Глава 25
Энаким Дженсон
- Что?
- Ким, успокойся, пожалуйста, послушай...
Ее больше нет. Кэллин больше нет.
Она умерла.
- Сын, - произнес отец, я смотрел на него, но ничего не видел. Все вокруг было, как в тумане.
Она покончила с собой.
Где-то проскрипел дверной замок, на улице шумел ветер, выла чья-то собака... Где-то далеко... Не здесь, очень-очень далеко...
Вокруг была пустота, я будто лишился всех чувств. Я не слышал, не видел, не мог ничего сказать. Все мое тело стало каким-то мягким, как желе, одни лишь кулаки яростно сжимали куртку.
А может, я держался за нее, чтобы не упасть...
Скорее всего так.
Потому что, когда отец ее забрал, я рухнул на пол.
- Ким, - снова позвал отец, пытаясь поднять меня с колен.
Я мог бы спросить его...мог бы узнать, как это произошло, что именно она сделала, и что будет теперь... но какая теперь разница... Грэм мертва.
Мне хотелось в кровать, под одеяло. Тусклый свет лампы буквально ослепил меня, тело покрылось гусиной кожей и начало дрожать.
Я хочу в темноту и тепло.
Выдернув куртку из рук папы, поплелся к кровати и упал на нее, накрывшись с головой одеялом
Я слышал, как хлопнула дверь, как послышались удаляющиеся шаги и визгливый голос сестры...
В моей комнате было тепло и уютно. Но отчего то мне хотелось бежать. Бежать в гостиную к сестре и отцу. Или еще куда-то...
Бежать.
Далеко.
Какие-то часы назад я сидел и думал здесь о том, что Кэл выздоровеет и все будет как раньше...
Она не должна была... У нее был один шанс... Но она им не воспользовалась.
Грэм умерла.
Она сказала, что убьет ее...
Это все моя чертова вина.
Кусая до боли внутреннюю часть щеки, я спустился на первый этаж, где в полумраке сидела Хлоя, и плакала, держа в руках стакан воды. Сестра ничего не сказала, даже не посмотрела на меня.
Обойдя стол, подошел к зеркалу чтобы... Посмотреть себе в глаза, чтобы понять - что изменилось после смерти Грэм, чтобы увидеть насколько дерьмово я выгляжу.
Заглянув в отражение, тут же зажмурился. Глаза. Мы страшные, чёрные, гребанные глаза. Взгляд был не злой, не яростный, а такой напуганный, что становилось жутко.
Я просто урод.
Удар.
- Энаким! - взвизгнула Хлоя.
Послышался невероятно приятный треск, и в костяшки моих пальцев пришла блаженная боль.
Удар. Удар. Удар.
По рукам текла кровь, и это зрелище невероятно завораживало.
Удар. Удар. Удар.
- Ким, перестань!
Я бил зеркало в столовой и никак не мог остановиться. По сравнению с тем, что было у меня внутри, разбитые в кровь руки - были ничтожной толикой боли. Звон осыпающего стекла и кровь отвлекали и успокаивали.
- Энаким, - отец схватил меня за локоть. - Сын, хватит, перестань!
Папа взял меня за плечи и оттащил от стекла. Но я продолжал избивать пустоту, брызжа вокруг кровью.
Заплаканная Хлоя пряталась за спиной отца и стояла, схватившись за лицо руками. Сам папа стоял в странной позе, будто готовился ловить меня, если я упаду.
Вместо того, чтобы падать, я резво понесся к двери через гостиную. Отец следовал за мной. Выбежав на холодную улицу, я вдохнул свежий воздух, который оказался не хрена не свежий.
Никакой.
Наверное, его вообще не было.
Не взирая на дождь, босиком спустился по лестнице и принялся шагать по мокрому, колючему асфальту. Ни боли, ни холода...
Только внутри - сжигающая, тупая боль, от которой хотелось выть на всю округу.
Подойдя к высокому дереву, прислонился к нему спиной и сполз вниз, царапая спину, еще не отсыревшей, корой. Я дышал через раз, запустив пальцы в волосы, стал раскачиваться влево вправо. Наверное, вырвал себе целый клок волос, но мне было плевать.
Судя по теням, отец стоял на крыльце, а Хлоя наблюдала за моими сумасшествиями через окно.
- Пойдем, парень, вымоем твои руки, ладно? - потер папа мое плечо.
Говорит со мной, будто мне семь.
Пока отец вымывал мои руки с мылом, а затем замазывал раны зеленкой и забинтовывал, я качался туда сюда.
Сидеть было больно, стоять больно, не двигаться очень-очень больно. Я хотел бегать и цепляться за острые предметы, лишь бы заглушить то, что почему то творилось в моей душе.
Думаю, папа обрабатывал мои руки не так аккуратно, как это сделала бы мама, но мне было плевать. Меня больше волновала Грэм. Мертвая Грэм.
- ... ей...ей же...не было...ей же не было больно? - хрипло спросил, пристально глядя на отца.
Но он даже не смотрел на меня, хотя вид его был не из лучших. Сглотнув, он неопределенно качнул головой и вытер пот со лба. Должно быть, он и сам не знает.
Знает только Кэллин.
Знала...
- Обсудим все утром, хорошо? - папа дал мне какую-то белую таблетку.
Проглотив ее и совсем не почувствовав вкуса, я вскочил на ноги и направился в свою комнату. На выходе из родительской спальни сильно ударился о косяк двери. Случайно.
Как только я вошел в свою темную обитель, меня затрясло. Я упал на кровать и закрыл глаза. Но тут же вскочил и кинулся к шкафу. Там была моя школьная рубашка. Та рубашка, в которой я привез Грэм в больницу. Она была в ее крови. Натянув ее на себя, лег на кровать, подыхать от боли.
Из-за меня умер человек. Девушка.
Я мог остановить это.
Это моя вина.
Телефон вибрировал уже давно. Даже его мерное жужжание стало привычным и родным для меня. Отлично. Самое время.
- Энаким... Филипп... Папа... - тяжело дышала "дочь", ее голос дрожал.
- Что?
- Вы... Вы плачете?...
- Я не плачу, - огрызнулся я, вытирая тыльной стороной ладони свое влажное лицо. - Я никогда не плачу...
- Я знаю... - прошелестело на том конце. - Но это не повод расстраиваться...
- Гребанная Кэллин умерла...
- Это... Это хорошо для всех... Она лишняя здесь... Она никому не нужна... - шмыгала носом полоумная.
- Я ненавижу тебя! - крикнул я и бросил телефон в окно.
Кэллин мертва.
Ей больше ничего не грозит. Она в мире тишины и спокойствия.
Ей больше не причинят боли.
Она в покое.