синева в них горела потусторонним пламенем, детским страхом, искренним ужасом, тем самым, который Сондра видела в белых лицах ремма, в их полушепоте, отраженном от стен.
- Монстра, ласточка, - проговорил он.
И повторил, одними губами, по слогам, собственное имя.
***
- Пойдем со мной, Мор! - она улыбалась с другого конца коридора и махала рукой.
Она улыбалась и махала рукой, как живая – как настоящая, - и так же переминалась с ноги на ногу от нетерпения. Ее глаза блестели, волосы торчали в стороны от бега, платье смялось и немного задралось, из-под него было видно разбитую коленку со следами живой, настоящей крови.
Неживое тело поднялось, задрожало и подалось вперед.
- Пойдем, скорее! Я тебе тако-о-ое покажу! Только тихо, чтобы братья не услышали. Это будет только для нас с тобой, Мор, давай скорее! Ну ты, улитка!
Мор остановился. Девочка продолжала улыбаться и махать, и прижимать палец к губам. Тело тряслось все сильнее.
- Чего встал? Не хочешь, что ли? Ну ты бука! Ну и ладно, мне больше достанется.
- Кто ты?
Девочка наклонила голову и надула губы. Ее образ рябился, и Мор скоро понял, что это из-за его слез.
- Что значит, кто я? Ты что, уже меня забыл? Я сейчас обижусь, Мор! Дурак!
- Ты не она, - Мор всхлипнул и потер глаза.
Девочка замолчала.
- Как ты догадался? - спросила она менее задорно, но все тем же голосом.
Мор закрыл лицо и проглотил рыдания.
- Ты не она! - повторил он. И ему почти удалось заставить тело закричать. - Зачем? Зачем ты?.. Она же умерла, хватит, не надо...
Девочка подошла. Мор не слышал ее шагов, но почему-то понял, что она подошла.
- Все верно, - сказала она, ничуть не поменявшись. - Умерла.
Мор рухнул на колени и завыл. Впился пальцами в белые волосы, вдавил кулаки в череп и давил, давил, давил, и кричал, кричал, кричал, раскачиваясь на месте. Если бы его тело сейчас взаправду умерло, он бы не заметил. Он бы даже хотел, чтобы оно умерло!
Плечи обнял могильный холод.
- Ну не надо. Помнишь, как взрослые говорят? Ремма не встают на колени.
Мор кричал, орал, срывал глотку, но родной любимый голос сестренки звучал прямо в его больной голове.
- Кто ты?! КТО ТЫ?! За что ты так со мной? Почему ты как она?! Ты - не она, не она, она умерла, умерла, умерла, я убил ее!!!
- Убил? - та-что-притворялась-Лермат звонко посмеялась, как колокольчик. - Разве ты убивал?
- Так говорят! - Морбиен хлюпнул и проглотил соленый склизкий комок. Лицо было мокрым и зудело. - Он-ни... г-говорят, я ее уб-бил...
Девочка подула, и коже вдруг стало прохладно и сухо. Слезы высохли в одно мгновение. Мор прижал руки к щекам. Ничего.
- Но ты ведь не убивал, - ласково сказала девочка.
Мор поколебался и, до конца не уверенный, что ему поверят, мотнул головой:
- Нет... Нет! Я не хотел! Я просто пошел ее искать, я хотел ее найти! Это не я!
- Верно, - девочка улыбнулась и погладила его по голове. Лермат никогда не гладила его по голове, а мама умерла раньше, чем Мор открыл глаза. Прикосновение было непривычным, холодным, и от него по всем костям побежали мурашки. - Ты ее не убивал. А кто ее убил?
Мор сглотнул еще раз.
- Н-никто? Это случайно...
Девочка подняла голову. Голубые глаза Лермат остановились на двери в комнату братьев. Мор тоже посмотрел туда. Как завороженный он поднялся, вернулся к порогу и сел, прижался ухом к косяку.
- Но мы же сами...
- Цыц! Хочешь, чтобы нас тоже загребли?
- Он-то мелкий, что ему будет! А мы, если что, ничего не знали, ничего не видели.
- К двери не подходили.
- Ничем не подпирали.
- Знать не знали, что она внутри.
- И даже рядом не стояли! Она сама случайно...
- Это он ее!..
- Да-да, это он ее!
Голове стало жарко.
Морбиен попытался подняться, но не удержался и сполз обратно на пол. Кожа горела и почти лопалась. В ушах шумело.
Вдруг налетел свежий ветер. Мор жалко вдохнул. С глаз слетела пелена, и он снова увидел лицо Лермат перед собой.
- Ты хочешь им отомстить? - спросила девочка. Ее голос все еще принадлежал Лермат, но был на него совсем не похож.
Мор хрипнул:
- Что?
- Ты хочешь им отомстить? - повторила девочка.
Мор мотнул головой. Девочка нахмурилась.
- Ты хочешь им отомстить?
- Нет.
- Ты хочешь им отомстить!
- Не хочу, не хочу, отстань! - Мор оттолкнул ее и подскочил. - Я не буду больше никого убивать! Я не хочу!
Девочка отшатнулась, охнула и потерла ушибленную грудь. Она выглядела как Лермат, звучала как Лермат, но Мор не чувствовал ни капли сожаления, что ударил ее.
Это не его сестра. Его сестра никогда бы не стала такое говорить!
- Кто ты такая? Что тебе от меня нужно?! Уходи!
- Чего ты злой такой? - девочка надула губу и топнула ногой, как делала Лермат. - Я тебе помогаю, а ты ругаешься.
- Уходи!!!
Морбиен вдавил лицо в коленки и задышал так громко - громче, чем он кричал.
Чья-то холодная мертвяцкая рука взъерошила седые волосы на его макушке.
- Такой ты глупый, Мор, - она шептала, но ее шепот оглушал и разбивал мысли на полпути к языку. - Куда же я уйду? Мы ведь одно целое.
- Не смей так говорить! - Мор отшатнулся сам и взглянул прямо в голубые глаза напротив.
Голубые глаза, глаза его сестры, весело сощурились. Морбиен упрямо хмурился. И, чем больше он хмурился, тем меньше веселья оставалось.
- Уходи, - просипел Мор. Говорить стало тяжело, в нос забилась горечь, хотелось кашлять.
Она заплакала. Не так, как плакала Лермат. У нее просто покатились слезы из глаз, крупные и блестящие, как будто ненастоящие. Но лицо - не поменялось. Ни капли.
- Я уйду только с тобой, - проговорила она совсем незнакомым голосом. Не взрослым, нет. В этом голосе были сотни взрослых голосов, и Мор не знал ни один из них. Вот настолько он был незнакомым.
И тут она развернулась и ушла. Взаправду ушла. Растворилась в конце коридора, там, где появилась. А Морбиен остался один, под дверью, за которой говорили его братья. Он не слышал, о чем они говорили. Но в ушах звенели их голоса.
Голоса, признающиеся в убийстве его сестры.
***
- Так это был...
- Да.
Мор все еще не поднимал взгляд, и Сондра нервно улыбнулась:
- Вообще, если честно, я не до конца поняла, кто.
Мор все-таки глянул на нее. Сондра вспомнила, как он смотрел на нее в один из первых дней, когда услышал, что она не умеет ни драться, ни колдовать. Сондра улыбнулась еще нервнее.
- Я же сказал, что не поверишь, - отмахнулся Мор.
Улыбка слетела, даже нервная.
- А я сказала – не решай за меня! Ты уже начал рассказывать. Колись давай.
- Колись?
- Ага, именно. Кто это был? Я обещала пытаться поверить.
Мор дергано встал из-за стола, метнулся к окну, к углу столешницы, потер лоб. Его как будто мотала невидимая рука. Он такой беготни воздух заколыхался. Сондра прикрыла дрогнувшее пламя свечки ладонью.
- Я уже сказал, - пробормотал Мор, наконец.
Это не ответ!
- Ты сказал, что это был монстр. Морб...
- Бог.
Глаза у Мора стали такими огромными, горящими ужасом, что Сондре перехотелось шутить. Руке возле свечки стало ужасно холодно.
- Я увидел бога Смерти, - прошептал Мор и зажмурился. А после сполз на стул и снова закрыл лицо руками.
У Сондры было слишком много вопросов, и она задала наименее тупой из них:
- А... как ты понял, что это он?
- Ты мне не веришь...
- Нет! Ну, то есть, - Сондра и сама не знала, верила она или нет. Она посмотрела на свечку, но та не ответила и только обожгла сетчатку. – Я обещала поверить. Если у вас есть магия и проклятья, то почему бы и богам не быть? Кто-то же тебя проклял, в конце концов.
Мор хмыкнул, но это было не веселое хмыканье, даже не надменное или уставшее, а, скорее, вежливое – как будто не хмыкнуть было бы неправильным. Сондра же пошутила. Вроде как.
- Никто никогда не видел богов, - проговорил он, тяжело поднимая лицо.
- Ты же только что сказал, что видел.
На это у Мора аргумента не нашлось. Он положил взгляд на безликие бумажки на столе и продолжил говорить, тихо и гулко, как из каменного мешка:
- По поверьям, у бога Смерти голубые глаза и белые волосы.
Сондра попыталась заглянуть в голубые радужки за белоснежными прядями, но Мор не поворачивался.
- Он играет на флейте, подзывая души умерших, - его рука отдернулась от флейты, которая лежала тут же, среди бумаг. – Является на звук своего имени. И принимает облик самого любимого твоего человека. Того, за кем бы ты последовал даже в смерть.
От его голоса, полного ледяного испуга, Сондра замерла, и даже свечка не могла поплавить иней на коже. Вопросов становилось только больше. Но они тоже примерзли к глотке.
- Лермат умерла, и он пришел ко мне в ее обличье, - сказал Мор, шепотом, как ребенок. И глаза у него стали по-детски, искренне напуганные. – Но вместо того, чтобы забрать с собой меня, он просил отправить к нему других.
У Сондры и все внутри похолодело.
- И тогда ты решил?..
- Нет, - Мор резко мотнул головой и смахнул со взгляда детский страх. - Я же сказал, я никому не хотел вредить. В конце концов, я был ребенком, а они - моей семьей. У меня просто не хватило бы духу признать, что они виноваты и заслуживают смерти.
Он сказал «заслуживают смерти» так, словно сам до сих пор не был уверен, заслуживают или нет. Сондра тоже не была уверена. Даже если они и правда сделали что-то такое, что их сестра погибла, вряд ли они сделали это нарочно. Ведь они тоже были детьми. Заигрались, не подумали, испугались...
Захотелось узнать, как именно умерла Лермат. Но Сондра понимала, что спрашивать такое сейчас не стоит. Может быть, позже, если Мор захочет. И если Сондра захочет его спрашивать.
- Но..., - Мор отвернулся и сцепил руки в замок. Длинные белые пальцы цеплялись друг за друга, стискивали, синели. И при этом голос оставался твердым и спокойным. – Можно сказать, что мне не оставили выбора. Я не решал, убивать или нет. Это решили за меня.
- Выбор есть всегда, - очень, слишком неуверенно сказала Сондра.
Мор бросил на нее загнанный взгляд поверх напряженного черного плеча:
- Не когда речь идет о проклятии, - лицо исказилось, и он снова отвернулся, спрятал гримасу боли. – Мне не оставили выбора при рождении, когда дали это чертово имя. И каждый, кто звал меня, звал вместе со мной и смерть. Хотел я того или нет...
***
Нафу было четырнадцать. Он был самым старшим из Иливингов и, пускай превосходил своих следующих братьев по возрасту лишь на год, был самым сильным и смышленым из семьи. Жизнь заставила его стать опекуном для всех остальных детей, и с этой ролью он справлялся отлично. Насколько отлично может справляться подросток с воспитанием оравы малолеток.
Нафа братья любили. Они гордо называли его «старшим», не перебивали, когда он говорил, по его просьбе ложились спать вовремя (или очень умело делали вид, что ложились), и лезли в драку с любым, кто бы осмелился сказать о нем дурное.
Нафа знали как хорошего солдата. Смелого, сильного, талантливого даже. Он мастерски стрелял из лука, чуть хуже – дрался на мечах (и постоянно проигрывал своему четвертому брату), неплохо держался на переговорах и поле боя, и, поговаривали, мажортеста рассматривал его как кандидата в свои верные авитары. И это всего-то в четырнадцать!
На взгляд Мора, у Нафа было всего два недостатка: слишком громкий голос и слишком крепкие подзатыльники.
- Давай, шире шаг, мелкий, - голос Нафа ударил по ушам, а ладонь – четко по затылку.
Мор бы потер ушибленное место, но руки были заняты. Наф наверняка потому так и улыбался – широко-широко, чтобы было видно все зубы, желтые и кривые. У всех братьев такие, желтые, кривые и крепкие. Только у Мора они крохотные, как жемчужинки. И Наф говорит, что, когда Мор подрастет, у него эти жемчужинки выпадут – и на их месте вырастут не желтые и кривые, а острые клыки, «прямо во всю пасть! Ты же чудище у нас!»
Наф перепрыгнул несколько ступенек и зевнул на вершине лесенки. Мор посмотрел на преграду, вздохнул, подхватил покрепче веревки и поднял ногу.
- Чего ты возишься? Сейчас все фильтры забьются, и Ремму затопит. Из-за тебя-я-я!
Наф все смеялся и смеялся. Смех у него тоже был ужасно громким.
Мор зажмурился и поковылял по лесенке так быстро, как только мог. Он не хочет, чтобы Ремму затопило! Ремма очень красивая, он ее любит, любит розовые горы и зеленые-желтые-красные-голые-снова-зеленые деревья внизу, кустики водяники на склонах и голубую воду. У Лермат такие глаза были, голубые.
Мор споткнулся и больно ударился коленкой. Глаза не защипало. С тех пор, как Лермат умерла, он почему-то разучился плакать. Иногда получалось, но только когда на него очень-очень долго кричали. Тогда он начинал плакать, как та – крупными холодными каплями, катящимися вниз. Но Наф сейчас не кричал. Хотя Мор уронил все эти ужасно тяжелые мотки.
Шею сдавило. Наф подтянул Мора за шкирку и поставил на ноги.
- Ну что ты за растяпа такой! – он принялся отряхивать Мору коленки, но даже от этого было больно. У Нафа рука очень твердая. – Смотри, в коллектор так не свались. Оттуда я тебя не вытащу.
Мор кивнул, хотя знать не знал, что такое коллектор и почему Наф, такой-то высокий и сильный, его оттуда не вытащит. Наверное, не захочет. Наф подобрал эти огромные тяжелые веревки и, вместо того чтобы просто дотащить их до верха, сунул обратно Мору.
- Давай-давай. Через пару лет один ходить будешь. Братья в твоем возрасте уже самостоятельно фильтры чистили. Ты же не хочешь быть хуже братьев?
Он снова зарядил подзатыльник и убежал. А Мор, с трудом, но дотащил эти чертовы веревки до конца лестницы. Хорошо еще, что они на эту плотину пошли! На другой, которая подальше, лестница вдвое длиннее! Мор ступеньки считал. Какая гадость, эти лестницы! Неужели нельзя придумать что-то, чтобы обходиться без них? Или хотя бы не таскать тяжести!
- Тебя только за смертью посылать, - расхохотался Наф, вернулся и пихнул между лопаток. Это был как подзатыльник, только по спине. – А, понял? За смертью! Ты же у нас маленький посланник смерти.
Наф загудел, низко и гулко, как гудела вода в плотине, и снова побежал вперед. Мор не понимал, чего он так гудит или смеется иногда. Братья тоже смеялись. А Мору было обидно. Но сказать он ничего не мог, потому что Нафу перечить нельзя. Не «нельзя-нельзя», а «нельзя-иначе-тебя-остальные-братья-поколотят». Вот Мор и молчал.
Так же молча, он дотащил мотки до того места, где остановился Наф. Они были под крышей плотины – длинный такой коридор. На полу были квадратики решеток, со всего Мора в длину и ширину. И они чередовались: светлый пол, черная решетка, светлый пол, черная решетка. Свет туда, вниз, не попадал. Мору даже иногда казалось, что решеток там никаких нет – только тьма, как чернила в чернильницах.
Наф уже притащил откуда-то целый ящик непонятных инструментов и теперь ползал вокруг одной из решеток и пыхтел. Мор потоптался чуть-чуть, бросил веревки и подошел ближе.
Он хотел спросить, что Наф делает – и может ли его маленький хилый братец хоть как-то помочь, - но брат вдруг подскочил, схватил Мора за шкирку и отволок обратно к моткам.
- Нет-нет, мелкий, здесь стой. Свалишься еще! В первые разы я все буду делать, а ты смотри.
И он ушел дальше пыхтеть над решеткой, и Мору из-за его спины ничегошеньки не было видно.
- Это он специально.
Тонкий голосок появился из-за спины и врезал по затылку больнее, чем самый крепкий подзатыльник Нафа. Мор от боли замер и даже не повернулся.
- Он над тобой издевается. Он тебя бьет, кричит, ничему не учит и заставляет таскать тяжелые веревки. Он тебя не любит.
- Уходи, - шикнул Мор.
- Что? – Наф поднял голову и утер пот со лба. В руке у него был здоровенный ржавый болт.
Мор сглотнул и помотал головой.
- Ничего. Я не тебе.
- А кому? Мы одни тут, мелкий, - Наф громко рассмеялся, махнул рукой с болтом и продолжил пыхтеть.
Мор краем глаза видел еще одну фигуру в отдалении. Только ее голос почему-то звучал сзади, как будто прямо из того места, куда постоянно прилетало от самого старшего брата. Мор старался не смотреть в ту сторону. И не слушать.
Наф сказал, что они здесь одни. А Наф не может ошибаться.
- Да-да, не перечить старшему! Иначе он опять тебя ударит. Он же сильный. Почему ты позволяешь ему над собой издеваться? А если бы он ее так ударил?
Мор зажмурился. Наф никогда-никогда-никогда не поднимал руку на Лермат. Но ведь и на Мора он тогда руку не поднимал. Но Мор-то заслуживает. Он убил Лермат. Его и надо бить.
- Разве ты ее убил? Это тебе так братья сказали. Ты же знаешь, кто на самом деле виноват! – голос, холодный, мертвый голос его сестры касался шеи сзади, тянул, давил. – Это все они. И он тоже. Он видишь какой высокий и сильный. Он наверняка подпер ту дверь, чтобы Лермат не смогла выбратьс...
- Заткнись!
Мор резко дернулся, замотал руками и ногами, пытаясь скинуть с себя этот мертвяцкий холод. И, случайно, зарядил прямо по Нафу. Который как раз протянул руки, чтобы его поймать.
- Молчу я! – он схватил Мора за плечи и тряхнул так, что из черепушки не то что чужой, свой-то голос вылетел. – Чего ты дергаешься? Послышалось что-то?
Мор замотал головой. Может, она сама замоталась. Наф заглянул ему в глаза – радужки у Нафа были, как у всех Иливингов, пронзительно голубые. Смотреть в них было больно. Мор отвернулся.
- Ты давай, не трусь, - Наф хлопнул его по плечу (Мор чуть не упал и, если бы мог плакать, точно заплакал). – Лучше давай сюда, посмотри. Только осторожно, не вырывайся.
Он схватил Мора за шкирку и подвел к черному квадрату. Рядом лежали четыре ржавых болта, а сама решетка съехала и обнажила чернильницу. Мор осторожно вытянул шею. Внизу булькало и шумело. Плескалось. Пенилось. И правда чернила, что ли?
- Видишь, поток какой! – Наф указал вниз, и кончик его пальца почернел в тени. – Это вода. Когда уровень океана поднимается, она заливается сюда. Сейчас сезон штормов, так что она течет постоянно. Потом выливается в низину. Это нужно, чтобы Ремму не затопило.
Мор смотрел на этот бурлящий мощный поток и хмурился. Он знал, что воду просто выливают обратно в океан. Какой же тогда смысл? Мор не понимал. Наф продолжал что-то объяснять, но как-то непонятно. Мора больше другое интересовало.
Все-таки, не чернила.
Бесполезная вода, получается.
- Прямо как ты, - хихикнул голос. – Так ведь тебя братья называют. Наф так тебя называет! Бесполезный маленький братик!
Мор передернул плечами, и Наф понял его по-своему. Он оттянул его обратно к моткам веревок и встал прямо. Вид у него был почему-то страшно довольный. Мору не нравилось: в улыбке стало видно желтые кривые зубы.
- Чтобы Ремму не затопило, надо чистить фильтры. Они там, внизу.
Мор глянул на открытый люк и нахмурился еще сильнее. Наф еще сильнее развеселился.
- Пра-а-авильно думаешь, мелкий! Туда сейчас нельзя. Вода только кажется безобидной. Такое течение может и взрослого унести в раз!
Мор не считал воду безобидной, но никто никогда не спорит с Нафом.
- Чтобы спуститься, надо перекрыть поступление воды. Пойдем, покажу.
Он подошел к стене. Возле нее торчали, как саженцы, железные столбики, тоже черные и ржавые. Из них, как ветки, торчали какие-то закорючки, болтики и рычажки. Мор не очень хорошо лазил по деревьям. Начистоту, вообще не лазил – не дотягивался. Зато вот Наф по ним летал, как птичка. Вот и сейчас он схватился за одну из самых больших «веток», и Мор был готов к тому, что брат сейчас взметнется на самый верх этого столбика и будет там сидеть и хохотать.
Но Наф просто оттянул этот рычаг с ужасно громким скрипом. Почти таким же громким, как крик самого Нафа. Что-то засрежетало, зашумело, зашипело, под полом послышался рокот – и все стихло. Наф прислушался и, когда спустя десять секунд звуки так и не появились, кивнул.
- Вот. Мы опустили заслонку. Теперь вода не попадет в этот коллектор, и туда можно спуститься. Конечно, не просто так. Тащи сюда страховку.
Мор не знал, что такое страховка. Наф не знал, что Мор этого не знает.
- Ну живее, мелкий, - и снова подзатыльник.
Мора откинуло ударом к моткам веревок. Судя по тому, что ящик с инструментами Наф таскал сам, а больше вокруг ничего не было, это и есть страховка. Наф не потрудился объяснить, что Мор тащил всю дорогу.
Девичий голосок хихикнул, и Мор увидел ее образ краем глаза. Но, когда повернул голову, на том месте был только зевающий Наф.
- Ну, давай, давай, шевелись, у нас еще девять штук этих коллекторов. Только на этой плотине!
Мор схватил мотки и поволок их к брату. Наф спрятал свои желтые кривые зубы, забрал веревку и пристегнул ее железным карабином к небольшому выступу на столбике. Дернул пару раз – и принялся наматывать веревки вокруг своего пояса.
- Это страховка, мелкий. Коллекторы очень глубокие, и без веревки из них не выбраться. А застрять ты там не хочешь, поверь. Для того, чтобы закрепить веревку на поясе, нужно взять два конца, продеть в петлю...
Мор не слушал. Наф увлеченно показывал хитроумные узлы и даже не видел, что младший брат на него не смотрит. Мор смотрел на карабин. Точнее, на железную петлю, в которой этот карабин болтался. А еще точнее, на расшатанный ржавый болт в основании этой петли. С каждый движением Нафа веревка дергала карабин, петля накренялась, и становилось видно ножку этого болта. И звук еще появлялся. Звяк-звяк.
Мор не знал, как должно быть правильно, но почему-то казалось, что это неправильно.
- Так скажи ему, - зашептал голос. Этот шепот множился, дробился, как рябь на воде, и через него не пробивался даже громкий говор Нафа. – Укажи ему на ошибку. И тебе так прилетит! От него сначала, потом от братьев. Они же никогда тебя не слушают. И никогда не верят.
- Слушаешь, мелкий?
Голос притих, и Мор, не сводя взгляда с карабина, кивнул. Наф хмыкнул, подергал веревку – звяк-звяк, ножка болта в черной дырке – и зашагал к люку коллектора. Мор последний раз посмотрел на то, как болтается железная петля, и пошел за ним. Наф же увидел. Значит, все так и надо.
Не мог же он не заметить.
В люке больше ничего не плюхало и не пенилось, но там все еще было темно, и из этой темноты тянуло затхлым гнилостным запахом. Наф начал рассказывать страшилки про рыб, которые застревают в фильтрах и там гниют, но Мору, если честно, никогда страшно не было. Вот смотреть на мертвое тело Лермат было страшно. Там, где она умерла, так же пахло.
- Интересно, а вспоминает ли Наф сейчас, - хихикал голос Лермат. – Он ведь был там.
- Мелкий! – по затылку прилетел удар, и перед глазами искрами вспыхнули глаза брата. – Слушай внимательно, это тебе не шутки! За мной не сигать, только смотреть. Если попрошу что-то скинуть – следи, чтобы в меня не попало. И к рычагу не подходи! Понял меня?
Мор испуганно кивнул, и Наф отошел. Он сел на край люка, свесил вниз ноги – они у него были длинные, как у кузнечика, но сейчас темнота обрубила их по колени. Проверил узлы на поясе, наклонился – и бултыхнулся прямо в этот чернильный мрак.
Мор услышал хлюпанье и подбежал к краю. Оказалось, внизу совсем не так темно. Мор отлично видел брата, его желтые волосы и белое лицо, очень хорошо видел красный амулет в его руке, и мог различить даже сапоги, погруженные в вязкую черную тину по щиколотки.
- Смотришь? – снизу сверкнули два голубых глаза. – Ну, смотри, смотри.
Голос сзади хихикнул. Послышалось хлюпанье, и Наф растворился в темноте за краем люка. Только дергание веревки и звуки давали знать, что он еще там, живой.
Голос снова захихикал, и Мор замахал руками, как от назойливой осы.
- Мелкий! Скребок подай!
Мор отвлекся на ящик с инструментами. Он запустил руки в это колючее-железное-холодное месиво, кожу до красноты разодрали острые края неизвестных инструментов. Не больно. Когда Наф бьет – больно. Когда Лермат умерла – больно. А это...
- Ну чего ты застрял! Шевелись!
Мор разворошил непонятные железяки и схватил что-то, чем можно скрести. Подумал немного – и схватил еще одну штуку, похожую на первую, но изогнутую. Ей же тоже можно скрести. Что из этого скребок? Тут еще какая-то штука лежит. Ей, наверное, тоже можно. Может, это скребок?..
- Чего ты возишься? Живее!
Мор зажмурился и бросил в черноту первую штуку. Звяк-плюх. Веревка закачалась. Звяк-звяк, плюх-плюх.
- Не то, мелкий! Скре-бок!
Не угадал.
Металлическая штука вылетела обратно из тьмы, описала дугу и полетела прямо на Мора. Он безразлично смотрел, как блестящее острие лопаточки летит ему в лоб (или в темечко, если бы он не смотрел), но вдруг что-то резко дернуло его вбок. Не-скребок упал слева. Звяк.
- Осторожнее, - Мор вздрогнул от того, насколько голос сказал это похоже на Лермат. Тем же тоном. – Сегодня не твоя очередь.
- Что за очередь? – неосторожно спросил Мор.
- Чего? Скребок, мелкий! Не очередь! Как ты вообще мог это услышать?
Наф внизу цыкнул, и Мор подошел к краю. Голос подошел с ним. Внизу желтела макушка брата. Вторая, изогнутая железка впивалась в ладонь.
- Давай, - пробежалось по затылку, по загривку, по плечу, руке, к пальцам с зажатой железкой. – Давай, давай, давай, давай, давай, давай, давай...
Мор вдохнул поглубже. Сжал железку покрепче. Замахнулся...
- Наф, отойди!
Макушка пропала, и на ее место через секунду полетела острая железяка. Мор выдохнул. Рука дрожала. Голос ворчал и стягивал шкирку.
Он не хочет никого убивать. Он не убийца.
- Даже если...
Даже если Наф убил Лермат, даже если все его братья убили Лермат – он не хочет их убивать. Он знает, что смерть – это ужасно страшно. Он не желает этого никому, даже убийце, даже братьям, даже Нафу с его громким голосом и крепкими подзатыльниками.
- Спасибо, мелкий! – Наф звонко свистнул. И пошлепал обратно во тьму. – Теперь правильно. Поищи пока еще щетку номер два. Железную! Тут какие-то моллюски икру наметали, дрянь такая!..
Мор заметил, что губы чуть-чуть напряглись, щеки приподнялись, а глаза сощурились. Он не испытывал такого с самой смерти Лермат. И, сохраняя эту хрупкую маску, он повернулся к ящику, готовый выискивать там железную щетку номер два, чем бы она ни была.
Но он застыл. Маска разбилась. Над ящиком уже склонилась она. В том же белом платье со следами травы, с разбитой коленкой, растрепанными волосами и голубыми глазами. Глядящими прямо на Мора.
Мор больше не улыбался. Она – улыбалась во все двадцать восемь белых ровных зубов.
- Ты же это хотел? – она протягивала свою узкую ладошку, на которой лежала изогнутая щетка с игольчатыми зубцами.
Мор замотал головой и шагнул назад. Она ахнула и посмотрела на его ноги. Мор тоже посмотрел. До края люка оставалось половина его ступни.
Шагать вперед – к ней – он и не думал.
- Лучше отойди, - сказала она, и теперь ее голос был чем-то похож на голос Нафа, резкий и грубоватый, почти взрослый, но еще не совсем. – Если ты упадешь, никто тебя не вытащит.
Губы у Мора дрогнули. Она прикрыла голубые глаза и вздохнула:
- Даже я.
Откуда-то сзади, как из-под воды доносился крик, но Мор не мог его различить. Как будто она затянула его в мир, откуда сама родом – в мир, где все ненастоящее, где тебя не видят и не слышат. Как будто Мор уже умер, а мертвые не могут различить криков, даже самых громких. Иначе бы Лермат услышала, как он ее звал.
- Я ведь уже говорила, Мор, - она нахмурилась, но улыбка из ее глаз никуда не исчезла. Холодная, злая улыбка. – Сегодня не твоя...
Она не закончила – рассмеялась прямо посреди фразы, как будто смех был опарышами, которые против воли полезли у нее из горла. Вывалились, поползли по каменному полу плотины, прямо к Мору. Он едва не шагнул назад – но резко вспомнил. Люк сзади. Наф внизу.
Звяк. Звуки вернулись резко, в один момент, как будто у Мора разложило уши.
- ...кий! Мелкий, твою налево! Ты где? Я вылезаю!!!
Мора отбросило его криком, как волной. Он замер в паре шагов от ящика с инструментами и в ужасе вскинул голову. Ее уже не было. Мор выдохнул. Он уже хотел крикнуть Нафу, что все с ним хорошо и не надо вылезать, но, когда развернулся, крик снова застрял в горле.
Она стояла у края люка и, как бы невзначай поглядывала на веревку. Веревка дергалась от движений Нафа, сильно натянулась, и Мор слышал, как оглушительно трещат волокна. И слышал кое-что еще. Не восклики Нафа, не плеск воды, не собственное замершее сердцебиение. Один звук.
Она подняла лицо. Оно у нее было мертвое, неживое, такое, какого не было у Лермат даже после смерти. Она улыбнулась и, теми же неживыми губами, шепнула, вторя тому же звуку:
- Звяк.
Веревка хлестнула – и Мор едва успел отскочить. Со стороны столбика со скоростью стрелы прилетел карабин с оторвавшейся железной петлей. Резко перестала трещать страховка. Что-то свистнуло, звякнуло, плюхнуло, на мгновение все замерло и затихло.
И из темноты люка раздался нечеловеческий вопль.
Мор застыл. Все его нутро застыло от этого крика. В ушах зазвенело, но даже звон не мог перебить этот ужасный рев, высокий и пронзительный. Крик превратился в незнакомые Мору слова, а затем...
Затем – в его собственное имя.
- Мор! Черт, где ты?! Мор!!! Подойди! Я, ай, твою ж, кажется, я руку сломал, Мор!
Не мелкий. Не младший. Не чудовище, не проклятье, не убийца, не маленький монстр.
- Надо же, - она все еще стояла там, у края, и Мор не мог понять, как она выдерживает этот крик. И как ее слова перебивают его. Она улыбалась. Счастливо улыбалась. – Он наконец-то вспомнил твое имя.
Мор вздрогнул, и тело отмерло. Он подскочил к краю люка, забыл, что боится ее, и, плюхнувшись на живот, протянул руки в густую чернильную тьму.
Там, на дне, в черной булькающей грязи, лежал Наф и прижимал к груди уродливо изогнутую руку. Мор едва мог различить его светлые волосы, или белую кожу, или желтые зубы, но видел пару обезумевших от боли голубых глаз. Мора затрясло.
- Мор! – Наф протянул к нему вторую руку, целую, без камня. Тьма хлюпнула. – Мор, помоги мне! Вытащи!
Наф отсюда, сверху, казался таким маленьким и хрупким, что Мор почувствовал себя старшим братом. Он изо всех сил вытянул руку – Наф тянулся тоже – но между кончиками пальцев оставалось слишком много темноты. Мор все тянул и тянул, нагибался вперед, еще немного, ну же, еще чуть-чуть, он почти, почти!
Что-то резко дернуло его за шкирку, и Мор закашлялся. Так, как кашляли старшие братья, когда Наф их притапливал на море. Он тогда смеялся, братья смеялись тоже, Мор не смеялся, потому что он не плавал с ними, он был слишком маленьким. Сейчас Наф не смеялся, Мор тоже не смеялся, смеялся голос над его затылком.
- Сегодня не твоя очередь, - он гладил его по загривку и поднимал белые волосы дыбом.
Наф снова завопил. Мор не понимал, почему голос не вытащит и его – но голос смеялся, и смеялся, и смеялся, и смеялся, и не вытаскивал. А Наф кричал. Из темноты сверкали его безумные глаза.
- Мор! Пожалуйста! Вытащи меня! Мор!
Он тянул руку, такую трясущуюся, что по темноте вокруг бежали волны. Хлюп-хлюп, звяк-звяк. Мор дернул ногой. Звяк. Звяк!
Он подскочил. Рядом лежал карабин, и от него вилась во мрак веревка. Мор вцепился в ржавую железную петлю так, что вырванный болт пропахал его ладонь.
- Я сейчас, Наф!
И он потянул веревку. Наф продолжил орать, но Мор не прекращал тянуть. А вдруг ему больно? А вдруг он делает хуже? А вдруг Наф обидится, и все братья объявят бойкот? Мор затряс головой и потянул сильнее. Нет. Неважно. Ему все равно! Он должен его вытащить! Больше никто не умрет! Наф – не умрет!
Но краем глаза он видел девочку у края люка. Она без интереса поглядывала вниз и с интересом – на Мора. Он упрямо подтянул веревку. Она улыбнулась.
- Чему бывать...
- Мор! Пожалуйста, тяни! Мор, ты слышишь меня! Я не могу подтянуться, рука сломана! Пожалуйста! Мор!!!
- ...тому не миновать.
Оба голоса кричали прямо в голове. Мор едва мог дышать. Почему-то руке, в которую впивался болт, стало жарко, а ногам тяжело. Веревка натянулась со страшным треском. С таким же треском стягивало плечи. Мор с усилием шагнул. Еще. Веревка тянула его назад, в люк, во тьму.
Прямо перед его лицом возник облик Лермат. Белой, в цветах, абсолютно мертвой – на похоронах. Мор вскрикнул. Звяк! – карабин отлетел далеко за спину. И снова по голове мешком с песком ударил вой. А мертвая Лермат улыбнулась – и исчезла. Ее хохот звенел внутри головы. Крик – снаружи, хохот – внутри.
Наф все кричал и кричал, так громко, что Мор едва мог двигаться. Череп оказался ужасно тяжелым, он заваливался то к одному, то к другому плечу, и внутри, как россыпь свинцовых шариков, перекатывался девичий смех:
- Чему бывать, того не миновать, чему бывать, того не миновать, сегодня не твоя очередь, не твоя очередь, не твоя очередь, не твоя-а-а-а-а...
Мор схватил карабин за мгновение до того, как тот нырнул в люк и пропал во тьме, - и побежал к железному столбику. Спотыкаясь о брошенные инструменты и железки, побежал. Какая-то ясная, неоформленная мысль кричала, что этот столбик поможет. Но кричала она тише Нафа, а потому Мор ее почти не различал.
- Мор! Мор! Мор!!!
Мор впервые слышал, как его брат захлебывается криком, как его голос искажается и срывается от боли. Он кричал так, как кричал Мор после смерти Лермат – кто убил ее, кто убил ее, он это заслужил, - как кричал голос в его голове. И снаружи его головы. Везде, везде, везде крик!
Веревка затрещала. Мор услышал это содранными пальцами. Он забежал за столбик, обогнул его – и побежал обратно. Веревка дернула его назад и впилась в железо. Звякнула петля. Мор посмотрел на дыру, где она раньше была – и завалился вперед всем телом.
Он сможет. Он должен! Наф кричит и просит о помощи – Мор должен его спасти!!!
Веревка тяжело, но поддавалась. Мор двигался вперед, шаг за шагом. Наф уже скоро выберется. Еще немного!
- Он не выберется.
Немножко! Еще шажок.
- Ты же знаешь.
Не слушать, не слушать, не слушать!
- Сегодня не твоя очередь...
Мор поднял голову. Наф уже должен был появиться. Да, вот он! Кажется, Мор видит его руку на краю люка!
И видит ее рядом. Как живую. Как настоящую. Пугающе реальную.
- ...а его.
Веревка дернулась – и Мор резко завалился вперед. Запоздало раздался железный лязг и треск. Рука Нафа – маленькое белое пятнышко на грани мрака – пропало. Мор, дрожа всем телом, обернулся. Дрожал не он. Дрожал пол под ним.
Железный рычаг, который оттягивал Наф, был снова на месте. Веревка впивалась в него.
Мор в ужасе разжал руки. Веревка метнулась прочь змеей, карабин с петлей звякнули по рычагу. Мор бросился следом и навалился, но ржавая железка намертво прилипла к столбу. Может, если бы Мор был старше и сильнее, или рядом были братья, которые старше и сильнее, рычаг бы пододвинулся. Но Мору показалось, что невидимый великан специально держал его у столба.
Грохот усиливался. Мор чувствовал под ногами волны, чувствовал снаружи биение огромного океана – невидимого великана. И эта неумолимая сила приближалась, рвалась к открытому шлюзу. Мор бросил все, и рычаг, и веревку – и кинулся к люку со всех ног. Она еще стояла там, но больше не улыбалась. Но Мору было все равно.
- Наф! – он закричал, почти так же, как кричал Наф. – Давай руку! Наф!
Наф валялся внизу. Кажется, он стоял на коленях, но Мор не был уверен, потому что ремма никогда не встают на колени. Неправильно изогнутая рука мигала красным амулетом где-то в грязи, а другая, тоже теперь изогнутая, тянулась наверх. Что-то сверкнуло рядом. Карабин. Упал совсем рядом с головой Нафа – не желтой, нет, грязной. И, в этой тьме, как будто абсолютно белой. И лицо у него было абсолютно белое. И даже зубы – белые и приоткрытом красном рте. И только глаза – голубые и безумные.
Рокот подступал. И чем громче он становился, тем шире открывался рот Нафа – и тем меньше его было слышно.
- Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, вытащи меня, пожалуйста, вытащи меня! – шелестело среди воя покатывающих валов.
Мор тянул руку. Она стояла рядом. Он чувствовал, но не поворачивался. Не сводил взгляда с голубых глаз и белой руки, тянущейся к нему из темноты.
- Пожалуйста, Мор, вытащи меня, пожалуйста, пожалуйста, Мор, пожалуйста!..
- Я сейчас! Еще немного!
- Я не хочу, пожалуйста, помоги, вытащи, пожалуйста, Мор!
- Я стараюсь!
- Мор!
- Дай мне руку!
- Мор! Мор!
Наф кричал его имя с таким ужасом, что Мор почувствовал себя сам раскатами подступающей воды, безумием волн. Он весь, все его мысли сосредоточились на белой руке перед ним, на изогнутых дрожащих пальцах, до них оставалось чуть-чуть, всего ничего, надо только схватиться, еще бы немного!..
Тьма взвыла – и из люка вырвался холодный мокрый воздух.
- Морбиен! – раздался вопль.
Мор увидел глаза брата, полные страха, - и Нафа унесло в темноту тоннеля ревущей волной.
Нафу было четырнадцать. На четырнадцать кусков его и разорвало, пока он летел с плотины вместе с массивом воды. Всем лагерем искали. Мор тоже искал. И даже нашел прибитую к берегу руку. Ту самую, белую и изломанную, которая тянулась к нему из темноты. Ему не понравилась находка.
Мор не знал, что после поисков его отправят на суд. Там будут братья, они будут плакать, посылать ему проклятья и ненавидеть, а Мор плакать не будет. Он будет молча слушать заключение, что оборудование обветшало, что страховка была закреплена ненадежно, что шестилетний ребенок физически не мог сдвинуть этот рычаг, а значит, все происходящее – не более, чем несчастный случай. Мор будет это слушать. А смотреть будет – на девочку, стоящую в конце зала, которая на его взгляд улыбнется и растворится, никем, кроме него, не замеченная.
***
Сондра минуты три пыталась подобрать слова. Мор благосклонно молчал, предоставляя ей такую возможность. Было слышно, как течет воск по свечке.
- Мор, - наконец, сказала Сондра. – Это пиздец.
Мор пожал плечами и отвернулся. Рука у него шарила по столу, явно в поисках бутылки. К счастью, шарила недолго. Хотя, даже Сондре после такой истории захотелось глотнуть чего покрепче.
- Сразу отвечу на возможные вопросы, - Мор сцепил пальцы в замок. – Я не знаю, почему я не позвал на помощь. На суде это все оправдали стрессовой ситуацией и малым возрастом, но не то чтобы это была объективная причина.
- Мор, у тебя на глазах брат умер! Это – объективно стрессовая ситуация.
Мор снова пожал плечами. Сондра поняла, что он, наверное, не пожимает ими, а передергивает.
- Он бы не умер, если бы не я.
Сондра задохнулась и стиснула подсвечник так, что погнулись чугунные вензеля. Она, как назло, слишком ярко представила события многолетней давности – или же Мор был очень хорошим рассказчиком, - и руки готовы были разодрать на месте любого, кто обвинил бы в случившемся маленького мальчика. Даже если обвинял сам мальчик.
- А что ты мог сделать?!
- Я мог бы позвать на помощь. Я мог бы вытащить его. Я мог бы догадаться не подходить к чертовому рычагу.
- Мор, - Сондра с трудом вдохнула. Свечка в руках дрожала, огонек вместе с ней. Сондра попыталась заглянуть Мору в глаза, но тот стыдливо отворачивался, и только остатки гордости не давали ему закрыть лицо руками. – Ему было четырнадцать. Тебе было шесть. Ты бы его не вытащил.
Мор замотал головой, по-детски, глупо:
- Нет, нет, я должен был, если бы я тогда сообразил, если бы поднажал...
- Да он был почти взрослый пацан! А ты был вот такой, - Сондра вытянула руку на уровень столешницы. Мор быстро скосил к ней блестящий взгляд. – Ты его бы просто физически не вытянул!
Мор нахмурился, как будто ни он сам, ни кто-то другой не доходили раньше до этой простой мысли. Ладно! Хорошо! Сондра озвучит все очевидные аргументы, раз уж Мор, при всей своей гениальности, оказался таким глупым и не догадался!
- Ты был ребенком и чертовски перепугался. Твой брат кричал и просил о помощи, ты постарался сделать все, что мог. То, что ты в панике задел рычаг – простая случайность. То, что ты мог его сдвинуть – это проблема старого оборудования. Как и слетевшая страховка! Где тут твоя вина? Что ты мог сделать?!
- Я... я мог бы позвать на помощь... я мог бы додуматься...
- А не много ты хочешь от шестилетнего испуганного ребенка?!
Мор поджал губы. Он отвернулся и замер, утопившись в спинке кресла, как в коконе. Он молча думал ровно столько времени, чтобы сердце в груди успокоилось, свечка перестала дрожать, и Сондра тоже успела подумать.
Неужели то создание, которое видел Мор перед гибелью брата, - действительно бог Смерти? И именно из-за него Наф погиб? Потому что он (она? Оно?) так решило? Или просто детский мозг додумал всему произошедшему объяснение? Сондра пока не могла решить. Но она пообещала поверить всему, что бы ни сказал Мор. Если он рассказывает так, значит, для него это – правда. А было оно на самом деле или нет... Надо дослушать всю историю – и уже тогда делать выводы.
Но Сондра уже знала, что будет дальше. Хочет ли она слушать? Хочет ли Мор рассказывать? Сондра смело выпрямилась. Нет. Если бы она не услышала историю про Нафа из уст Мора, те события так и остались бы для нее сухими строчками в записях судебных протоколов. Для Мора это прошлое, это его жизнь. И если Сондра хочет его понять, она должна пройти этот кошмар следом за ним.
- Так... что было дальше?
Мор отмер, сел прямее и сложил руки на столе. Так, будто собирался зачитать доклад об экономических убытках, а не о том, как его заклеймили убийцей.
- Дальше..., - он простучал пальцами по дереву. Медленно-медленно, один за одним. – Дальше наступила очередь следующего брата.
Только сейчас в голове начали сходиться фрагменты картины. Семеро старших братьев. Семеро детей...
...о нет.
- Они все?..
Пальцы стучали. Один за одним.
- Да. И я всегда был рядом, - стук остановился. Мор глянул на приподнятый палец, вздохнул и опустил его беззвучно. – Падение с высоты. Утопление. Удушье. Раны, не совместимые с жизнью. Позволь я не буду пересказывать все в подробностях. Времени прошло много. Я не все вспомню. Да и ночь не вечная.
Сондра неосознанно кивнула. Она не сомневалась, что Мор отлично помнит каждую из смертей. Она сомневалась, что она сможет выдержать еще один такой рассказ.
- Неважно, пытался я помочь сам или сразу бежал за помощью. Я никогда не успевал. И меня находили рядом с трупом старшего брата. Одного и совершенно невредимого, - Мор посмотрел на свои руки, выискивая там шрамы, но ничего не нашел. – И каждый раз мою вину невозможно было доказать. Скользкий парапет. Подводное течение. Неисправность системы воздухообмена. Неудачное стечение обстоятельств. Несчастный случай.
Сондра вздрогнула и опустила глаза. Свечка мигнула в ее руках. Она ведь так же поначалу думала. Ну, Сондра, не свечка.
- Каждый раз у суда не было оснований казнить меня или даже отправить в темницу. Братья ненавидели меня и боялись. А когда братьев стало меньше, меня начали ненавидеть и бояться все ремма. Не бывает таких совпадений. Дети не умирают так часто, с такой маленькой разницей во времени, при загадочных обстоятельствах – и чтобы единственный человек, который был с ними в моменты гибели, был не при чем.
- И все решили, что ты убил их?
Мор кивнул и уронил голову. Шея у него согнулась, как будто переломилась от тяжести.
- Но ты же не убивал, - Сондра пододвинулась ближе.
Мор поднял глаза, голубые и влажные.
- Убивал. Это я их всех убил. То, что я не хотел их убивать, не значит, что это не я их убил...
***
Мор разжал пальцы. Ноги, деревянные и неуклюжие, отступили. Таика, тоже деревянный и неуклюжий, сложился пополам, сверкнул голубыми глазами и рухнул на пол. Из местечка между грудиной и животом торчала рукоять ножа. Руки Мора все еще были сложены по ее форме. Только руки Мора – вот они, а рукоятка – там, торчит.
В зал вбежали люди, и мир наполнился гудящим шумом. Мор не плакал, не кричал, не пытался доказать, что он просто стоял, а брат отрабатывал удары, и почему-то он споткнулся, и почему-то полетел прямо на Мора, и почему-то у Мора не хватило времени отпрыгнуть, и почему-то его ножик – почему-то боевой, а не тренировочный, с которыми «только трусы тренируются, а я не трус, я с чудовищем пошел тренироваться, я тебя не боюсь, монстр», - почему-то ножик оказался в том самом месте, удар в который убивает за секунду.
Мор смотрел на свои руки. На них была кровь его последнего старшего брата.
Таикаллака был назван в честь бога удачного случая. Из Иливингов он был четвертым. Наверное, это было удачей, что он пережил даже своих младших. А может, у Смерти просто не было четкой последовательности.
- Вот и его очередь, - хихикнул холодный голос в затылке.
Мор видел ее в зале, когда они с Таикой пришли сюда тренироваться, - и уже тогда понял, чем все кончится. Он попытался отговорить брата, но, даже если бы Таика и услышал его за собственной бравадой, то не послушал бы. Он боялся, его трясло, но он – почему-то – все равно решил пойти махать мечом с младшим братом, с маленьким убийцей, с проклятым чудовищем, монстром.
Взрослые оттащили его от брата – от тела брата, - и заслонили его собой. Кто-то, кажется, ударил, но Мор не был уверен, он ничего не чувствовал. Все кричали, перебивали друг друга, возле ушей жужжало «монстр, монстр, за решетку его, вспороть брюхо, утопить, самосуд, самосуд», но никто так ничего и не сделал. Мор зажмурил глаза, а когда открыл, был уже в судебном зале, и знакомый мужчина в богатой военной форме очень хмуро зачитывал оправдательный приговор.
А за его плечом стояла она, довольная, опустившая пушистые белые ресницы, как будто на нее светило теплое осеннее солнце, и она наслаждалась его лучами. Мор даже не хотел на нее смотреть. Когда мужчина закончил говорить, Мор сжал левую руку – вежливое прощание, - и молча зашагал к выходу. Совершенно один. Ремма перед ним расступались, как вода от капельки горючего масла. В шепоте и шелесте, в криках и возмущениях, было одно слово, которым Мора теперь называли. И снова – не по имени.
Его теперь не называли мелким или младшим, потому что не было ни одного человека, который его так называл. Не осталось. Никого.
Зато был целый остров людей, больших и маленьких, добрых и злых, громких и тихих, умных и глупых, смелых и трусливых, совершенно разных людей, которые все, как один, его ненавидели.
Мор добрался до своей комнаты – когда-то он делил ее с братьями, но с их утопления к нему так никого и не подселили. Он лег на кровать, свернулся калачиком и устремил взгляд в стену. Стена хотя бы молчала. Стену он хотя бы не убьет.
Он хотел бы заплакать, но не получилось. Что-то горькое и тяжелое годами гнило у него внутри. Казалось, если бы Мор мог плакать, он бы просто это выплакал, выдавил из себя, и стало бы полегче, но так приходилось терпеть. Может быть, если это горькое и тяжелое станет достаточно большим, оно раздавит Мору все внутренние органы – и он умрет? И все закончится? Так было бы славно...
- Ну что ты такое говоришь? – на край кровати кто-то опустился, и Мор отодвинулся так сильно, что едва балансировал на ребре. – Ты ведь на свободе. Ты избежал наказания за смерти их всех. Разве это не удача?
Голос рассмеялся шутке, а Мор поднял к глазам дрожащую руку. Кровь куда-то делась – наверное, ее смыли перед судом, чтобы не выносить оправдательный приговор человеку с окровавленными руками, - но Мор ее все равно видел.
- Ну отчего ты даже не поговоришь со мной? – спины коснулось что-то склизкое и холодное, как кожа у мертвого брата. – Повернись. Не плачь.
- Я не плачу, - ответил Мор. Это была чистая правда.
Холодное прикосновение рассмеялось.
- Я же знаю, что плачешь. Ах, бедный, бедный твой братец! Бедные, бедные они все! Они над тобой издевались, убили единственного человека, который любил тебя, они первые назвали тебя монстром – ах, как же тебе их жаль, какие они бедняжки!
Мор не отвечал. Когда-то, после смерти второго и третьего братьев, он попытался возразить, накричал на этот голос, попытался даже ударить, но все кончилось тем, что взрослые ремма скрутили его на полу и держали, пока он, беспомощный и избитый, пытался доказать, что в комнате был еще кто-то, кроме него. Для всех остальных ее не существовало. А Мор не хотел прослыть сумасшедшим. Даже если он на самом деле такой и есть.
- Ты не сумасшедший, - холод погладил его по загривку, и Мор дернулся. – Ты просто знаешь и видишь больше, чем другие. Если слепой встретит зрячего, разве он посчитает его сумасшедшим?
- Что тебе от меня нужно?
Мор закрыл лицо руками и сделал вид, что плачет, потому что плакать по-настоящему все еще не мог. Могильные мертвые руки обвили его за плечи, и голос опустился ему на макушку предсмертным выдохом.
- Только ты, мой мальчик.
Мора затрясло. Она иногда так называла его, и Мора всегда начинало трясти. У нее тогда становились длинные цепкие руки, низкий бархатный голос, и вся она казалась какой-то родной и одновременно ужасно далекой, незнакомой. Как кто-то из раннего детства или из того времени, до рождения.
Она обвила его, опутала грудь и ноги, и тяжелый холод лег ему под горло. Снаружи давил этот холод, изнутри гниль, и Мор услышал, как трещат его тонкие кости.
- Тогда забирай, - прохрипел он и покорно опустил веки.
Он ждал этого дня. Наверное, ожидание – единственное, что заставляло Мора просыпаться по утрам последние годы. Он открывал глаза с надеждой, что сегодня все оборвется, и закрывал с горьким отчаянием, что ему пришлось протянуть еще немного. Мор уже давно понял, что уйдет последним. Она собралась поиздеваться над ним подольше. Наверное, потому что он самый плохой и гнусный из всех своих братьев. Если бы Мор мог выбирать, он бы сказал, что он и вовсе единственный из них заслужил кончины. Но выбирать ему не позволили.
Голос рассмеялся, мягко и знакомо.
- Не сегодня.
Мор проглотил отчаянный вой и уткнулся в подушку. Холод кружил по его груди и гладил по голове.
- А когда? Когда моя очередь? – спросил Мор обреченно.
И голос снова рассмеялся. Он смеялся так долго, что Мор отнял голову от подушки и, сквозь морозящий сердце ужас, сквозь боль от заледеневшего комка в груди, понял, каким будет ответ. И голос смеялся еще немного после этого.
- Никогда.
Это слово остыло клеймом на его душе. И все, на что Мор надеялся, рассыпалось ледяными осколками.
Она потянула его к себе, и у Мора, разбитого, не было сил противиться. Она прижала его к груди, обхватила так, что не осталось и капли тепла, и задышала в макушку. Не будь волосы уже белее седины, они бы теперь наверняка заиндевели.
- Забери меня, - прошептал Мор, глотая желчь сведенным горлом.
- Нет.
- Пожалуйста. Я не хочу жить.
- А тебя никто не спрашивал, мой мальчик. Ты будешь жить.
- Почему? За что? Они все умерли, я хочу за ними, я не хочу жить, не хочу...
Она гладила его и гладила, перебирала пряди, сжимала деревенеющие пальцы. Мор сухо всхлипывал и надеялся, всеми ошметками расколотого сердца надеялся, что сейчас он замерзнет насмерть. Но пальцы не чернели, они белели, белели, пока не стали такими белыми, словно в них - и на них - никогда не было крови.
- Ты будешь жить. До-о-олго, - в голове выла вьюга. – Ты будешь жить, пока я не позволю тебе умереть.
- За что? За что ты меня так ненавидишь?
Голос рассмеялся, очень зло и медленно. Его смех проникал под кожу и раздувал ее пузырями, лопал, штопал и надувал обратно; он драл нутро на куски, перемешивал и сжимал в костлявых пальцах, перемалывая в фарш; он выкручивал суставы и ломал кости, он выдавливал глаза и протягивал язык под горло. Мор бился в ужасе – и надеялся, надеялся, что сейчас, вот сейчас, сейчас наконец-то все кончится, он умрет, и все!
Ничего не кончалось.
Она укусила его за ухо и вырвала его с корнем. И в эту окровавленную дыру прошипела густым шепотом:
- За то, что ты – это я. Мор-би-ен!
Мор закричал, и в комнату ворвались взрослые. Все в мгновение пропало. Взрослые осмотрели его самого, его кровать и комнату, дали затрещину и ушли обратно, хлопнув дверью. А Мор остался лежать, целый и невредимый – но только для чужих глаз.
***
- Я пытался убить себя, но каждый раз что-то шло не так. Либо просто не выходило, либо меня останавливали. И после этого изводили: сначала взрослые, которые, видимо, злились, что у меня не получилось. А потом она. И я перестал. Понял, что мне и правда не позволят, - Мор сжал пальцы до синевы и выдохнул. – К счастью, вместе с братьями кончились и регулярные смерти. Может, просто потому что больше никто не оставался со мной наедине. Конечно, это не помогло бы меня оправдать, но я хотя бы спать стал спокойней.
Он усмехнулся, но по его дрожи, по его мечущимся глазам, по плотно поджатым губам и отваливающейся на словах челюсти, по неровному изгибу плеч, Сондра поняла, что история на этом не закончилась. Что впереди есть еще что-то. Намного хуже.
Она уже подозревала – ну, как подозревала, она знала эти события наверняка, - но не стала забегать вперед. В конце концов, она знала их со слов Полли. А Сондра пришла сюда именно затем, чтобы услышать версию Мора.
- И что случилось потом? – спросила она. Голос почему-то сипел, как от долгого плача. – Ты еще ее видел?
Мор дернулся, и вся его фигура стала еще темней и напряженней. Она сжалась так, что умещалась в дымке от свечи. Сверкнули голубые глаза из-за этой дымки. Полные боли голубые глаза.
- Ты же хотела узнать, только почему меня зовут монстром. Я рассказал.
Сондра опустила взгляд. Да. Хотела. Но ведь Мор еще не дорассказал.
- Я узнала, почему тебя им прозвали. Но я хочу знать и почему тебя снова начали им называть, - она заглянула в его глаза, именно в те, полные боли. И самой стало больно, в груди. – Я же сказала: я хочу увидеть всю картину. От начала, до конца, сверху донизу. От эскиза до последнего мазка.
Мор стиснул челюсти, его скулы выдались в стороны – и кивнул. Он задержался взглядом на свечке в руках Сондры, и ее теплый свет разогнал немного тот постылый мрак, затаившийся в глубине его зрачков. Голубые льдистые радужки подтаяли и заблестели живой испариной.
- Потом, - Мор, вдруг, улыбнулся зыбкой, по-человечески дрожащей улыбкой, - потом случился Тей.
Это имя так давно не звучало в их ночных разговорах, что Сондра успела забыть, как Мор его произносит: тепло, густо-охристо, как россыпь стружек мягкого дерева, как ореховый пирог. Мор произносил имя Тея, как слово «дом». Мор, видимо, и сам это забыл, потому что вздрогнул, на секунду закрыл глаза, а когда отнял ладонь – они вновь были серьезные и холодные, глаза беспристрастного рассказчика.
- Мне было почти столько же, сколько было Нафу на момент смерти. Мне казалось, что это было бы странно, если бы я оказался старше самого старшего брата. И думал, что уж теперь-то мне точно суждено умереть. Но вместо этого судьба подарила мне причину жить, - Мор опустил взгляд на свои пальцы. А может, и на рабочий стол. – Тей сам подошел. Сам пытался завести знакомство. Как потом выяснилось, все это он делал на спор, потому что был самым безрассудным и смелым придурком на всей Ремме, - Мор усмехнулся; Сондра не удержалась и тоже усмехнулась. – Но выяснилось это, уже когда у нас все так закрутилось, что даже опенул бы не распутал.
Он скосил глаза. И Сондра, каким-то шестым чувством, поняла, что он подумал об Агате.
- С Агатой отношения у нас наладились в то время, - подтвердил ее предчувствие он. Мор произнес имя Агаты не так, как произносил всегда. Даже не так, как произносил имя Тея. Он произнес его так, как произносил имя своей давно погибшей сестры. – Тей дослужился до мажортесты, протянул меня за собой, сделал своей правой рукой, а с одобрением главного опенула лагеря – меня начали принимать. Впервые за всю жизнь я почувствовал, что имею право на нормальную, обычную жизнь. Как все остальные живут, без презрения, без страха, жить, как все. И я старался отплатить за этот шанс, как только мог. Показать всем, что, на самом деле, я не чудовище, как обо мне говорят. Я мог помочь людям! – он поднял глаза, и они снова горели. Но всего секунду. Они померкли, и Сондра поняла, что Мор скажет дальше. – Мне не стоило надеяться, что все действительно изменится...
Его взгляд остекленел и разбился на острые осколки. Сондра подняла руки со свечкой, чтобы от них защититься. Не защитилась. Только огонек замерцал. Мор успокоил его своими неподвижными глазами. Сондра медленно вернула свечку на колени.
- Он знал о проклятии? – спросила она.
- Да.
- И о боге?
- Да. Я ему рассказал.
- И он верил?
Мор отвернулся и закрыл лицо рукой.
- По крайней мере, он так говорил.
Сондра не уточняла. В богов и магию поверить тяжело, но куда тяжелее поверить человеку, который тебя предал.
- Мы заигрались в героев. Я хотел спасти как можно больше людей. Он – добиться как можно большей славы. Я решил, будто смогу остановить войну. Он – вытащить Ремму из-под влияния Инсива. И решили мы это одновременно. И оба были слишком упрямыми, чтобы отступить.
Сондра даже не стала задавать вопросов. Мор собрался с духом и с мыслями – и рассказал сам:
- Существует легенда. Достаточно достоверная, чтобы считать ее правдой. Она гласит, что на Проминате – самом северном, закрытом острове – хранится что-то, что окончит войну и человеческие страдания. Никому еще не удавалось добраться туда. Никто и не приходил оттуда. Никто не знает, есть ли там вообще что-то или кто-то. Только надежда есть, - Мор поднял на Сондру глаза, но не вынес чувства вины и опустил. – Тогда стояла тихая погода. Штормов не предвиделось ближайшую неделю. И при этом дул северный ветер, который донес бы корабль до Промината в считанные дни. Такое редко бывает на море. Я давно вынашивал эту идею, и если не тогда – то лучше момента просто не было бы!..
Он затих. Сондра сильнее сжала свечку-маяк.
- А что Тей?
- А Тей был против. Это было очень рискованно, и он, пользуясь высшим званием, запретил мне собирать команду и отправляться к Проминату.
- Он переживал за тебя.
Мор дернул плечом, словно ему его вывихнули:
- Может. А может, это была просто политическая необходимость. Потому что в это же время он должен был отправиться на задание от инсивов, и нельзя было оставлять Ремму без управляющего аппарата.
На словах о задании Мор так побледнел, что Сондра подалась ближе. Но Мор не рухнул в обморок, не вывернул наружу внутренности. Даже дышать чаще не стал.
- Что это было за задание? – на свой страх и риск спросила она.
Мор мотнул головой:
- Я не знаю. Никто не знает, кроме него и людей, которых он взял с собой. Все, что я знаю – это что выполнение этого задания могло обеспечить Ремме полную независимость. Я правда не знаю, что такого нужно было инсивам, что они ради этого отказались бы от наших мощностей. От продуктов, от материалов, от деталей, даже от электричества!.. По крайней мере, так сказал Тей. Я не знаю, о чем именно они договорились. И, наверное, об этом уже никто никогда не узнает.
Мор тяжело прочистил горло. Сондра поняла, что они говорят уже явно больше часа, и у Мора наверняка пересох язык. А промочить его нечем. Сондра приподнялась, чтобы сходить на кухню за водой, но Мор жестом попросил ее притормозить.
- Ты хочешь уйти?
- Нет. Я хочу дослушать. А для этого тебе нужна вода.
Мор тупо хлопнул глазами – на это мгновение он стал так похож на себя прежнего, что Сондра чуть не захохотала. Не лучшая реакция для разговора о смертях, проклятьях и разрушенных надеждах.
- Не стоит, - смущенно ответил Мор. – Осталось не так много.
- Звучит угрожающе, - рассмеялась Сондра.
Мор промолчал. Да уж. Далеко не лучшая реакция.
- Так, получается, Тей запретил тебе отправляться в поход, - вернула разговор в прежнее русло она.
- Да. Но я ослушался. Когда он со своими людьми отбыл на Недивины, я тайком собрал команду, снарядил корабль и отправился, - Мор натянул перчатку с камнем так, что она пережала синие вены на запястье. – По моим расчетам, мы должны были добраться до Промината и вернуться обратно за неделю или чуть больше. Тей к тому моменту бы уже вернулся. Ремма простояла без управления бы буквально пару дней, и я рассудил, что ничего серьезного за это время не случится. Я всегда был бы на связи, да и Агата была на острове, она смогла бы решить большинство неполитических вопросов. В общем, все должно было пройти гладко – и мы бы вернулись с победой.
От горечи слов «должно было» запершило и у Сондры в горле.
- Все шло хорошо. Мы добрались до островов Северного Союза даже раньше, чем планировали, смогли удачно проскочить мимо их морских патрулей. Ребята уже радовались. Говорили, что за нами явно приглядывает Нафтии, раз так везет в пути. Проминат окружен туманом и подводными скалами, но мы подошли к нему в отличном расположении духа. У нас были карты. У нас были навыки. У нас были планы на каждый предвиденный случай. У нас было благословение Нафтии...
Взгляд Мора устремился в пустоту, во мрак невидимого океана, в туман далекого северного острова. Сондра покрылась морскими мурашками от того, каким испуганным стал его взгляд. Снова – испуганным, как у ребенка. Снова. Сондре от этого слова захотелось закричать. Снова.
- ...но боги решили поменяться местами. И тогда все разрушилось в один миг...
***
Казалось, что ему переломало все кости. Все до единой, в шторме, как переломало все до единой мачты, все до единой доски их корабля. Он слышал треск, он слышал крик, свой и чужой, он слышал, как они ломаются – доски и кости, и тела. Он слышал, как гудит вокруг океан, безжалостный, рвущий паруса, как бьется он о доски, ломает их, как бьется о кости, ломает их, как бьется о скалы и бьет о них, ломает о них, как гудит – и трещит. Он слышал воду в своих легких, слышал воду в легких других, слышал, как эта вода кричала его имя.
Мор-би-ен, Мор-би-ен.
Он открыл глаза.
Небо было далеким и чистым, оно едва рябило, и Мор – с облегчением – решил, что он лежит на дне морском. Да, это было бы логично. Он не помнил, как тонул, но, вероятно, он утопленник. Это хорошая смерть. Это смерть – уже хорошо.
Тело по привычке попыталось вдохнуть, но у него не получилось. Мор успокоился. Ну, точно утопленник. Отчего-то он стал невероятно горд собой, что догадался верно. Он умер – вот и дело с концом. Только тело упрямо продолжало пытаться вдохнуть.
Мор почувствовал, как оно изогнулось. Почувствовал, как из-под толщи воды, боль. Наверное, ему и правда сломало все кости. Но это больше не имело значения, ведь он умер. Он вспомнил – все так же, из-под воды, - как кричал Лин, когда его пронзило обломком грот-мачты. Острая деревяшка прошила его со спины, вылезла из груди, под горлом, но кричал от так, словно его легкие не превратились в кровавую кашу. Команду мотало по остаткам палубы, но все видели – кто еще мог видеть, - как он бился руками и ногами, как у него изо рта повалила розовая пена, а потом сверху обвалился рей и снес ему половину головы, оставив извиваться из черного провала раздутый синий язык. И даже после этого он кричал. Это была страшная смерть. Мору очень повезло, что он просто утонул.
Тело продолжило корчиться, но Мор все меньше обращал на это внимание. Он думал, как же так ему свезло? Когда налетел шторм – из ниоткуда, из густого тумана вокруг, сразу в девять баллов с полного штиля, - он был на мостике. Он попытался вспомнить, выруливал ли он, отдавал ли приказы, дотянулся ли хоть раз до штурвала до того, как их бросило на скалу. Но, наверное, тогда его уже приложило головой. Потому что следующее, что Мор помнил – это как он, со всеми, катался по палубе и слушал вопли Лина на обломке грот-мачты.
Тогда Мор попытался вспомнить, как же именно он утонул. Он вспомнил, как в море скатились Орест и Хари: их тела запутались в галсах, и те связали их вместе, и Мор не был уверен, были ли их лица в момент падения удушливо-сизыми или они только казались такими в полумраке налетевшего шторма. Он вспомнил Иду, которую выбросило на скалу; она бы наверняка просто утонула, если бы борт корабля, ударившись о камни несколько раз, не превратил ее в размазанное пятно. Он вспомнил Нэлли, которая свалилась с марса еще при первых толчках; борта тогда еще были целыми, и она врезалась в один из них животом с жутким треском; Мор еще как-то некстати подумал о ее маленьком ребенке, когда ее труп, как мешок, соскользнул за борт. Он вспомнил два или три тела, которые уже не смог назвать по именам; их перемололо вместе с обломками и размазало по сорванному парусу на всю его длину протяженным черным следом. Он вспомнил, как они с Доарой доползли до уцелевшей шлюпки, и ввалились в нее, как Доара вдруг завопила, абсолютно безумно, и бросилась за борт; вспомнил, как на то место, куда она бросилась, обрушились остатки мостика, сорванные шквальным ветром. Мор все вспоминал и вспоминал – и не мог вспомнить только одного. Когда же он сам утонул?
Тело издало протяжный хрип, изогнулось до хруста. На язык что-то надавило – и Мор, перевернувшись, вдруг вполне себе живо закашлялся. Изо рта что-то вылетело, как пробка, горло вспыхнуло, а легкие расправились и наполнились далеко не водой – а свежим морским воздухом.
Он откашлялся. Он поднялся на локтях. Он открыл глаза. Он был жив.
Живые чувствуют боль, и Мор завыл от ужасной рези в своем – живом – теле. Он перевернулся набок, сжался, как ребенок. Легкие дышали, и это было так отвратительно больно, что Мор захотел утопиться. Хотя бы сейчас. Потому что он не утонул раньше.
Прошла вечность, прежде чем он нашел в себе силы снова открыть глаза. Судя по движению размытого солнца, вечность заняла пару минут. А может, сутки и пару минут. А может, год и пару минут. Но тогда бы Мор точно умер – от холода, голода и жажды. Это тоже была бы хорошая смерть. Это была бы смерть – и это было бы хорошо.
Мор вытянул руки; они все были покрыты влажной пылью, кожа покраснела, а кончики пальцев, наоборот, начали синеть. Длинные, прямые руки без единой царапины. Мор тяжело перевернулся, оперся этими руками о камни и подтянул ноги. Сильные, крепкие ноги, правильно сгибающиеся и устойчивые. Поднял тело. Тело удерживало органы внутри и на своих местах, кровь бежала строго по сосудам, позвоночник покорно прогнулся, все тридцать три позвонка крепко держались друг за друга, ребра расправлялись и схлопывались, впускали и выпускали воздух. Сердце стучало. Мор поднял голову.
Его выбросило на одну из скал, выступающих над водой у самой кромки туманного ореола Промината. Они проплыли это место минут за десять до внезапного шторма. Солнце, полупрозрачное и холодное, светило над головой; его сил было недостаточно, чтобы высушить одежду или хотя бы черно-серые камни. Мор поднялся. Ноги дрожали от холода, но стояли крепко. Он сделал шаг. Выпрямился. Сделал еще один.
Он жив.
Мор запрокинул ладонь ко лбу и вгляделся вдаль. Несмотря на день, туман перед ним предстал серо-черным массивом камней и валунов, непроходимой стеной. И из этой стены, как обломки стрел и копий, торчало то, что еще вчера было их кораблем. Большая его часть скрылась в воде, такой черной, что походила на окислившуюся кровь. А те деревяшки, что остались возле скал, выглядели такими острыми, что даже смотреть на них было больно.
Морбиен отвернулся. Каменистый островок, на который его выбросило, был крошечный, шагов десять в длину, самое большее. И кроме Мора на нем не было никого.
Возле берега торчала лодка – она перевернулась, выбросила на скалы все, что было внутри (в том числе и самого Мора), но выглядела целой. Как будто ее не швыряло двадцатиметровыми волнами о камни. Мор попытался ее подтащить, но голова закружилась, и он сел обратно на серый мокрый валун.
В ушах звенело.
Под руку попало что-то, и Мор инстинктивно это схватил. Предмет был крошечным и никак не мог быть ни человеком, ни частью человека, ни чем-либо, что хоть как-то отсылало к человеку, но Мор все равно поднес его к глазам – словно этот предмет мог успокоить его, указать, что он тут не один, что они все не погибли.
Но предмет ничего не сказал. Это был маленький черный камешек, гладкий со всех сторон, полупрозрачный, как обсидиан. Внутри у него красиво переливалось солнце. У Мора от этих переливов отчего-то волосы встали дыбом. Камешек был мокрым и склизким. И Мор понял, что именно его он откашлял, когда очнулся. Видимо, забился в гортань вместе с морской водой. Мор сжал этот камешек в кулаке. Если бы он остался внутри чуть подольше, Мор бы умер. Мор бы действительно умер. Как и все остальные. А так – он жив.
Мор снова поднялся и толкнул лодку. Та, на этот раз, поддалась и перевернулась на дно. Целая. И пустая. Мор осмотрел ее – вдруг есть что-то еще, кость, или капля крови, или зуб, или клок волос, или что-то еще живое. Но нет. Чистая, пустая шлюпка. Словно и не переживала шторма.
Мор сунул черный камешек в карман – на случай, если он все-таки имеет какое-то отношение к команде, - и собрал разбросанные вещи. Даже весло оказалось целым. Мор не помнил, чтобы он им пользовался.
В ушах все еще гудело, его все еще мотало, но Мор влез в лодку, оттолкнулся от каменного берега и погреб. В сторону останков корабля. В глазах мутнело – то ли от тумана, то ли от усталости, - но он плыл вперед, а когда добрался, стал нарезать круги, рассекать туда-сюда. Горло страшно першило и хотелось пить, его мутило от морской воды, так что Мор вместо криков издавал только жуткие хрипы и со всех оставшихся сил бил веслом по черной воде. Он надеялся, что этого будет достаточно.
Но никто не отзывался.
Мор не помнил, сколько плавал вот так, заплывал за скалы, всматривался в обломки, выдергивал из воды что-то, что напоминало бы тела или хотя бы одежду – это никогда не оказывалось ни первым, ни вторым. Пару раз, когда в глазах совсем чернело, он ложился на дно лодки, и в эти секунды ему казалось, что он в гробу. Он улыбался и забывался, и собственная смерть ему тогда казалась куда более логичной и правильной. Разве он мог выжить? Вот глупость. Все погибли – и он погиб.
Быть может, его тело отнесло подальше. Может, оно даже доплыло до Реммы. И он сейчас лежит в прощальном зале, окруженный цветами, над головами приглушенно горят лампы; пахнет теми травами, которыми в лазарете обмазывают покойных, чтобы не сгнили. И рядом люди. Пришло-то, наверное, всего ничего: Тей да Агата, ну, может, еще парочка, просто из солидарности. Но Мору и этого хватит. О нем говорят что-то хорошее. Наверное, из всех, только Тей плачет. Но тихонько, чтобы никто не видел. Агата еще, может. Она тяжело переживает смерти близких. Мор же был ей близок?.. А потом его отнесут на кладбище и оставят в свежей, вырубленной в скале могиле. Тей наверняка уже вырезал ему красивую дверцу, с кораблями, с лампочками, с вагонетками... И тогда станет темно. Так наверняка скоро и будет. Совсем скоро.
Темно не становилось. Наоборот, зрение прояснялось, Мор снова видел глухое полупрозрачное солнце. Он поднимался, брался за весло и продолжал плавать вокруг обломков, хрипя и хлопая по воде, призывая настоящих мертвецов.
Так он плавал до ночи, всю ночь и до утра. Голова гудела невозможно, от голода рвало, от жажды иссыхал желудок. Мор все чаще проваливался на дно лодки, оттуда под воду, далеко, далеко, где не видно солнце, где он наверняка мертв, и его несут на кладбище, и он лежит уже во тьме, и он лежит там уже долго, день за днем, день за днем, и его тела-то уже нет, а он все лежит... Но каждый раз он снова оказывался в лодке. И снова проваливался, а в ушах звенел плач на похоронах, крик Лина, треск досок и костей, его имя – Мор-би-ен, Мор-би-ен.
«Тебе надо уплыть, - звенело тоже. – Здесь никого нет, тебе надо уплыть, возвращайся, возвращайся».
И почему-то звенело голосом Тея.
Когда солнце снова взошло (или же он просто вынырнул из беспамятства), Мор оплыл уже гниющие остатки корабля в последний раз и надавил на весло. Даже в полубреду он ориентировался на море. И взял курс на юг.
Он не надеялся догрести до Реммы. Он не надеялся даже весло поднять каждый раз, когда оно опускалось в воду. Он не думал ни о чем, ведь на то, чтобы думать, нужны силы, а их у него не было. Мор плыл. На юг. На Ремму. Домой.
Только лишь потому, что Тей наверняка сойдет с ума, если Мор не вернется.
***
- Я сумел добраться до Ляра – это северный остров Северного Союза. В отличие от Каннора, они меньше заточены на ведение боя. Мне повезло попасться на глаза нескольким сердобольным девушкам, и они немного меня подлатали, дали воды и еды, без лишних вопросов. Видимо, я выглядел совсем паршиво, раз они не стали сообщать о ремма на территории Союза. Я плохо помню, как проплыл Каннор и почему меня не остановили их патрули. Почему-то я не поплыл к Инсиву, который был ближе, и даже не завернул к лекарям. Я просто знал, что мне нужно домой. И я плыл на Ремму. И только когда доплыл и шагнул на родной причал, упал без сил. Я хотел первым делом пойти к Тею, но не смог даже поднять век. Так меня и нашли.
Мор снова закашлялся, хрипло, как будто у него что-то в горле застряло. Сондра поджала пальцы. Тот черный камешек, который она сперла в одну из первых ночей, она так и не вернула. И теперь рука, которая его трогала покрылась мурашками. Надо будет вернуть. Кто же знал, что это трофей из того похода! Ну, трофей, который Мора чуть не убил...
О том, кого тот поход все-таки убил, Сондра старалась не думать. У Мора в глазах и так было достаточно кровавых отсветов воспоминаний.
Она перебрала пальцами подсвечник. Огарок был совсем маленький, и воск стекал по рукам, капал на пол и застывал мутными неровными каплями.
- Тея тогда уже не было, - догадалась она.
Мор кивнул. Он на нее не смотрел.
- Мне сообщили, когда я очнулся. Тогда никто еще не знал, что случилось, поэтому мне сказали, что он просто задержался на задании. И не выходит на связь. Всех ремма волновало другое.
Что может волновать больше, чем исчезновение главнокомандующего? Хотя, Сондра догадывалась.
- Твой поход?
На удивление, Мор мотнул головой.
- Нет. Точнее, не только, - он стиснул нервно дрожащие руки и опустил их на бумаги. – Как я и сказал, я решился на поход, потому что точно знал, что Тей скоро вернется. И Ремма не останется без правления надолго. Но все вышло так, что весь управляющий аппарат исчез больше, чем на неделю. И в это время, как назло, у Южного Альянса и Северного Союза произошла стычка. А точнее, у Инсива с Каннором, - Мор поморщился. – Обычное дело. Но инсивы решили перестраховаться и позвать дополнительных солдат. Когда они пришли на Ремму просить отряды добровольцев, то обнаружили, что просить не у кого – мажортеста на Недивинах, авитар в море, оба не отвечают. Агата и несколько представителей высших чинов пытались отстоять интересы Реммы, но в рамках закона они были бессильны. И тогда инсивы просто взяли, кого посчитали нужным, и отправили в бой, без бумаг и договоренностей. Вернулись не все.
Мор сказал это так, что Сондра поняла – вернулись далеко не все. Она представила себя на его месте: что она, изможденная, приплыла после кошмарного похода, едва выкарабкалась с того света и тут же узнала, что ее самый близкий человек пропал, а людей, за которых она отвечает, тайком отправили на убой. И, учитывая репутацию Мора, характер ремма и то, что она видела теперь, Сондра уже знала, к чему это привело.
- Тебя обвинили в том, что ты бросил Ремму в такой момент? – тихо спросила она.
- И в этом, и во всех смертях, и в провальном походе, и в том, что мы теперь еще больше зависим от Инсива, и даже в том, что Тей не вернулся. Просто заодно. Больше ведь винить было некого, - Мор уронил голову на руки. – Я знаю. Я знаю, что виноват. Если бы я мог вернуться назад, я бы все сделал иначе. Но тогда я просто не знал! Я понадеялся, что все кончилось! Что бог Смерти от меня, наконец, отстал, и его проклятье больше меня не касается, что он насытился и позволил мне жить, просто жить!..
Мор издал тот же самый хрипящий звук, какой издавал, когда сильно напился – звук, который издают люди, когда у них не выходит выплакать свою боль. Сондра почувствовала, как горят глаза. Если бы она могла, она бы выплакала всю боль за него. Жаль, что не могла.
- Но ведь..., - осторожно начала она, - ...ты не видел его перед походом? Бога. Может, это просто ужасная случайность? Это не из-за тебя. Не видел ведь, да?
Сондра, удивляясь самой себе, улыбнулась. Хорошо, что Мор не смотрел, а то он бы не так понял. Если Мор видел бога только в детстве, то это и правда могла быть просто выдумка! И тогда нет никакого проклятья. Мор просто чертовски невезучий. А за невезение не казнят заживо.
Мор долго молчал. А затем вдруг поднял голову, и Сондра увидела его глаза – все те же, голубые, испуганные, но уже не детские. Мор боялся – но боялся прямо сейчас. Сондра дергано обернулась. Мор смотрел мимо нее, на дверь – но там никого не было. И, когда Сондра повернулась обратно, Мор уже опустил глаза.
- Я видел его, ласточка, - сказал он, тихо, осипшим от долгого рассказа голосом. – Просто не перед походом, а сразу после. И он приходил не единожды. Он даже ничего не просил! Он просто издевался, и это..., - Мор закрыл лицо руками и всхлипнул. Сондра увидела, как задрожала его губа. У любого терпения, у любого навыка сдерживать эмоции есть предел, - ...это было ужасно жестоко, ласточка.
Но Мор все равно сумел продолжить.
***
- Ты снова не спишь.
Мор стиснул ручку, стиснул зубы и стиснул все до единой мышцы шеи, чтобы не поднять голову от бумаг. По полу застучали шаги.
- Ну сколько можно? Я вообще-то спать хочу. А ты торчишь тут, - на периферии зрения показались руки, и они постучали по столешнице, выстукивая бодрый мотивчик. – За моим столом, между прочим! Подсидеть решили, господин авитар? Я не позволю!
Он рассмеялся – слишком естественно; Мора скрутило так, что из носа едва не хлынула кровь. Он отодвинул бумаги, выждал немного – нет, не хлынула, - и пододвинул обратно. Буквы разбегались, строчки скакали, и он совершенно не понимал, что должен сделать с этим документом: подписать, исправить, скомкать и вбросить?
Плеча коснулась холодная ладонь. Буквы разлетелись на соседние листы.
- Пойдем спать? – пробежалось по уху дыхание.
Мор дернул плечом. Затем еще и еще, пока прикосновение, как жирный слепень, не слетело прочь.
- Убирайся, - огрызнулся он, не размыкая зубов.
Холод перебежал по линии плеч к другому плечу и лизнул другое ухо.
- Я никуда не пойду. Оставить тебя тут киснуть, чтобы ты до утра просидел? Да я скорее сдохну.
Мора передернуло, всем напряженным телом. Он вцепился в листок. Листок от этого прорвался. Голос цыкнул, и холод стукнул по плечу: теплее, холоднее, теплее, холоднее – как будто ладонь хлопала.
- Ну все, ну все, приятель, это уже точно знак. Иначе мне придется лечь тут. А ты же знаешь, я терпеть не могу этот кабинет! От него так и веет работой!
- Убирайся.
- Да что ты заладил? – стук по столешнице, тихий шелест, движение кожи по дереву. Голос обогнул угол стола. – Я о тебе, между прочим, забочусь. Хлопнешься опять, загремишь в лазарет. А мне что без тебя делать? Давай-давай, бумажки никуда не убегут, а в спальне одному лежать невыносимо холодно. Как в гро...
- Убирайся! – Мор не выдержал и поднял глаза. – Ты – не он.
И это было ошибкой. Мор прекрасно знал, что перед ним – не он, что это очередные игры, что его дурят, бьют по больному, дерут остатки души, добивают, издеваются. Он не хотел давать такой возможности. Но посмотрел – и дал.
Сердце вспыхнуло, а лицо Тея, прямо перед ним, хитро сощурило карие глаза.
- Как ты постоянно догадываешься? – спросил не-Тей. Его голосом, с его интонацией, с его морщинками у уголков век.
С его веснушками, с его тонкими коричневыми губами и белой полосочкой шрама на нижней, с его загорелой от моря кожей, с его рябыми щеками, покрытыми веснушками, с его вечно непослушной рыжей челкой, лезущей в его – орехово-карие – глаза. Мор опустил голову.
- Ты – не он.
- Это не ответ, - он с наскоком сел на край столешницы и наклонился так, что Мор почувствовал запах соли. Наверное, с балкона повеяло. – Меня же ничего не выдает. Как ты догадываешься?
Мор опустил веки. Но этого было недостаточно, и он их еще и ладонью закрыл. Не-Тей дышал рядом, как живой, было слышно его сердцебиение, быстрое, порывистое, морское, Мор даже чувствовал кончиками пальцев неслышимый ритм, который он отбивал от скуки левой рукой. Но это был не Тей.
Мор не мог объяснить, почему.
- Потому что ты не можешь быть им, - Мор выдернул бумагу из-под бедра наглого гостя. Бумага выскользнула легко. – Он сейчас на Недивинах.
- Или на том свете? – голос рассмеялся, а на бумагу все-таки капнула капля крови.
Черт. Мор отодвинул документы и утер нос. На красной перчатке не видно красного.
- Он не умер, и мы оба это знаем, - Мор не понимал, зачем продолжал диалог.
Наверное, потому что за последнюю неделю он говорил с другими людьми от силы минуты три. После болтливого Тея ему просто было непривычно в тишине. В молчании.
- Не стану спорить, хотя мог бы, - не-Тей перекинул ногу за ногу и снова качнулся, дальше-ближе. – Но вот послушай умного человека: разве бы я не вернулся, если бы был жив? М? Подумай-ка.
Он хлопнул по плечу, Мор чуть не свалился с кресла. Он вцепился ногтями в подлокотники и зажмурился. Шестое чувство подсказывало, что не-Тей все еще здесь.
Как и настоящий Тей, он не мог просидеть без своего важного комментария дольше пяти секунд.
- С моей стороны, это трусость – вот так свалить и не вернуться. Сделай так ты, я бы крепко тебе врезал при встрече, - не-Тей хохотнул, и его голос вдруг потерял в веселости. – А ты? Врезал бы мне? Бросил бы меня? Как ты считаешь?
- Уходи, - застонал Мор.
- Ты ведь меня ослушался. А ведь я взял с тебя слово! Ты обещал, что будешь беречь Ремму. И что в итоге? Я за порог – и ты отправил Ремму на гибель!
- Замолчи...
- Никогда не думал об этом? Никогда не думал, что я буду ужасно зол, когда узнаю, что ты меня обманул? Ты не сдержал слово! Ты меня предал! Из-за тебя вся Ремма оказалась в опасности! Когда я вернусь и узнаю – ты думаешь, я все еще буду рад тебя видеть? Ты не думал, что я уже все узнал? Что я не возвращаюсь, потому что ты меня предал? Это ты виноват! Это из-за тебя я никогда не вернусь! Это ты, ты, ты...
- Заткнись!
Мор схватил то, что попало под руку, и швырнул туда, откуда доносился голос. Бумаги разлетелись по кабинету; белые пятна смазались, и на пару мгновений Мор снова оказался в густом тумане Промината. Он мотнул головой. Дымка пропала. Пропал и не-Тей. Но карие глаза остались – встревоженные и, в отличие от тех, настоящие.
- Ты..., - Агата осторожно шагнула в кабинет. Было уже поздно, она выглядела уставшей, и Мор вспомнил, как последний горн к отбою отгудел около часа назад. – Ты в порядке?
- Да, - Мор неуверенно мотнул головой. Мозг соображал тяжело. Но сообразил – и сердце заколотило по ребрам. – Да. Да-да, все в порядке. Агата! – он подскочил, но ноги запутались в ножках кресла. Мору было все равно, он не сводил с Агаты взгляда. – Как? Что-нибудь? Любые новости?
Агата с тревогой наблюдала, как он выбирается из-за стола и, натыкаясь на всю мебель, подбегает, - и мялась на пороге. Мор остановился, тяжело дыша. Он догадывался, каким будет ответ.
- Пока ничего, - ответила Агата и опустила глаза.
Мор выпустил набранный для облегчения воздух. Его снова закачало, и он, рассеянно, оперся на софу. Голова загудела с новой силой.
- Совсем? Ни одной зацепки?
- Я осмотрела ближайшие больницы и морги, опросила персонал. Никто ничего не видел.
- Надо... надо спросить еще! – Мор резко вскинул взгляд. Перед глазами поплыло, но он уцепился за родной образ Агаты, как за обломок в шторм. – Спросишь? Они могли утаить или не так понять... Я схожу с тобой! Я умею пугать людей, хоть где-то это должно пригодиться!
Он усмехнулся, из последних сил. Агата посмотрела на него, тяжело и протяжно, а после обвела взглядом пол, по которому разлетелись документы.
- Это не лучшая идея, - пробормотала она и тут же спохватилась. – Прости! Ты же знаешь, я бы с радостью, просто...
Мор закрыл глаза. Просто вспомни, чем кончилась твоя идея в прошлый раз. Просто вспомни, что случилось, когда ты оставил Ремму без управления. Просто вспомни, как ты подвел его, подвел его, подвел его...
Мор чувствовал себя связанным, заткнутым и заброшенным в клетку. Под названием «дом».
- Я опрошу их еще раз, - мягко влился в его душу голос Агаты. Ее тихая поступь, совсем непохожая на поступь Тея, потревожила бумаги. Стало чуть теплее. – Я тоже умею пугать людей. Если ты считаешь, что это поможет его найти, я сделаю это. Я сделаю все, что ты скажешь.
Мор посмотрел на нее. Агата улыбалась и протягивала руку. Она редко улыбалась, так что Мор улыбнулся ей в ответ. На прикосновение сил не хватило. Он отвернулся.
Стало мерзко от самого себя. Агата потеряла брата, а он зациклился только на своем горе.
- Прости. Если давлю...
- Ты не давишь. Все в порядке. Я понимаю, - Агата вдруг притихла и издала короткий звук. Мор скосил глаза и заметил, что она зевнула.
Стало еще более мерзко. Холод в затылке стеклянно захохотал.
- Можешь идти спать. И, - он поднял с пола несколько бумаг, - я тебя освобождаю от работы на завтра. Выспись. Только все-таки сходи на Недивины, и попробуй разузнать что-нибудь...
- Конечно, - Агата заметно приободрилась. – Я думала еще заглянуть в типографии. Может, в тот день были необычные события, о которых писали в газетах.
Она помогла собрать бумаги с пола раньше, чем Мор ее остановил. Голова пухла и грозилась исторгнуть на документы еще больше крови из носа. Того, замаранного листка Мор так и не увидел.
- Да. Да, хорошая мысль. Спасибо.
- Не за что. Я тоже хочу найти его как можно скорее, - Агата коснулась его сама, теплое прикосновение пальцев к пальцам, когда передавала бумаги. Мор его почти не почувствовал. – Ты очень много работаешь. Тебе не мешало бы отдохнуть.
Она снова зевнула и, пожелав спокойной ночи, удалилась к себе. Мор смотрел на то, как закрывалась за ней дверь. Щелк. Закрылась. Враз стало холодно и солено.
- Знаешь, редко такое бывает, но я с ней согласен.
Мор развернулся. Он сидел на кресле, лениво закинув ноги прямо на стол, и поигрывал в воздухе карандашом. Крутил он его, как и Тей, не очень умело. Он подмигнул и широко улыбнулся.
- Давай, Мор, погнали спать.
Мор не удостоил его долгим взглядом. Он сжал документы, как единственное спасение. Пока он работает, он не должен идти спать. Он не должен спускаться в их комнату.
- Просто напоминаю, что она твоя, - не-Тей нехотя скинул ноги и сел прямее. – Что тебе не нравится? Шикарная комната, большая, уютная! Не то, что эта камера бумажных пыток.
Да, Тей терпеть не мог свой кабинет. Поэтому и перебрался к Мору в комнату. Поэтому Мор и не мог туда пойти. Он даже на дверь смотреть не мог. Он представлял, как зайдет – а там не будет Тея, и казалось, что в эту самую секунду разрушится та слабая иллюзия, что все хорошо, из-за которой Мор вообще остается в своем уме. Будь его воля, он бы и в коридоры не выходил. Везде он не видел Тея. И иронично, что именно его, Тея, кабинет стал для Мора единственным спокойным местом. Потому что застать Тея работающим было явлением настолько редким, что Мор и не ожидал его здесь увидеть.
Тем неправильней был не-Тей за столом.
- О, ты помнишь про нашу традицию! – он потянул руку, как неугомонный ребенок. – Какая прелесть!
Мор в два шага добрался до стола и убрал подсвечник в сторону. Огонек свечи колыхнулся, а не-Тей так и остался с протянутой рукой. И усмехнулся. Мор старался на него не смотреть, но не выходило. Снова поддался.
- Да ладно тебе! – не-Тей откинулся на спинку. – Как будто я бы ее потушил!..
- Не смей трогать.
- Да больно надо! Ну даже если бы и потушил, - он снова подмигнул; веки оставались сомкнутыми чуть дольше, чем следовало, и Мору показалось, что человеку перед ним выбили глаз. – Ты думаешь, что-то бы поменялось? Если корабль не плывет на свет маяка, тому есть только две причины. Либо ему не надо, - он поднялся и улыбнулся, тоже слишком широко, раздирая щеки улыбкой, - либо его нет.
Мор отпихнул его подальше от стола, и не-Тей совсем по-Теевски рассмеялся. Мор зажмурился и так, наощупь, сел за стол. Даже через зажмуренные глаза пробивался красноватый свет свечки. Если он пробивается к нему, то пробьется и к Тею. Точно пробьется. Тей увидит, почувствует – и вернется. Ему просто нужна помощь. Агата ему поможет!
- Мы же оба знаем, что это не так, - рассмеялся голос Тея.
Мор не стерпел и снова зашвырнул в него бумаги. А когда открыл глаза, в кабинете никого не было. Он уронил голову. Чтобы встать и поднять документы, сил не было тоже.
Ему надо выпить. Ему срочно надо выпить.
Алкоголь помогал первое время. Он бодрил, придавал сил, разжимал закоченевшие мышцы и помогал сосредоточиться. Мор понимал, что это не лучший способ. Но иного не придумал. Либо выпить и работать – либо спать.
Он боялся того, что может увидеть во сне.
- Лермат? Да ты прямо оригинал!
Мор выпил, и гул в ушах стал громче. За ним не было слышно знакомого смеха.
- Почему не что-то покрепче? На Недивинах много разного алкоголя. Мы же пробовали, помнишь? Ох, и полоскало меня тогда!..
Потому что для того, чтобы принести алкоголь с Недивинов, нужно было просить Агату – она единственная могла его достать. А перед Агатой и без того стыдно.
- А, я, кажется, понял, - он наклонился ближе; Мор его не видел, но точно знал. – Свадебный напиток. Утилизируешь запасы, чтобы не Ремме больше не было счастливых молодоженов?
Мор выпил. Голос рассмеялся.
- Знаешь, это мне напомнило кое о чем. Ты-то, уж конечно, не забывал, - голос влился в глотку вместе с лерматом, ударил в голову. – Ты помнишь, что перед самым походом я хотел с тобой поговорить.
Мор стиснул бутылку.
- Ты очень хотел знать. А я сказал: скажу, когда вернусь. Сказал, что это очень важные слова, и я не хочу говорить их, как прощание.
Мор зажмурился.
- Хочешь знать, что я тогда не сказал?
Мор всхлипнул и закрыл лицо. Слез не было. Слез просто не осталось.
Холод прокатился по его шее ледяными каплями, взобрался на макушку паучьими лапами и засел там. Мора потянуло к столу. Плечи сгорбились, спина заболела. Рука опиралась на бутылку, держала перед падением.
- Морбиен?..
Мор вскинул голову и насилу выпрямился. Краем глаза он заметил, как тот тоже повернулся ко входу и растворился в тенях. На пороге стояла Агата. Мор подорвался подняться, но голова закружилась.
- Все хорошо?
- Да, да, Агата, не переживай, - когда он поднял глаза, она уже приблизилась. Ее лицо возникло вспышкой. – Почему ты пришла? Что-то нашла? Что-то все-таки есть?!
Агата вздохнула и поставила на стол предмет. Мор вцепился в него взглядом. Предметом оказалась глиняная чашка, вроде тех, в каких выдают еду в столовой. Что это? Агата нашла это на Недивинах? Она принадлежала Тею? На ней его подпись? Что-то в ней? Вещи? Останки?..
- Дежурные сказали, ты целый день не выходил. Ты наверняка ужасно голодный, - Агата подтолкнула миску ближе, и Мор увидел в ней горку крупных черно-синих ягод. – Держи. Сладкие. Тебе же они нравятся. Поешь хотя бы чуть-чуть.
Нет. Не нравятся. Они Тею нравились. А Мор всегда ел просто за компанию. И теперь он видел в горке этих ягод Тея, видел его останки. Замутило. Мор отвернулся и вслепую отодвинул миску.
- Я не хочу, - он сглотнул тошноту. – А что по поискам? Нашлось что-нибудь?
Агата вздохнула:
- Пока нет. В тот же день случилась перестрелка в одном из локальных магазинов, пожар в заброшенном доме, три мелких ограбления, выписано семнадцать штрафов за превышение скорости, пятнадцать из них на один номер...
- И?
- Ничего из этого не вывело к Тею или его упоминанию.
Далекий голос засмеялся под кожей, и Мор с огромным усилием не дал себе выпить. Он не настолько опустился, чтобы пить посреди разговора. Взгляд упал на заваленный бумагами Тест.
- А как насчет других? Он же был не один, - Мор вскинул голову. Дышать едва удавалось. – Может, есть упоминания о ком-то из его отряда? Если выйти хотя бы на одного, то удастся размотать клубок, понять, что произошло, и...
- Я понимаю, Морбиен, - Агата сощурилась. Виновато. У Мора внутри что-то сломалось. – Но ты же знаешь, Тей терпеть не мог документацию. А так как задание было тайным, он ничего не оформлял: ни сроки, ни условия, ни список вовлеченных...
- Можно пройтись по отсутствующим.
- Очень многие погибли тогда в сражении с северянами. И их списка у нас тоже нет, - Агата вздохнула. – Прости.
Мор мотнул головой. Агате не нужно было извиняться.
- Проверь еще раз, - с мольбой сказал он. – Вдруг встретишь знакомую фамилию. И поищи разведчиков на Недивинах: наших или инсивов... Можешь даже поспрашивать северян, если найдешь! Вдруг кто-то что-то видел.
- Я бы с радостью, но я уже целую неделю игнорирую требования ремма. И мне доносили о запросах инсивов...
- Не думай об этом! Агата, у тебя выходные. У тебя отпуск! – Мор, отчего-то дрожащей рукой, вытащил из завалов чистую бумагу и быстро набросал несколько строчек. – Вот. Официальное распоряжение! Неделя, две недели, хоть месяц, сколько потребуется! С инсивами я договорюсь. Не беспокойся, прошу – только найди его! Или... хоть что-то о нем.
Агата посмотрела на документ, на Мора и, вздохнув, подписала. А после ушла спать. Миска с ягодами осталась на столе. Мор даже смотреть на них не мог. Он убрал еду подальше и снова взялся за бутылку.
- Терпеть не могу, когда она меня перебивает, - возле миски закрутился не-Тей. - Ну, хоть поесть принесла. Мор, открывай рот – спорим, я попаду с десяти шагов!
Мор бы стиснул зубы, если бы в этот момент не делал глоток. Он не знал, мог ли образ взять настоящую ягоду и действительно ее бросить. Не знал – и знать не хотел. Все равно. Может, и ягод-то никаких нет. Может, и Агаты тут не было... Нет. Агата была. Бумага с ее подписью все еще лежала на столе. Хоть что-то настоящее.
- Ну да, я и забыл, что ты теперь предпочитаешь отраву, - он сделал вид, словно съел пару ягод, довольно облизнул пальцы и сел прямо на документ, позволяющий Агате круглыми сутками искать его. – Так вот, она же нас перебила. Ты помнишь, что я хотел кое-что сказать? А знаешь, что?
- Мне неинтересно.
Мору было интересно. Мору было настолько интересно, что это причиняло боль, - и он старался об этом не думать.
Не-Тей щелкнул его по подбородку. Или это была капля алкоголя?
- А я хотел сказать, - холод сковал губы, и Мору уже казалось, что это говорит он сам, голосом Тея, - что я хочу тебя бросить. Что у меня будет другая жизнь, на Недивинах. Что у меня там семья, любимые люди, и уж они-то нормальные, они не ноют из-за своего проклятья, они не убийцы и не предатели, и с ними мне будет действительно хорошо. И что я никогда не захочу вернуться к тебе. Да кто вообще захочет быть с таким, как ты!
Он рассмеялся, а Мор запрокинул бутылку и пил до тех пор, пока ему не стало все равно на этот смех.
- Что-нибудь?..
- Нет.
- Сегодня?..
- Ничего.
- Ну что?..
- Ничего, Морбиен.
- А если?..
- В моргах ничего.
- Но вдруг...
- В больничных документах никого похожего.
- А насчет...
- Я осмотрела дома всех подозреваемых.
- Ты...
- Я уверена. Они не врут.
- А...
- Я смотрела в окрестных городах. Ничего.
- Агата, умоляю, перепроверь еще, хорошо? Просто чтобы убедиться.
Агата вздыхала, подписывала очередной документ и уходила. А Мор впивался пальцами в волосы, выл, пил, метался по кабинету. Почему? Почему?! Ничего, ничего, ничего!..
Где он? Где ты? Ты же не мог просто исчезнуть бесследно! Не мог!
- А чего она к тебе ходит до сих пор? – не-Тей поморщился, как обычно морщился Тей при упоминании сестры. Кажется. – Бесит. Как можно быть такой упрямой? Вокруг тебя уже все поумирали – а она все тащится. Неужели не боится?
Мор зажал уши, пусть и знал, что ни черта это не поможет. Справа высилась гора стеклянных бутылок. Слева – такая же гора бумаг от инсивов, которым срочно нужна была помощь опенула. Вот это – помогало. Опять же - кажется. Мор откупорил новую бутылку и взялся за составление официального отказа.
- Вот не надоело тебе? – тень легла на бумагу, но Мор подтянул поближе свечку и продолжил писать. Он фыркнул. – Себя гоняешь, ее гоняешь, никому это не нравится, а результата – ноль. Я, конечно, понимаю, что тебе терпения не занимать, господин «вариант номер сорок семь», - холод ткнулся в щеку; Мор отодвинулся и даже не отвлекся от работы. – Зануда. Так вот, терпения тебе не занимать – но давай прекращай. В могилу себя загонишь.
Мор не удержался от смешка. О, было бы здорово! Ледяные руки обвили его шею.
- Ага, все-таки ты меня слушаешь! Тогда черт с тобой, молчи, просто слушай, когда еще умного человека послушаешь! И я говорю: дело глухо. Если бы я хотел, чтобы меня нашли, меня бы уже нашли. Я это понимаю. Она это понимает. А ты, ты понимаешь?
Мор, может, и понимал, но запрещал себе об этом думать. У него была куча работы. У него была выпивка. У него была Агата – и круговорот, больницы, морги, подозреваемые, журналисты, полиция, окрестности, больницы, морги, журналисты, полиция, больницы, морги, больницы, морги...
- А сейчас?..
- Ничего.
- А как насчет?..
- Там тоже ничего.
- Надо еще попробовать...
- Я там была. Пусто.
- Надо еще раз...
- Ничего.
- А там?..
- Ничего.
- А тут?..
- Ничего.
- А про...
- Ничего.
Ничего, ничего, ничего. Больницы, морги, выпивка, больницы, морги, документы, больницы, морги, выпивка, больницы, морги, смерть, смерть, смерть.
- Ты не засекал, сколько это уже продолжается?
Заткнись, заткнись, заткнись. Уходи, уходи, уходи.
- Мне вот что интересно. За все-е-е это время к тебе по своей воле приходила только она, - не-Тей бросил взгляд на дверь. Мор тоже посмотрел. Но нет, Агаты там сейчас не было. Ее и не должно было быть, она ушла минуту назад. Еда еще не остыла. Не-Тей усмехнулся и обвил грудь холодом. – Она что же, и впрямь смерти не боится?
Мора заколотило. Тело оставалось недвижимым. Только кончик ручки трясся над очередным документом.
- Как же Ремме не повезло – у нее опенул круглая дура! – он смеялся, холодно. Не голосом Тея, а тем, давно забытым, из детства. – Неужели не заметила, что все, кто тебе близок, заканчивают от тебя о-о-очень далеко!
Мор вздрогнул. Ручка выпала. Агата же его единственный друг, единственный осколок так и не состоявшейся семьи, но у Мора другой и нет – Агата его единственная семья! Неужели он и ей испортит жизнь? Неужели с ней станет то же, что стало с Лермат, что стало с его братьями? С его командой? С Теем?..
Мор поднял ручку. Нет. Не станет.
- Мы не настолько близки, - убедил кого-то он. – За последние месяцы мы общаемся только по поводу Тея. Если бы мы были близки, нам не нужен бы был Тей.
Ведь так? Без Тея Агата ему – посторонний человек. С ней ничего не будет. Мор не допустит, чтобы с ней что-то случилось. Они не друзья. Они не семья. Он сделает все, чтобы никто так не подумал. Даже сама Агата.
Голос рассмеялся, и Мор затаил дыхание. Поверил или нет? Можно ли его обмануть? А обманывает ли Мор? Они с Агатой ведь и правда говорят только о Тее. Наверное, еще пара-тройка встреч, и Агата, какой бы доброй и сострадательной она ни была, бросит к нему ходить. Так будет лучше. Да, лучше. Больницы, морги, больницы, морги, больницы, морги...
- Я молчу не потому, что я тебе верю, - прошелестел холодный голос. Прошелестели бумаги на сквозняке. Прошелестел огонек свечи. – Я молчу, потому что ты веришь ей. Какой же она тебе друг, Морбиен? Какая же она тебе семья?
Голос растворился, но холод не пропал. Мор опустил глаза на документ, который держал в руке. Больницы, морги, больницы, морги – запрос на помощь опенула полуторамесячной давности.
Больницы, морги, больницы, морги. Ничего, ничего, ничего. Какой же она тебе друг? Ты веришь ей. Ты веришь ей?
Мор впервые за – полтора? два? три? – последние месяцы вышел в поток. На него обрушилась лавина недовольных обращений ремма. Мор разгреб их, как документы. Один, второй, третий, четвертый, пятый... Работа успокаивала. В работе не надо чувствовать. В работе он не обращает внимания на холодный хохот под тонкой костью черепа. Говорить тяжело. Запоминать тяжело. Ему нужно записывать. Все нужно записывать. Бумаги, бумаги, все через бумаги. Отправляйте официальные отчеты. Да. Пусть все эти мигающие искорки, вызывающие мигрень, превратятся в знакомые бумаги. И Мору не надо будет говорить. И Мору не надо будет ложиться спать.
Отчеты, отчеты, отчеты...
Ты веришь ей?
- Что нового?
- Ничего.
- Ты ничего не нашла?
- Ничего.
- Ты ничего не нашла за три месяца?
Агата моргнула. В ее карих глазах отразилась свечка и из одного превратилась в два огонька.
- Ничего.
Мор смотрел ей в глаза так долго, что душу начало жечь.
- Агата. Прошу. Ответь честно.
Агата не моргала.
- Ты искала?
Моргнула.
- Конечно, Морбиен. Как я и сказала, я и сама хочу его найти.
- И ты все это время честно его искала?
Агата моргнула снова. Морбиен не выдержал и отвел глаза. В руке у него был документ.
- Я запросил отчеты о последних разведках на Недивины. В те же места, в то же время, когда там была ты, - Мор стиснул бумагу. – Должна была быть.
Агата не шевелилась. Даже неживой образ издавал больше звуков.
- Скажи мне честно, Агата: они просто не пересеклись с тобой или тебя там и не было?
- Меня там не было, - ответила Агата.
Мор уронил бумагу и потер переносицу. Голова ужасно болела.
- Почему?
- Мор...
- Я задал вопрос!
Агата опустила занесенную для шага ногу. Она не выглядела испуганной, но Мору стало стыдно, что он мог бы ее испугать своим криком. Но голова так ужасно болела, и в ней так холодно билось – ты веришь ей, ты веришь ей, ты веришь ей, - что Мор не мог удержать внутри крика. Он не кричал все это время. С тех пор, как узнал, что Тей пропал – ни крика, ни плача, ни истерики, только жалкие стоны и вой. Его разрывало изнутри. Он настолько долго винил себя, что винить уже было нечего, и оставалось только найти еще кого-то.
Агата заглянула ему в глаза и сощурилась.
- Ты погнал меня по одним и тем же местам уже в седьмой раз. Это бессмысленно, Морбиен. Мы ищем даже не мертвеца, мы ищем пустоту.
Мора затрясло. Рука дернулась вбок, схватила бутылку, плеснула в бокал. Запрокинуть, выпить. Голова гудела. В ней смеялся холод. Больницы, морги, больницы, морги – неужели ты не заметил, что это бессмысленно? Она это понимает, я это понимаю. Неужели ты не понял?
Ничего, ничего, ничего, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно.
Неужели она не могла ему сказать?! Треснуть по столу, наорать – ты, Морбиен Иливинг, сходишь с ума, ты гоняешь меня по кругу, ты сам себя гоняешь по кругу, очнись, заметь, пойми!!!
Зачем было врать? Зачем было врать?!
Мора перестало трясти. Как будто в кресле для пыток, которое било его током, сгорел предохранитель. Как будто в нем самом сгорел предохранитель.
- Я не спрашивал твоего мнения, - сказал он. Холодно.
Агата распахнула свои карие глаза.
- Прости?..
- Прости-те. Ты не поняла, Агата. Я тебе приказал – и ты должна была выполнять. Я не спрашивал твоего мнения насчет приказа. Ты ослушалась моего прямого указания.
Мор взял со стола стопку запросов от инсивов, просьб ремма, отчетов со складов. Подошел к Агате – и пихнул ей. Агата от неожиданности покачнулась и едва удержала эту кипу. Она выглядела совсем маленькой на фоне свалившейся работы.
- У тебя тут дел накопилось, - едва сдерживая крик, прошипел Мор. – Раз ты не умеешь распоряжаться выходными – не получишь ни одного, пока не научишься. А теперь – иди спать. У тебя завтра много работы. И уж поверь, в этот раз я проверю, как ты ее выполнишь.
- Но... я... прости, Морб...
- Вы забываетесь, госпожа Карви, - рявкнул Мор. Агата в ужасе отступила. Ее глаза, беспокойные и ласковые, помутнели и застекленели. Как у куклы, как у живого мертвеца. Мор отвернулся. – Мы с вами не друзья. Я отдал приказ – и вы обязаны его выполнять. Свободны до завтра.
Он не смотрел, когда Агата снова шагнула назад – неслышно и неуверенно. Не обернулся на каждый ее робкий шаг к двери. Только едва повернул голову, когда она, тихо и сдавленно, ответила:
- Принято, господин авитар...
И бесшумно закрыла дверь.
Руки опустились. Если бы Мор мог, он бы разрыдался. От пустоты в груди хотелось пить.
- И вот снова нет ни одного человека, кто звал бы тебя по имени, - голос хохотнул и присвистнул.
Этот свист показался отвратительно фальшивым. Мор поморщился и вернулся к столу. Он отдал Агате львиную долю бумаг, и работы осталось всего ничего, на пару часов. Он взял бутылку. Сидеть за столом стало тошно. Голос все бубнил и бубнил что-то прямо внутри уха, и Мор готов был молиться, чтобы его заткнуть. Молиться было некому.
Он взял флейту – она лежала на столе все это время, но Мор не притрагивался к ней с пропажи Тея, - и пошел к окну. От морского воздуха стало полегче. Свечка задрожала. Мор переставил ее со сквозняка, сел, откупорил бутылку, налил бокал. И тихо заиграл.
За музыкой флейты хохочущего голоса не было слышно.
***
Под конец голос Мора совсем стал его подводить, хрипел, сипел, и Сондре подумалось, что завтра он вовсе не сможет говорить. Мор замолчал. Сондра тоже молчала. Свечка плакала в руках.
Стало ясно, что рассказ окончен, когда Мор тихо поднялся с места и отошел к окну. Его спина была натужно выпрямлена, черная ткань держала подрагивающие плечи. Сондра подняла взгляд выше, но не увидела в отражении его лица. Мор стоял слишком близко к стеклу.
Снаружи завывала глубокая предзимняя ночь.
Сондра тоже поднялась. Фитиль плавал на поверхности, на пол полился воск. Сондра беззвучно ругнулась, попыталась растереть капли ногой, но ничего не вышло, и она просто пошла дальше. Потом уберет.
Мор не поворачивался.
- Теперь точно все, - прохрипел он. – Теперь ты точно все знаешь.
Сондра подумала, что, возможно, он хрипит не только от долгой речи. Может, у него в горле застрял плач, детский, застарелый, настолько давний, что уже высох совсем и теперь дерет связки.
- Он до сих пор к тебе приходит? – спросила она. Голос тоже немного хрипел.
Мор едва повернул голову, но, словно кто-то стеганул его кнутом, отвернул обратно. Сондра не стегала. Она бы сама врезала тому, кто стеганул.
- С тех пор, - Мор смущенно переступил с ноги на ногу, - с тех пор, как ты в первый раз пришла, я его больше не видел.
Сондра улыбнулась и шагнула ближе. Между ними с Мором была пара метров, и Мор наверняка мог чувствовать тепло догорающей свечи. Спина в черной ткани напряглась, вздулись истощенные мышцы.
- Ласточка, - его голос не только хрипел, но и дрожал. – Я... я ужасный человек?
- Что?
У Сондры тоже задрожал. И свечка задрожала.
- Я же убил их всех. Команду отправил на смерть. Подвел Ремму. Подвел Тея. А потом еще и Агату обидел ни за что, - Мор сжался. – Я ужасный человек?
Сондра протянула руку. Подумала секунду, вытерла застывший воск о штанину – а то как-то некрасиво бы вышло, - и коснулась его плеча.
- Нет, - она провела, по дрогнувшей лопатке, по напряженной мышце. – Нет, Мор, совсем нет. Ты несчастный человек. А в несчастье нет ничего ужасного.
Мор выдохнул, совсем чуть-чуть, и прижался лбом к окну. Стекло зазвенело. Сондра дотянулась до края стола и оставила свечку. При этом она не отрывала руки от спины Мора. Выглядело это наверняка нелепо. Но зато Мор бы не подумал, что она ушла.
- Теперь я понимаю, почему ты не рассказал раньше, - Сондра скатала второй ладонью катышки воска с кожи. – Прости, что заставила тебя пережить это все заново. И спасибо, что все-таки поделился.
Она стряхнула масляные шарики на пол и потянулась второй рукой. Мор усмехнулся:
- Как много вежливых слов для убийцы!..
Это была просто шутка. Жестокая, тяжелая, но все-таки шутка. Но рука замерла. Сондра стыдливо поджала пальцы. Между ней и Мором, между ее рукой и его спиной, возникла тонкая стенка. Она вся была изломана и исколота со стороны Мора, едва держалась – но оставалась целой. Сондре надо было убрать лишь пару кирпичиков, чтобы она обвалилась.
Убрать самой.
- Я воровка.
Сердце ухнуло. Вместе с ним вниз полетели кирпичи и камни, обломки невидимой стены. Сондра прижала ладонь к спине Мора и шагнула ближе, чтобы рядом с ним спрятаться от этого обвала, и слова сами вырывались из осипшего горла:
- Я пришла на Ремму, потому что меня объявили в розыск, там, в моем городе. Я пыталась обнести аптеку и чуть не убила продавщицу. А до этого я обворовала больше сотни магазинов и лавок. Мне никогда не нужны были деньги, я крала просто потому, что хотела красть. И когда меня ловили, мама платила, и меня отпускали без серьезных наказаний. Я должна уже давно гнить в тюрьме, а не отсидела и пары дней. А люди из-за меня лишались денег, кто-то прогорал и закрывался, а в последний раз я серьезно навредила здоровью человека. Кто знает, куда бы меня занесло, если бы меня никто не остановил, - Сондра прижалась к Мору, обвила его руками и почувствовала, как он дышит, быстро и неглубоко. – Ты, может, и убивал, но ты этого не хотел. А я воровка, я воровала, потому что хотела и мне все сходило с рук; я – преступница.
После рассказа Мора ее откровение показалось детским лепетом, и Сондра поджала губы. Не только поэтому, конечно. Потому что если бы она сказала хоть слово – разрыдалась бы прямо так, уткнувшись Мору в плечи, и это было бы уж точно некрасиво. Она ткнулась носом ему в седьмой позвонок и втянула запах – соли, бумаги, чернил, воска, кожи, черного, голубого, красного, чуть шершавого и грубоватого, но теплого и именно его. Живого.
Сондра не помнила, чтобы когда-то ощущала Морбиена так близко.
Он чуть пошевелился. Сондра испуганно разомкнула руки, но Мор поймал их у себя на груди и сжал.
- Я знаю.
Он сказал это так просто и буднично, что Сондра даже не сразу поняла.
- Знаешь?
- Мгм, - он кивнул, так же, просто и буднично, как будто Сондра сейчас не в преступлении призналась, а в том, что тайком съела целую шоколадку без него. – Агата принесла полное досье на тебя, еще когда ты только появилась.
У Сондры брови полезли к макушке. Она даже не знала, как реагировать.
- Охренеть, - она прижалась щекой к спине Мора, чтобы немного подумать. Помогло. – Так, получается... ты общался со мной, когда все знал?
- Мгм.
- И тебе было все равно?
Мор пожал плечами. У Сондры под щекой кожа двинулась. Это было щекотно.
- Не все равно. Просто... это не имело значения. То, что я знал, помогло лучше тебя понять. Знать, какие темы избегать, какой ты человек сама по себе, что для тебя хорошо, а что плохо, где грань. Но это не поменяло моего отношения к тебе. Если так – то, наверное, да, все равно.
Сондра закусила губу. Под руками билось живое сердце. Она прижалась лбом к шее Мора и почувствовала, как оно бьется и там. Теплое, живое сердце.
- Тогда..., - она потерлась, прижалась ближе и шепнула, - ...тогда и мне все равно. Так, как ты сказал.
Мор замер. Замерло и его сердце, в груди и шее – и тут забилось так, что даже Сондре стало жарко. Она улыбнулась. Так быстро оно билось!..
- Ты не плохой человек, Мор. Я это поняла с первой ночи, и с тех пор так и думаю. Ты умный, добрый и смелый. Ты иногда занудный, резкий и просто невыносимо упрямый. Ты пережил много дерьма – знаешь, даже слишком много порой. Ты помнишь, что в жизни бывало и хорошее. Ты любил свою сестру и недолюбливал братьев. Ты провел электричество. Ты организовал сектор для больных. Ты восстанавливал барельефы. Ты гонял под парусом. Ты выпивал. Ты перерабатывал – да и сейчас, знаешь ли... Ты грубил близким. Ты сожалел. Ты терял и горевал. Ты пытался помочь людям. Ты не смог. Ты принимал решения. И ты ошибался. Ты не плохой человек, Мор. Ты – человек. Просто человек, а никакой не монстр.
Сондра сказала все это на одном дыхании, а выдохнул почему-то Мор. Он повернулся – все так же, придерживая руки Сондры, не размыкая их объятий. Глаза у него бегали по полу и иногда, боязливо, стыдливо, по-детски поднимались. Касались души Сондры, зажигали там голубые огни – и снова прятались, пугались своей откровенности. Сондра высвободила одну руку и коснулась его щеки. Мор вздрогнул. Глаза заблестели. Сондра провела большим пальцем по коже, белой и шершавой - как затертая от исправлений бумага. Под палец попало что-то мокрое, но Сондра не разглядела, что именно. Она смотрела Мору в глаза. Какие же у него красивые глаза!.. От голубого до синего, как море, как небо, как весь мир; горящие и отчаянно живые, блестящие душой и припорошенные болью и страхом. Как цветы, выросшие из пепла. Какие-нибудь красивые синие цветы; незабудки там, или васильки...
Мор сомкнул веки – сизые и тонкие, через них все равно просвечивал свет всего мира. Вдруг покачнулся – и подался вперед. Сондра едва успела напрячь руки, чтобы он не рухнул прямо на нее. Мор привалился к ней, крепко обнял и уткнулся в висок. Его дыхание оказалось настолько горячим, что у Сондры под рубашкой побежал пот.
Или, может, от натуги. Мор, какой же ты тяжелый!
- Ты чего? Ты в порядке? Эй, только не падай!
Мор кивнул – Сондра почувствовала, как его нос прочертил линию по ее коже, вниз-вверх, - и встал прямее. Сондре стало холодно. Мор встал, качаясь, и приподнял веки. Глаза у него были все еще блестящие, влажные, но неясные и какие-то осоловелые.
- Ласточка, - шепнул он.
- Что? Плохо?!
- Ласточка, - он снова закрыл глаза, и под белыми ресницами собралась влага. Он улыбнулся, устало и изломанно. Улыбнулся – и вдруг засмеялся.
Сондра растерялась от его смеха. Не истеричного. Не надрывного. А простого, тихого и легкого, совершенно обычного человеческого смеха.
- Ласточка, - он снова прильнул к ней, но удержался на ногах. И все смеялся, прямо в ее шею, горячо и щекотно. А потом вдруг – зевнул! – Ласточка, я спать хочу...
Сондра охнула. Не сразу поняла. А когда поняла – захохотала вместе с ним и обняла в ответ. По шее чиркнули его ресницы, и Мор нехотя отстранился. Сондра, наконец, догадалась, какими же были его глаза – сонными!
Мор покачнулся, опять зевнул – смешно, как ребенок, - и потер веки; а Сондра изо всех сил старалась не умиляться. Насколько темные у него круги под глазами! Они всегда такими были? Или так кажется в блеклом свете свечи?
Мор отстранился и шагнул к софе. Сондра последовала за ним – а то грохнется еще! Но он остановился у стола и посмотрел на огарок свечи. Смотрел на него пару секунд - и взял подсвечник в руку.
- Надо, - он повернулся к Сондре. Его хриплый сонный голос звучал неуверенно, - надо потушить свет. Раз иду спать.
Сондра пожала плечами. Она честно старалась не улыбаться, но смех Мора еще звенел в ушах колокольчиками. Тоже синие цветы, кстати.
- Если не боишься темноты.
Мор снова посмотрел на свечку. На балконное окно, на темное беззвездное небо, на черный океан за ним. И на Сондру.
- Не боюсь, - улыбнулся он и коротко дунул на слабый огонек. Свечка потухла, и кабинет погрузился в спокойный полумрак.