Зеленая ласточка

У нее не потемнело в глазах. Свет отрубили. Сондра изо всех сил погнала прочь мысль о Морбиене, который переключает рычажки под столом в своем кабинете – Морбиене, который убил семерых детей, - и взяла светоч. Он разгорелся, и в его мерном свечении Сондра убрала протоколы на место. Поправила стол, поставила обратно стул. Вот и все, как будто никого здесь и не было. Никто ничего не узнавал.

Сондра вернула светоч и на негнущихся ногах вышла в коридор. Света не было нигде. Сколько же она просидела? На самом деле, неважно. Сондра, не заботясь о шуме, направилась к спальному крылу. Мысли заглушали все. Мысли – и еще один звук.

Он становился громче, чем ближе Сондра подходила к комнате. Наверное, у библиотеки его и не было слышно, и воображение сыграло с Сондрой злую шутку. А может, звука вообще не было. Потому что в голове никак не складывалась прекрасная мелодия флейты – и все вот это.

Сондра остановилась у своей двери. Музыка вилась вокруг щенком, тянула за штанину – ну же, пойдем, как обычно, чего ты ждешь! Сондру трясло. Она как будто вдруг стала панически бояться собак.

Тело кататонически свело. Сондра вспомнила картинки из книжек Лекси, про ступоры, параличи и инсульты. Она только надеялась, что сердце, как и все остальные мышцы, сейчас заморозится, Сондру разобьет приступ – и в ближайшие пару-тройку месяцев ей не надо будет ни о чем думать, за нее будут думать добрые врачи в белых халатах.

Но сердце не останавливалось. Наоборот, оно бухало так, что Сондра уже прикинула – а не приступ ли у нее на самом деле. Просто другой.

Флейта сорвалась на высокой ноте. Сондра дернулась и чуть не заверещала ей в тон. Нервы оборвались так же звонко. Мелодия исчезла на минуту, оставила Сондре шанс восстановить дыхание, и завилась снова, неуверенно, заискивающе, заглядывала в глаза и лизала уши холодным языком. Сондра поежилась. Посмотрела на дверь еще. И медленно повернулась к коридору.

Она шла, и мир вокруг дергался, как сломанный поезд: вперед-назад, вперед-вперед-назад. Сондру начало мутить. Темнота вокруг слишком напоминала ночные кошмары. Может, это тоже кошмар? Может, Сондра сейчас проснется? Она с силой щипнула себя за бедро. Стало больно. Страшно быть не перестало.

Флейта все плакала и звала человеческим голосом. Сондра шла знакомым путем, как на виселицу, и старалась не думать о детях, о детских криках; старалась не думать о только что прочитанных страницах, о множащемся эхе голосов ремма, повторяющих слово «монстр», о шестилетнем ребенке, к которому она сейчас идет, и о том, как у нее трясутся коленки.

Как назло, именно сейчас думать выходило слишком хорошо.

Тело остановилось. Сондра попыталась снова его завести, но ноги отказывались сдвигаться с места, а рука куда-то потянулась. Дверь. Сондра и не заметила, как дошла.

Музыка флейты здесь оглушала.

«Интересно, почему никто не слышит?» - мелькнуло в голове, когда Сондра поворачивала ручку.

После коридорной темноты пламя свечи обожгло до красных пятен на сетчатке.

- Ласточка!

Среди этих красных пятен мелькнул черный силуэт. Сондра шагнула за порог, и все стало ужасно четким: Морбиен у окна, свечка на столе, слишком, слишком яркий свет звезд, белые блики на седых волосах, два голубых огня.

- Ты пришла, - Морбиен улыбнулся и поднялся, не сводя с Сондры взгляда. – Я уже подумал, что ты сегодня тоже отсыпаешься. Не разбудил? Извини, если так.

За спиной хлопнула дверь. Сондру сквозняком швырнуло на середину комнаты, и она в ужасе отскочила обратно к порогу. Мор застыл. Улыбка стаяла с его лица. Глаза замерцали, как система оповещения во время перебоя.

- Что-то случилось? Ты в порядке?

Сондра насилу кивнула и перевела взгляд на самый темный угол. Из-за этого голубого света по сетчатке тоже плыли красные пятна.

Наверное, это очень глупо, отворачиваться от убийцы. Но Сондра отвернулась.

- Ты хорошо себя чувствуешь? – Сондра услышала тихие шаги босых ног. Не цоканье копыт, не клацанье когтей – а тихая поступь ребенка. – Тебе кто-то что-то сказал? Я могу помочь?

Сондра зажмурилась – это было еще глупее, зажмуриваться при убийце. И отступила.

- Я... я знаю.

Шаги остановились. Из двери за спиной потянуло сквозняком.

- Что именно?

Голос был таким же, как сквозняк.

- Я... я знаю про тебя и Полли.

Фраза соскользнула с волнующей темы и скатилась ледяным шаром. Сондра не могла заставить себя произнести то, что ее действительно интересовало. Не могла задать единственный вопрос.

Мор выдохнул, резко, как будто специально выдавил весь воздух из легких, и шаги начали удаляться. Сондра осторожно приоткрыла один глаз. Мор повернулся к ней спиной.

Наверное, тоже очень глупо.

- Что именно? – повторил он, но уже совсем другим тоном. Сондра не понимала только, каким.

Она дождалась, пока он дойдет до окна, и расстояние между ними не сможет стать больше. Плечи Мора к тому моменту закаменели сгорбленными и напряженными. Пальцы горели от желания к ним прикоснуться и выправить, как неправильную линию. Сондра через силу держала их на месте.

- Что Полли тебя не просто так ненавидит.

Плечи затрещали от того, что Мор попытался сгорбить их еще сильнее. Сондра поджала пересохшие губы и, осторожно, как на тех картинках по технике безопасности вблизи оголенных проводов, продвинула ногу вперед.

- Про ее жену. И про поход. Почему ты ничего не рассказывал?

Мор вдохнул, и плечи у него чуть-чуть расправились. Сондра тоже вдохнула.

- Я же столько тебя спрашивала!.. Ты про электричество молчал, про сектор последних дней, про барельефы, теперь это. Поход! Для окончания войны! Почему ты не рассказываешь обо всех..., - слово встряло поперек горла и вылетело с хрипящим звуком, - ...хороших вещах, которые ты делал?

- Потому что это не имеет значения.

- А может, потому что ты делал это не искренне?

Морбиен резко обернулся, и каменные мышцы скрипнули друг по другу. Сондра краем глаза заметила голубую вспышку. Тишина была настолько густой, что стало тяжело дышать. Вот Мор и дышал так глубоко, словно задыхался. И все это – без единого звука.

- Это все было до похода. Электричество, сектор, барельефы.

Его голос лег на эту густую тишину неуместным, чужеродным пятном, масляным разводом, смазавшейся линией карандаша. Сондра не знала, что хочет: стереть его или скомкать весь мир и начать заново.

- Я..., - Сондра набралась мужества и посмотрела ему в глаза, прямо в обжигающее пламя голубых радужек. – Я знаю, почему тебя прозвали монстром. До похода.

Мор рвано выпустил воздух обратно, развернулся и прижал лоб к стеклу. Он стоял, не шевелясь, - это неестественно, настолько замереть; он как будто превратился в одну из своих статуй. Тело потянуло к двери, но Сондра удержала себя на месте.

Она смотрела на Морбиена – на Морбиена, который играл ей ночами на флейте, который показывал карты и схемы, рассказывал о физике, как о настоящей магии, с которым они танцевали, спотыкаясь о ноги друг друга, с которым швырялись бутылками в море и кричали в ночь, - на Морбиена, который убил семерых детей, чье имя боятся произносить бесстрашные солдаты, у которого за плечом ходит смерть.

Сейчас за его плечом было только окно, в отражении которого Сондра видела себя.

- Уходи.

Отражение Сондры вздрогнуло. Морбиен отмер и немного повернул голову.

- Уходи? – повторил он. Неуверенно, словно спрашивал.

- Куда? – не поняла Сондра.

- Ты же все знаешь. Наверняка хочешь уйти.

Даже Сондра наверняка не знала, хочет она уйти или не хочет. Но теперь, из-за глупого, детского упрямства, Сондра шагнула вперед.

- Ты за меня не решай, что я хочу, а что нет! – она перевела дух, и в тишине между фразами было слишком явно слышно ее дыхание. Кажется, начинается насморк. – Я... я, может, не хочу уходить!

Мор повернул голову еще немного.

- Почему?

- Что – почему? Прикалываешься, что ли? – Сондра топнула вперед. Мор даже не вздохнул.

- Нет. Но любой адекватный человек...

- Да мы, вроде, выяснили, что от меня адекватности не дождешься. Я только пришла. И уходить не собираюсь!

Мор помолчал немного, обдумывая. Сондра занесла ногу, но не решилась сделать еще один шаг. Между ними и так оставались считанные метры.

- Почему пришла тогда? – выдавил из себя Мор. – Если знаешь.

«Потому что ты играл на флейте и ждал меня», - прозвучало бы слишком глупо. Да и не было бы полной правдой.

- Потому что..., - Сондра села на софу и сжала кулаки на коленках. «Потому что ты дорог мне, потому что я знаю, каким ты можешь быть, какой ты человек, потому что я знаю тебя». – Потому что я хочу услышать это от тебя.

- Услышать что? – неуверенно повернулся Мор, когда перестал видеть Сондру в отражении. – Почему меня называют монстром? Тебе уже рассказали. Вряд ли мне есть, что добавить. Я хладнокровный серийный убийца – вот и все.

Он сказал это действительно хладнокровно. Сондра вдохнула ледяной воздух и слизнула с губ железный привкус. Мор смотрел ей в глаза и ждал, пока она уйдет. Сондра смотрела ему в глаза и уходить не собиралась.

- Я хочу услышать то, что расскажешь ты. Не ремма, не книжки в библиотеке, не судьи, не адвокаты, не прокуроры, не... короче! Не кто-то еще, а именно ты. Правда ли ты это делал, поч...

- Правда.

- Тогда – почему ты это делал?

- Потому что я жестокое чудовище.

- Мор!

Мор отвернулся и помассировал веки, как будто взгляд Сондры его обжег. Сондра потупила его – взгляд. На всякий случай.

- Я серьезно. Если бы я слушала других, я бы не ходила к тебе – и никогда бы не узнала, какой ты, ну..., - на этот раз слово на «х» все-таки застряло в горле, - какой ты на самом деле.

- Какой я на самом деле! – Мор мотал головой, смотрел куда угодно, но только не на Сондру. Голос у него дрожал. Глаза блестели. – Ласточка, если бы ты знала, какой я на самом деле, ты бы никогда в жизни не пришла.

- Так расскажи! Я тебя об этом и прошу. Я хочу знать.

- Ты уже...

- Я хочу знать тебя!

Голос оборвался в воздухе высокой нотой флейты.

- Я не хочу знать только о твоих подвигах и изобретениях. И не хочу слышать голые обвинения. Я хочу знать все, я хочу увидеть всю картину, целиком, понимаешь? И только когда я ее увижу, - Сондра сглотнула, - я решу, как к ней относиться. Никто это за меня решить не может. Даже ты.

Мор молчал. Он несколько секунд пялился на потолок, на пятна света на нем, и часто моргал, и если бы Сондра знала его похуже, решила бы, что он то ли плачет, то ли молится. Хотя, может, он что-то из этого и делал. Сондра же не знает его всего.

Ей было страшно. И интересно. И больно. И грустно. И тоскливо. И еще куча-куча чувств, которым Сондра и названия дать не могла. Как будто Мор до сих пор играл на флейте, и музыка захватывала душу – так много чувств. Одно Сондра понимала наверняка: она хочет знать правду. Агата сказала верно – она не может поддерживать его, пока не узнает, кого поддерживает. Не только изобретателя и героя, но и чудовище и убийцу. Сондра хочет его поддерживать. Сондра хочет его любить! Но только целиком.

И страшно, интересно, больно, грустно, тоскливо и еще куча-куча всего было именно от мысли, что когда она узнает, то не сможет.

Мор в последний раз резко выдохнул, подтянул стул и сел. Ножки так громко скрипнули по полу, что Сондра пискнула. Мор треснул локтями по столу – больно же! – и уперся лбом в ладони. Застонал протяжно, вскинул голову и заговорил так громко, словно его целью было заполнить замолчавшую комнату звуками донельзя:

- Хорошо! Хочешь услышать – я расскажу. Если ты думаешь, что я никому раньше не рассказывал, и ты услышишь какое-то откровение – ты ошибаешься. Да только никто не верил! И не удивляйся потом, если и ты не поверишь.

Пламя замерцало. Мор, кажется, не обратил никакого внимания.

- Никто? Совсем никогда?

Мор снова уронил голову и проворчал фразу, в которой Сондра различила очевидное имя. Огонек, в ответ на него, снова закоптел.

- Пару месяцев назад я и в магию не верила, - Сондра поднялась с софы, взяла свечку в руки и села обратно. – Попробуй. Если не поверю, так тому и быть. Но я попытаюсь поверить. Попытаться – это ведь лучше, чем не сделать ничего, да?

Мор поднял лицо, и она впервые с тех пор, как пересекла порог кабинета, улыбнулась. Потому что голубые глаза, застекленевшие, ледяные, блестящие, сейчас робко сверкали надеждой.

И он начал рассказ.