Хроники выживания во дворце

— То, что ты принёс, это всего лишь иной вид предвзятости и убийств, — Ся Цин остановился, обернулся и спокойно посмотрел на него, хладнокровно сказав, — Сун Гуйчэнь, твой Путь Сострадания уже давно разрушен.

Сун Гуйчэнь на мгновение опешил, слегка повернул голову и усмехнулся пару раз:
— Никакого чувства меры. Как ты разговариваешь со старшим братом?

— В твоём сердце уже давно нет сострадания, там только ненависть. Твое уничтожение бога – всего лишь месть русалкам, — сказал Ся Цин.

— Возможно, — ответил Сун Гуйчэнь.

Цветок граната рассыпался и выпал из его пальцев.

В этот момент Ся Цин по-настоящему понял смысл фразы «те, кто идут разными путями, не могут строить планы вместе». Он насмешливо усмехнулся и ничего больше не сказал.  

И Чжу Цзи, и Сун Гуйчэнь оба считали, что в тот момент, когда Божественная душа покинет башню, Лу Гуаньсюэ умрёт,
потому что кровь императорской семьи Чу проклята богом. Слабый смертный перед разгневанной Божественной душой просто умрет, не оставив после себя даже тела для погребения.

Сун Гуйчэнь сказал, что Кровавая печать не может сработать.

Но… неужели Кровавая печать правда не может сработать? Действительно ли Лу Гуаньсюэ сейчас обычный смертный?

...Но если не смертный, то кто же тогда?

Ся Цин закрыл глаза, и внезапно в его ушах зазвучал дрожащий и сдавленный рыданиями голос того мальчика в ночь Цзинчжэ, когда вокруг порхали светлячки.

— «Тогда кто я?»

— «Люди видят во мне русала, чудовище, в то время как русалки видят во мне человека и считают врагом.».

— «Тогда кто же я?» — он поежился на ветру и, дрожа, с трудом выговорил каждое слово, — «Я... монстр?»

Монстр, который не должен жить.  Рожденный только для того, чтобы умереть, чья жизнь просто жертвоприношение, без права повзрослеть.

— «Как смешно, я так старался выжить, вот только ради чего?»

— «Значит, я жил, чтобы умереть», — мальчик присел на корточки в углу, где стрекотали насекомые, растерянно глядя на свои израненные руки, слишком убитый горем, чтобы связно говорить, — «…чтобы...чтобы быть сосудом для бога».

В императорском городе зацвёл османтус, его лёгкий и изящный аромат разливался вокруг. Ся Цин пошёл вперёд. Только теперь он понял слова, сказанные Лу Гуаньсюэ в башне Цянь Цзи.

— «Выбравшись из преграды, ты спросил меня, пробудился ли во мне бог. На самом деле… я не знаю. Возможно, теперь я не принадлежу ни континенту Шестнадцати провинций, ни Небесному морю.»

— «Таким образом, можно сказать, я не имею ни места, откуда пришёл, ни места, куда идти».

Ся Цин, петляя, сам не заметил как, вышел к воротам Холодного дворца. Здесь, в конце дворцовых аллей, возвышались высокие белые стены, заросшие дикой травой.

Когда-то он сидел на этой стене и болтал с тем мальчиком. Среди густого изумрудного мха усеянного маленькими белыми цветочками. Лу Гуаньсюэ был тогда еще ребенком с андрогинной внешностью, поразительно красивый. Кусая танхулу, он напоминал озорного волчонка, а его глаза светились упрямой жизненной силой, как дикой травы, и жестокой резкостью.

Если описать характер Лу Гуаньсюэ одним словом, то, по мнению Ся Цина, это было равнодушие, равнодушие, проникающее в самые глубины его души.

До пяти лет он притворялся послушным и жалким, метался вверх и вниз, просто чтобы остаться в живых. После пяти он кружил и петлял, строя планы и расчёты, ожидая тот день, когда Пагода рухнет, ради одного ответа.

—— «Ты уверен, что видел именно взрослого меня, а не Бога?»

Голос Ся Цина был очень тихим, когда он пробормотал:
— Уверен, ты – это ты.

Даже если ты говоришь, что твои воспоминания изначально не твои, что любовь и ненависть не принадлежат тебе, что кровь и кости всё время перестраиваются.

Но я всё равно считаю, что ты всегда оставался самим собой.

Ся Цин отправился в зал Цзинши, чтобы узнать о Кровавой печати. 

Зал Цзинши находится за пределами города Лингуан, и для его посещения нужно пересечь большую реку. С помощью жетона, который дал ему Лу Гуаньсюэ, он, естественно, не встретил никаких препятствий.

По дороге он услышал много историй о русалках среди простых людей. По мере приближения столетнего срока фиолетовый свет на Пагоде уже начал терять свою способность подавлять злую энергию, и вероятность того, что русалки впадут в ярость и превратятся в монстров, возросла.

Лодочник оказался разговорчивым; он, распевая «эй-на», греб бамбуковым шестом по воде, радостно приговаривая:
— Наконец-то эта проклятая тварь подохнет! Именно она была причиной внезапной смерти наших предков! Жаль только нашего императора Цзин из Чу. Правитель на века, а погиб от рук нечисти.

Ся Цин опустил взгляд на прозрачную голубую реку и спросил:
— Почему император Цзин был убит великим демоном?

— Я читал в книжках, что великий демон, запертый внутри Пагоды, на самом деле – император русалок. Тогда наш предок был храбр и могуч, отправился в поход к Небесному морю и полностью разгромил русалок. Он вошел в Божественный дворец, как и желал. Наш предок изначально был любимцем небес, так что без труда получил милость богов, даровавшее ему бессмертие и обеспечившею вечное процветание нашего царства Чу. А демон-император русалок, охваченный завистью и обидой, последовал за предком обратно во дворец, воспользовался моментом и убил его, — ответил лодочник.

— Это так? — спросил Ся Цин.

Лодочник очень восхищался императором Цзин, в его голосе звучала неописуемая гордость:
— Да, безусловно! Поистине, небеса завидовали его таланту! Если бы император Цзин прожил ещё несколько лет, наше царство Чу стало бы ещё могущественнее!

— Император Цзин был таким героем, что даже бессмертные с Пэнлая добровольно шли за ним. Русалки всегда были владыками Небесного моря, но стоило императору Цзин повести войско в поход, как он поработил их всех, вот это размах!

Ся Цин на мгновение не знал, что сказать.

Неужели в народе именно так передают события столетней давности?

Нет ни ненависти, въевшейся в кости, ни извращенных амбиций.

Есть лишь мудрый император, расширивший границы, покоривший русалок и вернувшийся с полной победой.

На губах Ся Цина появилась насмешливая улыбка.

Бессмертные с Пэнлая добровольно следовали за ним?

—— Неверно. Он лишь хотел воспользоваться вашей силой, чтобы отомстить за свою кровную вражду.

Предок полностью разгромил русалок?

—— Неверно. Святая русалка действовала заодно с вами как изнутри, так и снаружи, и половина русалок Небесного моря потворствовала вторжению внешнего врага в Божественный дворец.

Потому что изначально у всех была одна общая цель — убить бога.

Предок царства Чу хотел заполучить божественную душу и обрести бессмертие.

Чжу Цзи желала получить божественную силу.

А русалки хотели освободиться от оков бога и выйти на сушу.

После смерти бога союз распался, обнажив уродливые, хищные амбиции каждого.

Русалки насмехались над глупостью людей, не подозревая, что после гибели бога именно они выйдут на сушу и будут властвовать над всем. Но когда божественный дворец обрушился, русалки поняли, что, хотя они и обрели свободу выйти на берег, они также навсегда утратили свою силу.

Наконец, истинное лицо Сун Гуйчэня было раскрыто. Как говорится: «богомол охотится на цикаду, не подозревая о том, что за ним стоит иволга» — он с самого начала хотел лишь одно, чтобы весь клан русалок отправился в ад.

В битве за Божественный дворец каждый был полон амбиций, каждый был уверен в себе, каждый… не обрёл хорошего конца.

«Что за существо такое бог?» — этот вопрос невольно промелькнул в голове Ся Цина, когда он сошел с бамбукового плота на берег.

Единственный бог в этом мире жил на краю Небесного моря, и на протяжении поколений ему служили русалки.

Есть ли у него телесная форма? Как он выглядит?

Испытывал ли он боль? О чем он думал, когда его предали собственные последователи, и он, весь в крови, стоял на коленях в центре грандиозного построения, убивающего богов?

Ся Цин не мог не вспомнить о высокой стене в Небесном море. Когда он только пришёл в этот мир и прочитал в «Сборнике Дунчжоу», что стена была возведена Верховным жрецом, чтобы помешать русалкам сбежать. Но Ся Цин чувствовал, что это не так — у Сун Гуйчэня не было такой силы, чтобы воздвигнуть стену прямо в Небесном море. 

«Сборник Дунчжоу» оказался чуть более правдивым, чем местные повести. В нем император Цзин не изображался как абсолютно праведный человек. Там говорилось, что император Цзин считал бога настоящим драконом и возжелал его плоти ради бессмертия, что привело к его вторжению в Небесное море.

Это было недалеко от истины.

Все из-за жадности.

Ся Цин вошёл в библиотеку зала Цзинши и увидел человека, которого совсем не ожидал встретить.

Янь Ланьюй.

Ее зал Цзин Синь всегда был пропитан ароматом сандалового дерева, и со временем даже ее зеленые одежды пропитались этим запахом. Молодая вдовствующая императрица сидела у окна, лениво листая книгу. Свет и тени падали на её спокойное лицо, а алый лак на ногтях при движении оставлял лёгкий кроваво-красный след.

Это был первый раз, когда Ся Цин встретил её в своем истинном обличье. Когда-то он был в ужасе от этой безумной женщины в башне Чжай Син, но теперь он понял, что в перипетиях последних ста лет она была не более чем муравьем. Янь Ланьюй олицетворяла собой человеческую жажду власти, жадность и амбиции.

— Хороший ребёнок, тебя зовут Ся Цин, верно? — когда Янь Ланьюй увидела его, она слегка прищурилась, словно немного удивилась, но очень быстро она снова надела свою привычную мягкую и ласковую улыбку.

— А-Сюэ всё время прятал тебя во дворце. Айцзя уже давно хотела с тобой познакомиться, но никак не представлялась возможность. Увидев тебя сегодня, понимаю, ты и правда красив. Неудивительно, что ты смог покорить сердце моего А-Сюэ, который никогда не был близок с людьми.

— Ваше Величество, вдовствующая императрица, — сказал Ся Цин.

Янь Ланьюй выпрямилась, одарив его мягкой, словно весенний дождь и ветер, улыбкой:
— Не нужно церемоний, подойди, присядь. Ся Цин, ты умеешь играть в го?

Перед ней стояла доска для го, над которой вились струйки белого дыма благовоний, который тянулся к окну.

Ся Цин:
— Я не умею.

Янь Ланьюй, словно ведя непринуждённую беседу, мягко и спокойно сказала:
— Тогда ходи белыми, начинай.

Ся Цин: «…» Ах, да, он чуть не забыл, что она за человек.

Ся Цин небрежно взял камень и наугад положил его в самый центр доски.

Янь Ланьюй, подвернув рукава, взяла чёрный камень и опустила его на доску; голос её был тихим и мягким:
— В последнее время у меня постоянно неспокойно на душе, часто снятся сны. Вчера мне снова приснился покойный император. Я рассказала об уничтожении демона, и он от радости даже заплакал, взял меня за руку и сказал, что столетняя вражда семьи Лу наконец-то отомщена. Ещё мне приснилась мать А-Сюэ. Я сказала: «Яо Кэ, А-Сюэ наконец сможет избавиться от мучений в башне Чжай Син каждый март, ты можешь обрести покой в ​​загробной жизни». Но Яо Кэ ничего не сказала, лишь вздохнула и ушла.

Глаза Янь Ланьюй наполнились лёгкой печалью, похожей на дымку дождя, когда она улыбалась и вздохнула:
— Действительно, все меняется, люди меняются, и все заканчивается.

Ся Цин, ничуть не тронутый, опустил глаза, делая ходы.

— Сейчас я сожалею только о том, что у А-Сюэ до сих пор нет ребенка. Родословная семьи Лу и так немногочисленна, нельзя, чтобы она оборвалась на нем. Ся Цин, брак с мужчиной, уже само по себе значит идти против всего мира, если же из-за тебя он ещё и прервёт родословную… — произнесла Янь Ланьюй. Она сделала паузу и медленно продолжила, — Тогда ты действительно станешь грешником на века.

— Ваше Величество, чего вы от меня хотите? — спокойно спросил Ся Цин.

Янь Ланьюй улыбнулась:
— Хороший ребёнок, я знаю, ты всегда был разумным.

— Помоги мне уговорить А-Сюэ. Мне кажется, шестнадцатая госпожа Вэй умна, очаровательна и обладает хорошим характером. Как насчет того, чтобы она вошла с тобой во дворец во время церемонии коронации императрицы?

Ресницы Ся Цина были очень длинными; опускаясь, они отбрасывали тень, скрывая все его эмоции. Он, казалось, немного отвлёкся, ушёл мыслями куда-то далеко.

—— Что это за сценарий разворачивается перед ним? Императрица-простолюдинка, которую вдовствующая императрица разлучает с возлюбленным?

Ся Цин поднял взгляд и посмотрел на Янь Ланьюй. Хотя эта знатная вдовствующая императрица улыбалась, в ее глазах читались презрение и пренебрежение, когда она смотрела на него.

Ся Цин подумал, что сейчас Янь Ланьюй, должно быть, очень счастлива. Пагода была близка к разрушению, и проклятие, наложенное на три семьи Лингуана, также будет полностью снято. Если подавление демона удастся, она сразу же убьёт Лу Гуаньсюэ, используя тысячу способов, чтобы замучить того, кого она считает низким отродьем, лишь бы излить свою ненависть. С тех пор она сможет спать спокойно и держать власть над всем миром. Если же подавление демона не удастся, у неё тоже есть запасной план. То, что она рассказала ему сейчас, и есть второй вариант.

— Я так не думаю, — ответил Ся Цин.

Он встал и направился на второй этаж зала Цзинши, не желая больше тратить на нее время.

Улыбка Янь Ланьюй на мгновение застыла, её алые ногти легко скользнули по доске, и она с улыбкой сказала:
— Оказывается, ты ребёнок с характером.

— Ся Цин, жадные люди в Лингуане долго не живут.

Ся Цин усмехнулся:
— Ваше Величество, я могу вам сказать тот же самое.

Когда его фигура исчезла за поворотом галереи, взгляд Янь Ланьюй мгновенно стал холодным и мрачным, она стиснула зубы и одним движением сбросила все камни с доски на пол.

На каждом этаже зала Цзинши развевалось множество красных лент, плотно натянутых, словно бесчисленные причинно-следственные нити судьбы. Возможно, Сун Гуйчэнь знал, что он придет, и уже достал для него запретную книгу.

Кровавая печать.

Ся Цин открыл книгу с пожелтевшими, слегка смятыми страницами и стал внимательно читать каждое слово.

Русалки – самые близкие к богам существа в мире, поэтому в кровавой печати используется именно чистая кровь сердца русалок.

Нужно начертить формацию на животе беременной женщины, и в ночь Цзинчжэ, когда божественное дыхание сильнее всего, родить ребёнка. Тогда ребёнок сможет стать сосудом, принимающим бога. Пуповину нужно сохранить, потому что она представляет собой изначальную связь ребёнка с матерью, самую глубокую привязанность со смертным миром.

Когда бог полностью пробудится внутри сосуда и проглотит пуповину, он сможет окончательно избавиться от смертной плоти.

Многие перелистывали эту страницу, но редко кто применял ее на практике. В конце концов, сто лет назад русалки были невероятно могущественны и никогда не выходили за пределы Небесного моря. Добыть чистую кровь сердца русалок было так же трудно, как вознестись на небеса.

Когда Сун Гуйчэнь заговорил о Кровавой печати, он лишь слегка усмехнулся.

«Возможно, Яо Кэ действительно была в отчаянии, раз поверила в такую тёмную технику».

Сун Гуйчэнь явно не воспринял это всерьёз, его голос был мягким, но уверенным: «Как бог может пробудиться в человеческом теле?»

На обратном пути во дворец Ся Цин все еще размышлял над этим предложением. Ему казалось, что Сун Гуйчэнь, возможно, прав. Тот был старшим учеником Пэнлая. Если бы он не предал свою секту, в будущем стал бы её главой.

Он спрятал книгу в рукав, собираясь отнести её обратно и показать Лу Гуаньсюэ.

Большая река перед залом Цзинши называется Лили. Ночью начался мелкий дождь, и поблизости стояла только одна крытая лодка. Ся Цин ступил на неё и услышал, как лодочник спросил:
— Молодой господин, почему вы так поздно переправляетесь через реку?

Ся Цин:
— Заблудился в лесу.

Лодочник усмехнулся:
— Правда?

Наступила ночь, и на реке воцарилась тишина. Подул леденящий ветер. Лодочник вынул из рукава кинжал и мгновенно, словно вспышка молнии, бросился на Ся Цина. Ся Цин даже не моргнул, держа в руке бамбуковый лист, которым игрался, он одним движением перерезал лодочнику запястье.

— Ты! — лодочник резко поднял голову, голос его стал ледяным.

Ся Цин усмехнулся:
— Неужели Янь Ланьюй так нетерпелива?

Выражение лица лодочника стало странным, его кожа начала раздуваться, как воздушный шар, и он уставился прямо на него, обнажая зловещую улыбку.

Бах!

Тело лодочника взорвалось, разнеся вместе с собой крытую лодку, разбивая ее на куски. Ся Цин слегка уклонился, чтобы осколки не попали ему в глаза. Его одежды взметнулись на ветру, и он встал на обломок доски.

Воды реки бурно неслись вперёд, а лунный свет осветил в лесу множество призрачных теней.

Ся Цин холодно окинул взглядом людей, затем внезапно прыгнул в реку.

— Преследовать!

— Приказ вдовствующей императрицы: схватить его живым!

В тот момент, как Ся Цин погрузился в воду, он задрожал от холода.

Белая пена с шумом поднималась, и светящиеся в темноте водоросли становились все более отчётливыми. Они колыхались вместе с волнами, обнажая внутри крошечных светящихся насекомых.

Свет был лазурно-голубым, в постепенно мутнеющем взгляде он распадался на множество оттенков. Звук подводных течений был невероятно четким, медленно скользя мимо ушей.

Он продолжал падать вниз. На дно этой безмолвной, холодной и гнетущей речной глубины.

В сознании Ся Цина внезапно возник четкий образ: предсмертный взгляд Чжу Цзи, устремленный на него издалека. Серебристо-голубой, завораживающий разум. Иллюзорные глаза чистокровной русалки приоткрыли его тщательно охраняемые воспоминания, как раскрывают раковину моллюска.

Лицо Ся Цина мгновенно побледнело, лишившись всякой крови, его мозг пронзила невыносимая боль. Губы задрожали, и он, мучительно страдая, закрыл глаза.

.......

— Прежде чем я передам тебе меч, ты должен мне кое-что пообещать.

— Что именно?

— Отныне, что бы ни случилось, будь то жизнь или смерть, меч не должен покидать твоей руки.

Он вспомнил тысячи дней и ночей, проведённых вместе с мечом Ананда. По правде говоря, постоянно держать меч в руке было довольно хлопотно. Ему потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к тому, как есть, мыться, переодеваться, пользоваться зонтиком в дождь, переписывать книги и подметать пол.

Когда Вэй Люгуан узнал об этом, он так сильно смеялся, что катался по полу, и вызвался следить за ним от имени учителя. На самом деле всё это было ради того, чтобы посмеяться над ним и поймать его на ошибке.

Когда он был ребенком и еще не отказался от еды, всякий раз, когда он шел в туалет, Вэй Люгуан нагло высовывал голову из-за двери, просто чтобы проверить, не отпустил ли он меч, а затем доложить об этом их учителю.

Ся Цин хотел засунуть его голову прямо в выгребную яму.

Во время еды Вэй Люгуан тоже посмеивался:
— Ся Цин, что ты собираешься делать в брачную ночь?

Фу Чаншэн потер лоб:
— Люгуан, поменьше бы ты говорил.

Сун Гуйчэнь, будучи старшим учеником, никогда не подавал им хорошего примера. Он тихо усмехнулся пару раз, его манеры были изящными и утончёнными, но в глазах плясала насмешка, и он шутливо сказал:
— А что тут делать. Ся Цин, неужели тебе нужно, чтобы старший брат объяснял, что важнее – меч или жена? Конечно же...

В этот момент Сюэ Фугуан вошла снаружи, неся в руках суп. Её гранатово-красное платье скользнуло через порог, и она прохладно произнесла:
— Конечно что?

Сун Гуйчэнь чуть не подавился собственной слюной и слегка закашлялся. Он сделал вид, будто ничего не помнит, и с мягкой, нежной улыбкой спросил:
— Почему ты так долго была на кухне, не устала?

Сюэ Фугуан закатила глаза и, игнорируя его, села рядом с Ся Цином. 

Почуяв аромат, глаза Вэй Люгуана заблестели, и, глотая слюну, он первым потянулся за ложкой, налив себе миску наваристого рыбного супа.

Сюэ Фугуан повернула голову к Ся Цину и, успокаивая, мягко сказала:
— Меч Ананда – это древний божественный артефакт, и тебе потребуется много времени, чтобы достичь духовной связи с ним. Не выпускать его из рук — это, по сути, процесс, в котором вы постепенно обмениваетесь духовной энергией.

Услышав это, Ся Цин широко улыбнулся, одновременно бросив на Вэй Люгуана косой взгляд:
— Я знаю.

Вэй Люгуан фыркнул и, закончив есть, снова начал поддразнивать:
— О, Ся Цин! Я только что кое-что вспомнил. Тебе, наверное, будет неудобно держать меч в постели в первую брачную ночь.

Он явно забыл, что старшая сестра ещё сидит за столом.

Сюэ Фугуан подняла руку, улыбаясь так, что улыбка не касалась глаз:
— Ты ещё и про такие "дела" что-то знаешь? Иди-ка сюда, Вэй Люгуан.

Вэй Люгуан от страха мгновенно умчался прочь.

Несмотря на кажущуюся хаотичной и шумной повседневную жизнь на Пэнлае, каждый занимался своим собственным самосовершенствованием. Большую часть времени Ся Цин проводил в одиночестве, спокойно занимаясь с мечом Ананда.

В Небесном море часто шел дождь.

Дождевые капли стекали с карнизов, водный туман окутал горы белой пеленой.

Ся Цин, держа в руках меч Ананда, сидел у окна и широко раскрытыми глазами смотрел то на высокое небо, то на меч и с любопытством бормотал:
— Говорят, ты древний божественный меч, ты правда настолько могущественный? Тогда в будущем я стану сильнейшим под небесами?

Когда ему наконец разрешили в одиночку выйти в море на тренировку, Ся Цин от волнения не спал всю ночь. Он специально приоделся, полный боевого задора, и, обращаясь к цветам и травам Пэнлая, громко заявил:
— Я отправляюсь покорять мир!

Однако покорить мир у него не получилось, ему просто катастрофически не повезло!!

После убийства демонического культиватора он оказался заперт в горной пещере. В темноте ему оставалось лишь с трудом выдалбливать себе выход мечом Ананда. В тот момент, когда появился свет, Ся Цин моргнул и от яркости у него выступили слёзы, одна капля упала на меч Ананда, и он отчётливо почувствовал, как клинок задрожал.

Выйдя из тесной каменной камеры, он понял, что если вначале он и меч Ананда были как чужие или как товарищи по игре, то за три, пять, десять лет меч уже стал частью его тела, привычкой, запечатленной в саму душу.

Он действительно сделал это, меч не покидал его руки до самого конца.

Когда он вернулся из своих странствий, было пятое марта. На краю Небесного моря мерцал слабый голубой свет. Учитель говорил, что это цветок Линвэй освещает путь тем, кто уходит. Северное сияние озаряло горизонт, великолепное и романтичное. Но за этой красотой скрывалась бушующая опасность бурного моря.

Его лодку перевернули волны, а затем в море он столкнулся со стаей акул. В то время он был еще молод, после нескольких отчаянных попыток ему едва удалось вырваться из пасти акул, уже находясь на грани смерти.

Кто бы мог подумать, что затем он столкнётся с умирающим, возвращающимся на могилы русалом. Перед смертью русалки становятся безумными и кровожадными. Он не мог с ним справиться. От его руки откусили большую часть плоти. Сердце Ся Цина сжалось, и осталась только одна мысль: он умрёт.

Он умрёт.

Сознание мутнело, разум пустел, но пальцы, словно намертво закреплены, были крепко сжаты и не желали разжиматься.

Ся Цин подумал: «Учитель, это ведь считается – "что бы ни случилось, будь то жизнь или смерть, не выпускать меч из рук", да? Когда увидите мой труп, обязательно похвалите меня».

Он думал, что умрет и будет погребен под водой. 

Но этого не произошло.

Его спасли.

В Цзинчжэ всё оживает. Полярное сияние разлилось по всему Небесному морю, ярко освещая водоросли, кораллы, раковины и жемчуг. Он встретился взглядом с парой ледяных голубых глаз. Серебристо-белые волосы человека рассыпались в морской воде, черты его лица были размыты, и в нем чувствовалась какая-то далекая божественность.

Ся Цин потерял слишком много крови и почти отключился. Тяжело дыша, он лежал на рифе, настороженный, не зная, кто этот человек и что тот собирается делать.

Но человек ничего не сказал, его холодный и усталый, лишенный эмоций, взгляд упал только на меч Ананда, который Ся Цин крепко сжимал в руке. Затем он развернулся и ушёл.

Вернувшись в Пэнлай, старшая сестра долго ругала его. Ся Цин сидел на кровати, смотрел на листья у неё на поясе, покачивающиеся в золотом свете, но в голове у него всё время был только один вопрос — кто был тот человек.

— У человека, который спас меня, глаза были ледяного голубого цвета.

— Ты уверен, что ледяного голубого, а не серебристо-голубого? — спросил Учитель.

— Уверен.

Учитель фыркнул:
— По-моему, у тебя просто были галлюцинации

— А? — растерялся Ся Цин.

Может быть, у него действительно были галлюцинации.

История о том, как он и Вэй Люгуан пробрались ночью в дом соседа, на самом деле имела продолжение.

Вэй Люгуан, как и следовало ожидать, был мастером нарываться на неприятности. Узнав о злодеяниях русалок, он так разозлился, что скрипнул зубами:
— Нет! Раз уж мы здесь, мы должны преподать им урок!

Ся Цин:
— А? Что ты собираешься делать?

Вэй Люгуан поднял веер с земли, выглянул наружу и, убедившись, что Яо Кэ уже ушла с солдатами-русалками, потянул Ся Цин за рукав, сказав:
— Разве она не говорила, что сейчас нельзя слишком шуметь, чтобы не нарушить чей-то покой? Пошли, запустим петарды возле Божественного дворца.

Ся Цин: «…» Ты, сукин сын…

Ся Цин:
— Проваливай!

Не оглядываясь, он попытался избавиться от этого ходячего бедствия. Но бедствие, словно липкий клей, вцепилось намертво и потащило его за собой наверх нефритовой стены Божественного дворца. Вэй Люгуан, может, и ни на что серьёзное не годился, зато в еде, развлечениях и всяких шалостях был мастером. У него даже были припрятаны петарды в рукаве. Это была его последнее изобретение. Он специально попросил старшую сестру Сюэ с помощью духовной силы сделать их водонепроницаемыми, чтобы можно было бросать их в море когда вздумается. Ся Цин, с одной стороны, презирал такую детскую глупость, а с другой — каждый раз, когда он видел, как брызги взлетают высоко в небо, сам не мог удержаться от желания схватить одну из них и взорвать.

— Бросим и сразу бежим! — сказал Ся Цин, выхватив из рук Вэй Люгуана маленькую петарду, — Я брошу, а ты считай до трех.

Вэй Люгуан: «…»

Вэй Люгуан нехотя:
— Ладно!

Двое подростков крались, словно воры.

— Раз, два, три.

Бах! Петарда полетела и с оглушительным грохотом взорвалась, вспугнув бесчисленные пузырьки. Ся Цин среагировал мгновенно, схватил Вэй Люгуана и сразу же побежал. Но они явно недооценили силу святой русалки. Бледно-розовая русалочья шёлковая лента прямо обвила их талии и преградила путь.

— А я-то думала, кто это, а это оказывается, всего лишь два сопляка.

К счастью, на этот раз их поймала не холодная и строгая Яо Кэ и не соблазнительная и жестокая Чжу Цзи, а Сюань Цзя, которая была известна своей мягкостью среди трех святых. Сюань Цзя посмотрела на них, ее желто-коричневое платье скользнуло по нефритовым ступеням, она наклонилась и с улыбкой сказала:
— Маленькие сорванцы, смелости вам не занимать. На этот раз, пока ваш учитель не придёт, даже не думайте уйти.

Вэй Люгуан просто остолбенел.

Ся Цин тоже.

—— О нет, ему снова придется переписывать книги, пока у него не отвалятся руки.

В Божественном дворце послышались шаги. Сюань Цзя внезапно замерла, поднялась и с глубоким почтением сказала:
— Ваше Превосходительство.

Ся Цин стиснул зубы и пару раз от злости стукнул Вэй Люгуана, но, услышав голос Сюань Цзя, поднял голову и вдруг застыл. Из Божественного дворца вышел юноша с длинными серебристо-белыми волосами, его глаза были ледяного голубого цвета, как холодный свет луны.

Сюань Цзя нахмурилась, выражение её лица стало напряжённым:
— Ваше Превосходительство, почему вы вышли?

Сереброволосый юноша остановился у входа в Божественный дворец, в его чертах ещё читалась лёгкая ленивость и усталость, но, увидев Ся Цина, он медленно улыбнулся.

— Отпусти их, — сказал юноша.

Сюань Цзя на мгновение опешила, но всё же тихо ответила:
— Слушаюсь.

На обратном пути в тот день Ся Цин был совершенно рассеян. По идее, поскольку он культивировал Высший Путь Забвения Эмоций, он был в гармонии с небом и землёй и не должен был наступать ни на какие ловушки на земле. Он должен был идти, словно ветер, и сметать всё на своём пути.

Но в тот день он был сильно обременен тяжёлыми мыслями: шаг — споткнулся, два шага — снова упал, а на третий и вовсе носом в землю.

Это совершенно ошеломило Вэй Люгуана.

— …Заткнись! Ни слова! — рассердился Ся Цин, скрывая смущение.

Его спаситель вовсе не нуждался в его благодарности.

Его спаситель занимал очень высокое положение среди русалок.

Ладно… пусть так, он не будет возвращать долг. Хотя ему было немного неловко быть дважды обязанным кому-то, эмоции Ся Цина всегда быстро менялись, и он не стал бы долго на этом зацикливаться.

В тот день, когда в Божественном дворце произошли потрясения, Ся Цин был рядом со своим учителем.

Его учитель умирал.

Над Небесным морем лил дождь, барабаня по листьям, и мелкие капли скатывались по карнизам, напоминая нити бус.

При жизни старик всегда говорил, нарочно растягивая слова, чтобы казаться отрешённым мудрецом. Теперь же в этом не было необходимости, речь сама стала прерывистой и хриплой.

Жизнь и смерть — всё обращается в жёлтую землю и белые кости.

Ся Цин тихо стоял рядом с ним. Впервые он был настолько растерян, что не мог вымолвить ни слова.

Учитель прищурился, глядя на него, и недовольно сказал:
— Что это за выражение лица? Твой учитель сейчас вознесётся и станет бессмертным, глупый мальчишка, повеселее!

— Смерть – это и есть вознесение? — спросил Ся Цин.

Учитель фыркнул:
— Я сказал вознесение, значит вознесение.

Ся Цин хриплым голосом ответил:
— Хорошо, вознесение. Поздравляю учителя с достижением просветления и вознесением.

Учитель усмехнулся и пробормотал:
— Вот так-то лучше.

После этого его взгляд снова устремился наружу, его глаза наполнились безмятежным спокойствием, как будто вся пыль мира уже осела. Снаружи, капля за каплей, шёл дождь, и вдали можно было увидеть, как над над Небесным морем поднимается кроваво-кровавое сияние. Император Чу продвигался к востоку Небесного моря, и битва становилась всё ожесточённее.

— Твои старшие братья и сёстра уже отправились в Небесное море. Пэнлай всегда появляется, когда царит хаос… Но сейчас – кто именно сеет хаос на море: русалки или люди? — тихо произнес Учитель.

Ся Цин крепче сжал меч Ананда, его глаза наполнились замешательством, и он спросил:
— Учитель, почему старший брат покинул Пэнлай, чтобы стать Верховным жрецом царства Чу?

В глазах Учителя появилась печаль, и он хрипло ответил:
— Это испытание твоего старшего брата. Когда я передал ему меч Сифань, уже тогда я предвидел это. Ему суждено всю жизнь быть связанным с мирской суетой, скованным её узами и никогда не обрести освобождения.

Ся Цин замер:
— Никогда не обрести освобождения?

— Да, — Учитель вдруг тяжело и надрывно закашлялся; его худое тело стало похоже на сухой лист. Он вытер кровь с уголка губ и, не забыв взглянуть Ся Цина, добавил, — Не плачь. Я прожил уже несколько сотен лет и давно устал жить.

Его палец все еще был на лице, когда внезапно все его тело напряглось, взгляд стал острым, и он медленно и тяжело поднял голову, пристально глядя прямо на край Небесного моря.

Ся Цин был поражен выражением лица Учителя.

— Учитель, что с вами?

Старая кожа Учителя начала сильно дрожать, губы неконтролируемо тряслись, мутные глаза расширились, в них читались неверие, потрясение, и всепоглощающая ярость.

— Как он посмел… как он посмел... — слова Учителя были прерваны очередным приступом сильного кашля, и на этот раз сгустки чёрной крови окрасили постель в красное.

— Учитель! — Ся Цин сразу схватил его за руку.

Но Учитель вдруг крепко сжал его в ответ.
На этот раз на его умирающем лице появилось выражение крайнего ужаса, — такого потерявшего контроль наставника Ся Цин никогда в жизни не видел.

Схватив его за руку, Учитель с небывалой спешкой сказал:
— Ся Цин, иди в Божественный дворец! Сейчас же иди в Божественный дворец! Останови Сун Гуйчэня!

Ся Цин:
— Что?

Учитель горько усмехнулся:
— Я думал, твой старший брат максимум воспользуется силой людей, чтобы напасть на русалок, желая отомстить за прошлое. Не ожидал… не ожидал, что он осмелится замахнуться на такое!

Пронесся порыв ветра, и две лампы души, висевшие на столе и тускло мерцавшие, внезапно погасли. Лицо Учителя стало мертвенно-бледным, он снова выплюнул кровь и дважды рассмеялся, а в глазах его было полно раскаяния:
— Это моя вина, моя вина… Когда он забрал дух Пэнлая, я должен был понять. Теперь из-за этого погибли твои два старших брата! Сун Гуйчэнь… понимает ли он, что делает?!

Душа Ся Цина содрогнулась:
— Что?

Пальцы учителя почти свело судорогой; он сжал запястье Ся Цина и дрожащим голосом сказал:
— Иди в Божественный дворец… останови его, обязательно останови его.

Глаза Ся Цина тоже покраснели.
— От чего я должен его остановить, Учитель?

— Остановить его… убить бога.

Даже не похоронив тело учителя, Ся Цин схватил меч и поспешно выбежал наружу.

Над Небесным морем стоял густой запах дыма; пламя войны и кровавое сияние переплетались, ярко освещая повсюду лежащие тела. Ся Цин подавил свои эмоции — глаза у него всё ещё были красными, но выражение лица стало холодным, как лёд. В чёрной одежде, с чёрными волосами, сжимая меч в руке, он шёл сквозь море огня, словно асура.

— Кто идёт! По приказу Верховного жреца сегодня никому не позволено самовольно входить в Божественный дворец!

— Прочь!

У меча Ананда нет ножен.

Всё сущее его ножны; всё сущее скрытое под клинком убийственное намерение.

Прежде чем солдаты смогли насладиться своей победой и унизить русалок, они уже были напуганы этим незваным гостем. Люди один за другим бросались вперёд, пытаясь остановить его.

В тот день Ся Цин даже не помнил, скольких людей он убил. Его разум был заполнен предсмертными словами учителя, в ушах звучали упреки, крики и проклятия, но он ничего не слышал, его лицо оставалось безразличным. Десять шагов – одна отнятая жизнь; землю под ногами усеивали трупы, кровь пропитала его чёрные одежды, делая их ещё темнее.
К концу бойни кровавый цвет в его глазах сменился оцепенением.

Величественный Божественный дворец возник перед ним. Пальцы Ся Цина сильно дрожали, лицо было бледным.

— Пэнлай горит?! — в последний момент перед входом в Божественный дворец он услышал чей-то крик.

Пэнлай…

Застыв на месте, Ся Цин закрыл глаза, но так и не обернулся.

Он бросился внутрь, думая лишь об одном — остановить Сун Гуйчэня.

Итак, когда он увидел Сун Гуйчэня у Божественного дворца, прежде чем вся ненависть и потрясение успели подняться в сердце, слезы уже навернулись на его глаза, и он, сдерживая ярость, выкрикнул:

— Сун Гуйчэнь.

Сун Гуйчэнь явно тоже был потрясен и нахмурился:
— Ся Цин? Что ты здесь делаешь? Быстро возвращайся.

Глаза Ся Цина были налиты кровью.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь?!

Сун Гуйчэнь стоял перед холодным, роскошным Божественным дворцом с непроницаемым выражением лица:
— Понимаю. Возвращайся. Это место не для тебя.

— Прочь! — Ся Цин хотел убить его, но не хотел терять больше времени. Сжав меч, он направился вглубь Божественного дворца.

То, что Сун Гуйчэнь находился снаружи, означало, что великий массив истребления богов уже был приведён в действие. Он не знал, что сейчас с богом, но должен был спасти его.

Лицо Сун Гуйчэня стало холодным:
— Ты что, собираешься умереть?! Вернись сюда!

Ся Цин проигнорировал его.

Сун Гуйчэнь вытащил из рукава меч Сифань. Пурпурная энергия меча сотрясла небеса и землю, превратившись в бесчисленные клинки, окружившие Ся Цина. Выражение его лица было ледяным:
— Возвращайся.

— Прочь! — глаза Ся Цина были налиты кровью; он поднял меч перед собой.

Ци меча разрезала ночную тьму. Могучая сила, принадлежащая горам, рекам, травам, деревьям, миру людей и пяти элементам, мгновенно окутала всё вокруг. В Божественном дворце поднялся сильный ветер, развевая его одежду и чёрные волосы.

Эта сила исходила из первозданного хаоса древних времен, и даже Сун Гуйчэнь пострадал от нее.

— Ты… — он отступил на шаг, поднял руку и вытер кровь с уголка губ; в его взгляде смешались печаль и холод, но голос оставался твёрдым, — Я не позволю тебе идти на смерть.

Меч Сифань внезапно вышел из ножен. На этот раз без малейшего снисхождения его остриё стремительно направилось прямо в запястье руки, держащей меч, намереваясь лишить Ся Цина всякой возможности сопротивляться.

— Сун Гуйчэнь! — в то же мгновение раздался другой голос, полный ненависти.

Это была Сюань Цзя. Только что остановив Чжу Цзи, она вернулась тем же путём, желая лишь одного - превратить этого человека в пыль.

Зрачки Ся Цина резко сузились, и он попытался заблокировать удар левой рукой. Меч Сифань насквозь пронзил его запястье, рассек меридианы, и хлынула кровь.

Ся Цин пошатнулся, его лицо побледнело. Он сглотнул подступившую к горлу кровь, но ничего не сказал. Прорвавшись сквозь строй, он сжал меч и направился прямо внутрь.

— Ся Цин, вернись!

Сун Гуйчэнь с тревогой наблюдал за удаляющейся фигурой Ся Цина, все еще желая остановить его, но яростная атака Сюань Цзя не оставила ему времени.

Ся Цин уже испытывал такую сильную боль, что почти потерял рассудок. Все его тело было залито кровью, своей и чужой, а убийства окрасили его взгляд в сплошной красный цвет. Ярость, скорбь, гнев и ненависть переполняли его сердце. Культивируя Высший Путь Забвения Эмоций, он впервые так глубоко испытал радость и печаль, любовь и ненависть мира смертных. Потревоженное сердце дао принесло ему невыносимые духовные муки, и по сравнению с ними даже боль от разорванных меридианов была ничтожной.

Учитель умер, старшие братья тоже погибли, и Пэнлай больше не существовал.

Казалось, всего за одну ночь его мир перевернулся с ног на голову.

Когда Ся Цин, спотыкаясь, вошел в Божественный дворец, он на мгновение оцепенел. Холодный ветер, словно пара рук, нежно смахнул слезы, которые отказывались скатываться с его ресниц.

Грохот.

Ся Цин почувствовал, как задрожала земля. Сразу вслед за этим снаружи раздались крики, люди в ужасе убегали.

— Божественный дворец рушится!

— Дворец рушится, бегите!

Камни разлетались во все стороны, шаги путались в хаосе. Сначала обрушились колонны, а за ними и стены.

Когда Ся Цин действительно дошёл сюда, он вдруг успокоился. Он почувствовал холодный, пронзительный аромат цветов, идущий от пустынных могил.

Морская вода пошла вспять, небо и земля рушились.

Всё сущее обращалось в пепел и дым.

Ся Цин, пошатываясь, полагался лишь на слова своего учителя, звучавшие в его голове, чтобы дойти до самого конца, пока не добрался до зала Цзиншэнь… где увидел ступени, залитые кровью

В центре лужи крови кто-то стоял на коленях. Длинные серебристо-белые волосы рассыпались по кровавой луже.

Ся Цин встретился взглядом с парой чрезвычайно холодных глаз. Ледяного голубого цвета. Словно неогранённый, ещё не явившийся в мир драгоценный камень, такой чистый, что в нём осталась лишь холодная отстранённость.

Волны, закручиваясь, глухо били вокруг, рев древнего моря поднимался из самой глубины бездны, и камни, не выдерживая, рушились вниз, словно сухая труха.

Сознание Ся Цина опустело. Он молча смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Сегодня он испытал различные эмоции, связанные с жизнью и смертью, любовью и ненавистью, убивал до полного оцепенения. С острия меча Ананда все еще капала кровь, оставляя за собой длинный кровавый след. Он думал, что у него больше не осталось лишних чувств, но не ожидал, что один этот взгляд снова полностью сломает его.

— Так это ты, — очень тихо произнёс Ся Цин, его лицо было бледным.

Он хотел рассмеяться, но не смог, силы уже полностью иссякли. Сделав всего пару шагов, он окончательно лишился их и в изнеможении опустился на колени, опираясь на меч. Его чёрные волосы рассыпались по земле, смешиваясь с белыми волосами другого человека, что выглядело странно и в то же время гармонично в луже крови.

Бум—

Стена за Божественным дворцом окончательно обрушилась, рухнув вместе с землей. Открыв взору пропасть на краю моря. Позади дворца была Бездна с мириадами гробниц, черная как смоль и поглощающая весь свет.

Ся Цин не знал, что сказать. Он пробился сквозь кровавую бурю и море трупов, и сейчас в его глазах осталось лишь одно: растерянность.

Божественный дворец вот-вот рухнет.

Вскоре здесь всё обратится в пепел и дым.

Но ведь Пэнлая тоже больше нет.

Взгляд бога был равнодушным и безжизненным.

Земля раскалывалась на части, морская вода начала течь вспять, небо и земля перевернулись. Потрескивая, полярное сияние вырывалось из глубин моря, и трещины расползались и дошли до самых ног бога. Бездна с мириадами гробниц, словно огромная пасть, готовилась поглотить его.

И в этот момент до ушей Ся Цина дошёл очень тихий смех. Далёкий, насмешливый, полный холодной иронии.

Ся Цин растерянно поднял взгляд и встретился с полуулыбкой бога и его холодными, лишёнными жизни глазами. Странная, необъяснимая печаль наполнила его сердце, и он прошептал:
— Не бойся, я выведу тебя отсюда.

Но едва он произнёс эти слова, последний кусок земли резко обрушился, унося бога с собой в пропасть.

Сереброволосый юноша медленно закрыл глаза, его лицо оставалось холодным. Он был скован массивом, созданным духом Пэнлая, и не мог сопротивляться. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как из него вырывают душу, как ломают кости, как отнимают силу, и в одиночестве ждать смерти в этом пустом Божественном дворце.

— Нет, подожди—!

В тот момент, когда земля рассыпалась, сознание Ся Цина тоже будто раскололось. Он хотел протянуть руку и схватить его, но меридианы его левой руки были перерезаны, она полностью вышла из строя и не двигалась. Единственное, что ещё могло двигаться — это…

Бум! Свод Божественного дворца обрушился. Кораллы, раковины, светящиеся жемчужины с грохотом посыпались на землю.

Ся Цин застыл на месте. В последний миг, когда юноша уже должен был сорваться вниз, с налитыми кровью его глаза он стиснул зубы и разжал руку, отпуская меч.

В тот момент, когда меч Ананда упал на землю, раздался чистый, ясный звук, словно доносился из-за пределов мира, рассеивая весь земной шум и хаос.

Он подался вперёд, среди руин, и схватил его окровавленную руку. Но в следующее мгновение земля под ним тоже раскололась. Он не спас его, а вместе с ним сорвался в бездну.

Вокруг них парили светлячки и искры пыли, а на дне бездны лежали пустынные могилы из белых костей и бескрайние поля цветов Линвэй.

Последним воспоминанием Ся Цина была холодная рука, крепко сжатая его собственной, и спокойный взгляд, устремлённый на него из темноты.

Вопросительный, растерянный.

Без эмоций, без любви или ненависти, возможно, только любопытство, возможно, просто непонимание.

Цветы Линвэй — мягкие и печальные — распускались в бездне.

Его сознание мутнело, и он лишь видел, как окружающий тёмно-голубой свет становится все ярче. 

Один за другим цветы Линвэй поднимались в воздух, сопровождаемые оглушительным ревом, эхом отдававшимся в его ушах.

Он увидел, как морская вода расступилась, и скопившиеся за тысячи лет кости поднялись, вырываясь из морской впадины и выходя на поверхность.

Они образовали стену.

—— Отрезав клану русалок путь домой на целое столетие.