Хроники выживания во дворце

Ся Цин откинул влажные волосы и поднял голову, глядя на Сун Гуйчэня, стоящего на полуразрушенном каменном мосту.
  
В эту ночь, когда в небо взлетали фейерверки и рушились высокие здания, ситуация казалась захватывающей и опасной для жизни, но, находясь рядом с Лу Гуаньсюэ, он на самом деле не испытывал особой паники. Теперь же, встретившись взглядом с Сун Гуйчэнем на мосту, это сцена показалось ему смутно знакомой. И именно это ощущение надолго повергло его в оцепенение, а затем его охватило необъяснимое раздражение – чувство отвращения, отторжения и избегания.

Короче говоря, он был в полном замешательстве.

Ся Цин нахмурился, когда взглянул на него, опустил голову, настроение его было мрачным; с холодным лицом он решил проигнорировать его.

Однако Лу Гуаньсюэ, стоявший рядом с ним, улыбнулся и сказал:
— О, в прошлый раз я говорил тебе хорошенько присмотреться к мечу Сифань, ты послушал мой совет?

— … – Ся Цин был просто в полном недоумении, — Ты вообще понимаешь сложившуюся ситуацию?!

Сун Гуйчэнь пришёл, чтобы схватить тебя и увести обратно, у тебя ещё есть время поговорить со мной об этом?!

Губы Лу Гуаньсюэ изогнулись в улыбке:
— Конечно понимаю, твой старший брат сейчас решил предаться воспоминаниям с тобой.

Ся Цин: «…………»

Лу Гуаньсюэ тихо хихикнул, затем повернулся к Сун Гуйчэню и лениво произнёс:
— Верховный жрец не остановился в храме Цзинши, а проделал весь этот путь сюда сегодня вечером, чтобы встретиться с Гу?

Дикая трава колыхалась на ветру. Сун Гуйчэнь опустил взгляд и спокойно наблюдал за тем, как эти двое общаются между собой, словно старые друзья. Его костяшки пальцев коснулись рукояти меча Сифань, казалось, он ожидал, что не получит ответа.

После долгого молчания Сун Гуйчэнь закрыл глаза и снова открыл их, едва заметно улыбнувшись. Спокойно посмотрев на Ся Цина глазами, в которых отражался лунный свет, он сказал:
— Ты собираешься уйти вместе с ним?

Ся Цин, пригладив влажные волосы и отступил назад, не в силах смотреть на Сун Гуйчэня так же беззаботно, как раньше, из-за повторяющихся снов. Подавив раздражение, он не ответил на вопрос, что молчаливо подразумевало согласие.

Сун Гуйчэнь помолчал ещё немного, а затем заговорил. Когда он говорил серьёзно, в его голосе всегда звучала мягкость, обращённая к миру. Он тихо произнёс:
— Ся Цин, оставаться рядом с Лу Гуаньсюэ – не очень хорошая идея. Ситуация в Лингуане сейчас сложная, и он вовлечён в интересы разных сторон. Твои воспоминания и самосовершенствование еще не полностью восстановились, что делает тебя уязвимым. Послушай меня, оставь его.

Ся Цин накрутил кончик своих волос, чтобы отжать воду. Он взглянул на него своими светло-карими глазами и, найдя позу Сун Гуйчэня довольно забавной, искренне рассмеялся, а затем сказал:
— Я бы тоже хотел, но я не могу уйти.

— Не можешь уйти? — слегка растерялся Сун Гуйчэнь.

— Да, — Ся Цин знал, что его слова прозвучали двусмысленно, но он действительно не хотел продолжать разговор с Сун Гуйчэнем. — Как бы ты это ни истолковал, я просто не могу уйти.

Стал ли он призраком, связанным напрямую, или человеком, обремененным носить эту ниточку с реликвией на всю жизнь, он не хотел ни того, ни другого.

Сун Гуйчэнь снова надолго замолчал, затем улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли эмоций; его голос прозвучал низко и слегка хрипло:

— Не можешь уйти? Вот уж действительно удивительно. Не думал, что когда-нибудь услышу от тебя эти три слова – «не могу уйти». Первые два приема искусства владения мечом Ананда: «Небо и земля в первозданном хаосе»*, «Печали и радости всех живых существ»*. Ты ведь практикуешь Высший Путь Забвения Эмоций*, разве у того, кто следует этим путём, может быть кто-то, от кого он «не может уйти»?

[*Термин «Небо и земля в первозданном хаосе» (天地鸿蒙) происходит из китайского мифа о сотворении мира, который описывает формирование Вселенной. Миф гласит, что до сотворения Вселенной существовала только огромная пустота, известная как Хунмэн – 鴻蒙 (Изначальный хаос). Эта пустота была лишена какой-либо формы или различия, и в ней ничего нельзя было разглядеть. Согласно мифу, вселенная была создана великаном по имени Паньгу (盘古). Паньгу появился из пустоты и начал размахивать своим топором, раскалывая Хунмэн надвое. Светлая часть Хунмэн поднялась вверх, образовав небеса (天), в то время как темная часть опустилась вниз, образовав землю (地). Термин “Небо и земля в хаосе” часто используется для описания состояния полного беспорядка или неразберихи. Его также можно использовать для описания начала чего-либо, до того, как оно обрело форму.]

[*«Печали и радости всех живых существ» 众生悲喜 (Zhòngshēng Bēixǐ) происходит из буддийского учения о «четырёх безмерных сердцах» (四无量心) которые означают: иметь сердце милосердия и любви (慈), сердце сострадания (悲), сердце радости (喜) и сердце равности/невозмутимости (舍) по отношению ко всем живым существам (众生). В данном контексте слова «悲喜» не означают просто «печаль» и «радость» как отдельные эмоции, а скорее «печаль» как желание устранить страдания всех живых существ, а «радость» как желание радоваться их благополучию. Вместе они составляют недифференцированную, широкую и бесконечную заботу обо всех живых существах.]

[*Высший Путь Забвения Эмоций 太上忘情道 (Тайшань Ваньцинь Дао) – даосский термин, означающий путь (или учение) мудреца, достигшего высочайшего уровня нравственного развития и находящегося в состоянии духовной отрешённости от мирских эмоций. Это не означает прямого забвения эмоций, а подразумевает умение относиться к ним с широким, открытым и рациональным взглядом, тем самым достигая абсолютной духовной свободы и подлинного существования. Этот концепт также широко используется в романах сянься, где его часто изображают как один из способов духовной практики, применяемый для противопоставления «Путём привязанности» (“有情道”) и «Путём безразличия» (“无情道”), чтобы исследовать взаимосвязь между человеком и его эмоциями, разумом и силой, а также достичь духовного возвышения через стремление к «удовлетворенности» и «подлинности».]

Высший путь забвения эмоций…

Бледные пальцы Ся Цина застыли в той же позе, что и раньше, вплетенные в его влажные волосы. Он опустил голову, рассеянно глядя на переплетающуюся черноту между своими пятью пальцами, погруженный в свои мысли.

Взгляд Сун Гуйчэня становился всё печальнее, его голос растворился в легком ветерке:
— Ся Цин, он действительно такой особенный для тебя?

Лу Гуаньсюэ слегка усмехнулся и произнёс:
— Сун Гуйчэнь, почему тебя так волнует то, что происходит между ним и мной?

Только тогда Сун Гуйчэнь перевел взгляд обратно, и его тон стал холодным и вызывающим:
— Ваше Величество, как ты думаешь, если бы не он, ты все еще мог бы стоять здесь сейчас?

Улыбка в уголках губ Лу Гуаньсюэ стала шире, и, казалось, растворилась в ночи.

Сун Гуйчэнь холодно посмотрел на марионеточного императора царства Чу. Сжимая меч Сифань, он плавно спрыгнул с моста вниз и сказал Ся Цину:
— В его теле течёт кровь семьи Лу. Даже если он сбежит на край света, три великие семьи Лингуана всё равно выследят и схватят его. Следуя за ним, ты только обречешь себя на жизнь в постоянном бегстве, скитаниях и лишениях.

Ся Цин сказал: «…»

Хотя это звучало довольно нелепо, но он всё же уловил в тоне Сун Гуйчэня намёк на чувство, словно его родной младший брата был соблазнён и сбежал с незнакомцем.

Ся Цин глубоко вздохнул и, в конце концов, сдержался. Перейдя на спокойный тон, он вежливо сказал:
— Верховный жрец, это мое личное дело. Кроме того, привыкнув к комфорту Лингуана, немного острых ощущений не помешает.

Выражение лица Сун Гуйчэня оставалось бесстрастным, когда он спросил:
— Ты влюбился в него?

Ся Цин взорвался, сдерживаемое раздражение полностью вырвалось наружу. Быстро говоря, он спросил:
— Ты вообще заботишься о логической последовательности своих слов?! В один момент ты говоришь, что я практикую Высший Путь Забвения Эмоций, а в следующий спрашиваешь, влюбился ли я. Ваши техники на Пэнлае настолько несерьёзные.

Сун Гуйчэнь крепче сжал меч, молча наблюдая за ним. Затем он коротко усмехнулся, его голос был легок, как ночной ветер:
— Высший Путь Забвения Эмоций – это ведь не Путь Бесчувственности*, мой сяо-шиди.

[*(无情道) Это относится к достижению состояния трансцендентности эмоций посредством усердных практик совершенствования. В этой области практикующие стремятся устранить и отделить себя от всех эмоций, включая любовь, ненависть, страсть и негодование, культивируя ум, полный несравненного спокойствия. Это не означает полного отсутствия эмоций. Скорее, это означает состояние ума, при котором эмоции больше не диктуют и не влияют на действия человека или его путь совершенствования. Достигая такого уровня отрешенности, практикующие могут лучше сосредоточиться на своих практиках и стремлении к бессмертию.]

— Неважно, — на лице Сун Гуйчэня появилась тень усталости, залегшая между бровями и глазами. — Ты никогда не прислушиваешься ни к чьим советам, если уже принял решение.

Он вынул из рукава засохший листок и развернул его.

— Это цзецзы*, оставленное твоей старшей сестрой много лет назад. Я запечатал в нем Меч Ананда. Когда ты разрешишь свои внутренние конфликты, достань его.

[*芥子 (jiè zǐ) имеет несколько значений.
В основном это семена горчицы, которые используют для приготовления острой приправы. В буддийском контексте 芥子 символизирует нечто крайне маленькое и часто противопоставляется огромной горе Сумеру (須彌山). С этим связано выражение 「納須彌於芥子」, что можно перевести как «поместить гору Сумеру в семечко горчицы» — метафора удивительной и непостижимой силы буддийского учения.]

Едва услышав о мече Ананда, Ся Цин ощутил сильное внутреннее сопротивление, особенно из-за присутствия Сун Гуйчена, которое вызывало у него неприятно чувство. 

Но прежде чем он успел отказаться, Сун Гуйчэнь заговорил первым: 
— Если хочешь, чтобы я отпустил вас сегодня ночью, то прими это.

— ...... — Ся Цин никогда раньше не сталкивался с подобной угрозой, которая казалась абсурдной. Однако, когда его взгляд упал на Лу Гуаньсюэ, слова, которые он хотел сказать, были с усилием проглочены.

Более того, у него в рукаве лежал собственноручно вырезанный деревянный меч – и хотя он всегда старался легко относиться ко всему, что происходило с ним, настолько легко относиться в этот момент он всё же не мог.

Сны, один за другим совпадающие с реальностью, вызывали у него этой ночью ещё более странное, необъяснимое отторжение к Сун Гуйчэню. Туман сильно сгущался, и ему все равно нужно было разобраться с некоторыми зацепками, достаточно было совсем чуть-чуть…

— Надеюсь, ты сдержишь своё слово, — Ся Цин опустил голову и с каменным лицом взял листок из рук Сун Гуйчэня.

Только взяв его в руки, он ясно увидел, что это был тот самый лист, который он видел во сне. Лист был серо-коричневым, с замысловатым переплетением прожилок. Во сне он покачивался в золотистой пыли света, притянутый красной нитью, свисавшей сбоку на поясе молодой девушки.

Этот человек действительно был его шицзе.

Сухой лист снаружи казался таким же тонким, как и любой другой засохший лист, но в его руке он ощущался твёрдым, словно камень. От него исходил стойкий, горьковатый аромат лекарственных трав, с лёгким оттенком роскоши, напоминающей пышные пиршества в императорском дворце.

— Как только покинешь Лингуан, больше не вмешивайся в это дело, понял? — сказал Сун Гуйчэнь.

Ся Цин:
— ...О.

Сун Гуйчэнь снова посмотрел на Лу Гуаньсюэ, его тон был ровным и спокойным:
— Мой сяо-шиди с детства упрям и непокорен, никогда не слушает никого, а теперь, ради тебя, готов зайти так далеко. Вашему Величеству действительно повезло.

— Это Гу не будет этого отрицать, — улыбнулся Лу Гуаньсюэ.

Взгляд Сун Гуйчэня стал совсем пустым, мягкость исчезла, оставив только холодность.

— Меня не интересует борьба за власть в Чу, и я не собираюсь вмешиваться в твои с Янь Ланьюй дела. Но если с Ся Цином что-то случится рядом с тобой, Лу Гуаньсюэ, я сто лет не обнажал свой меч.

Ся Цин: «……» Почему он снова говорит таким тоном, словно его младший брат с кем-то сбежал!!!

— Это ваши разборки, если угрожаешь ему, угрожай, но не втягивай меня во все это, хорошо?!

— Если бы не ты, мне даже не пришлось бы ему угрожать, — сказал Сун Гуйчэнь.

Чёрт-чёрт-чёрт.

У Ся Цина онмела кожа на голове, и он схватил Лу Гуаньсюэ за руку.

— Пойдем, пойдем скорее.

Лу Гуаньсюэ посмотрел вниз на руку Ся Цина, держащую его, затем слегка повернул голову и, с заметным интересом, обратился к Сун Гуйчэню:
— Что ж, Верховный жрец, до скорой встречи.

Впервые за столько лет Сун Гуйчэнь, казалось, впервые по-настоящему взглянул на марионеточного императора Чу. Его глаза потемнели, когда он произнёс:
— Не спешите. Есть ещё кое-что. Я пообещал отпустить вас, но, Ваше Величество, костяная флейта должна остаться. Если ты собираешься покинуть Лингуан, она больше не может находиться при тебе.

— Тогда где же ей быть? — с улыбкой спросил Лу Гуаньсюэ.

— У неё есть своё предназначенное место, — невозмутимо ответил Сун Гуйчэнь.

Лу Гуаньсюэ достал из рукава костяную флейту. В её серебристом свете отражались яркая луна и лёгкий ветерок.

— Верховный жрец, — спокойно окликнул его Лу Гуаньсюэ, его чёрные глаза наполнились откровенной насмешкой. — Это реликвия моей матери. Если её место не при мне, то где же ещё?

— Это больше, чем просто реликвия твоей матери, но тебе не обязательно знать подробности. Отдай ее, — не задумываясь, ответил Сун Гуйчэнь.

Лу Гуаньсюэ, впрочем, послушно подчинился и просто бросил костяную флейту Сун Гуйчэню.

Ся Цин: «???» Он что, вот так просто её отдал?! 

Ся Цин резко поднял голову и посмотрел на Лу Гуаньсюэ, но, открыв рот, так и не смог ничего сказать. В ответ Лу Гуаньсюэ перехватил его руку и и, с полуулыбкой, полуусмешкой, произнёс:
— Все в порядке. Ты получил меч Ананда, а я потерял костяную флейту. Взамен твой старший брат позволил нам побыть парой объявленных вне закона уток-мандаринок. Разве это выгодная сделка?

Ся Цин:
— …Звучит это как-то очень странно.

Лу Гуаньсюэ протянул пальцы и нежно убрал прядь его волос за ухо, склонился ближе и, с тихим смехом, сказал:
— Что здесь странного? Если взять людские книжные истории, то мы с тобой уже, можно сказать, поклялись друг другу в жизни и смерти.

У Ся Цина волосы на затылке встали дыбом, он отпрянул на несколько шагов:
— Нет! Держись от меня подальше.

Сун Гуйчэнь наблюдал за их общением, держа в руках флейту, но больше ничего не сказал. Его пурпурная мантия развевалась на ветру, словно унося с собой сотню лет одиночества. Он направился в сторону города Лингуан. 

После того, как Ся Цин проводил его взглядом, странное и неприятное чувство, наконец, исчезло, и только тогда у него появилось желание достать тот листок. С сомнением он сказал:
— Даже если Сун Гуйчэнь тебя отпустил, Янь Ланьюй всё равно не оставит тебя в покое.

— Вот почему это называется быть в бегах, — ответил Лу Гуаньсюэ.

Ся Цин: «……»

Он правда совсем не видел в Лу Гуаньсюэ хоть какого-то осознания того, что их ждёт жизнь беглецов.

— Ты действительно просто так отдал ему флейту? — снова спросил Ся Цин.

— Если Сун Гуйчэнь хочет её, пусть забирает. Не волнуйся, как только Сун Гуйчэнь будет слишком занят, чтобы следить за ней, флейта сама вернётся. На самом деле, по моему изначальному плану, вырваться из его рук должно было быть не так просто, — лениво ответил Лу Гуаньсюэ.

Ся Цин:
— А?

Лу Гуаньсюэ внезапно поднялся на каменный мост и встал на то самое место, где только что стоял Сун Гуйчэнь.

Луна была тусклой, редкие звёзды мерцали на небе, вокруг буйно росли дикие травы. Под мостом, после обрушения стены, прямо из города выплывали ряды лотосовых фонарей. Казалось, это место и вправду заброшено уже очень давно: каменные стены были испещрены пятнами времени, а каждая трещина поросла мхом.

Пальцы Лу Гуаньсюэ небрежно лежали на перилах, его черные, длиной до талии, волосы развевались на ветру, а на белом одеянии не было ни пылинки. Он посмотрел в сторону города Лингуан и вдруг спросил:
— Знаешь ли ты, когда была построена ритуальная глазурованная башня?

Ся Цин:
— Что?

— Обычай подниматься на башню и возносить молитвы богам во время Фестиваля фонарей зародился в царстве Чу всего сто лет назад. До этого в царстве Чу не было богов, и в них не верили.

Ся Цин опешил.

На запястье Лу Гуаньсюэ всё это время была повязана та самая бледно-голубая лента для волос. Он смотрел на залитый огнями город Лингуан вдалеке, и выражение лица его в переменчивом свете плывущих по реке лотосовых фонарей было безразличным, отстранённым. Его голос, с лёгкой насмешкой, разносился по ветру:

— Когда же они поймут? За стремление к недостижимому всегда приходится платить.

Ся Цин непонимающе посмотрел на него.

— Фестиваль фонарей такой же, как ты видел сегодня вечером, действительно оживленный. Улицы повсюду украшены фонарями. Позже состоится заключительный фейерверк. Возможно, всё действительно будет так, как ты говорил: огни на Цветочном рынке будут светить ярко, как днём, — продолжил Лу Гуаньсюэ.

Ся Цин почувствовал, как край листа царапает его кожу. 

Они стояли на разрушенном мосту, глядя друг другу в глаза. Голубые камни были обветшалыми, окруженными руинами. Под мостом журчала вода, а вдалеке тихо каркали вороны.

После долгой паузы Лу Гуаньсюэ улыбнулся ему.

Внезапно—

Последний залп фейерверков в городе Лингуан сегодня вечером взмыл ввысь, еще более грандиозный и мощный, чем два предыдущих. Взрываясь в разных частях города, фейерверки оставляли за собой длинные шлейфы, и звёздные искры рассыпались во все стороны.

Даже с такого расстояния были слышны шумные возгласы и возбуждение толпы.  Но вскоре эта оживленная атмосфера была омрачена криками. Казалось, сама земля задрожала.

Ся Цин резко обернулся.

Глазурованная башня, построенная столетие назад, была достопримечательностью города Лингуан, возвышающаяся в самом центре, узнаваемая с первого взгляда. Но сейчас с вершины башни сорвался ослепительный фейерверк, который с грохотом зажег бушующий огонь на ее вершине. Жар усилился, пронзая гнетущую ночь, словно клинок.

Лицо Ся Цина побелело в свете фейерверков.

Со всех сторон раздались крики.

— Что это??

— А-а-а-а-а, что это такое!

— Глазурованная башня, глазурованная башня —— глазурованная башня рушится!

— А-а-а-а-а —— бегите!

— Бегите! Глазурованная башня рушится!

Звуки фейерверков были оглушительными, они взрывались один за другим, заглушая все звуки: дым обрушения, бегство, плач и крики.

— Как думаешь, что сделает Верховный жрец? — спросил Лу Гуаньсюэ.

Ся Цин долго смотрел на него, не произнося ни слова.

— Не волнуйся, в присутствии мастера меча Сифань никто не пострадает, да и в башне все равно никого не осталось. 

Закончив говорить, Лу Гуаньсюэ тихо рассмеялся и посмотрел на него, в его глазах отражался великолепный фейерверк, ослепительное сияние переливалось в них, захватывая дух. Он прошептал:
— Итак, этот грандиозный Фестиваль Фонарей оправдал твои ожидания?

Ся Цину потребовалось много времени, чтобы снова обрести дар речи, и хрипло произнес:
— Ты действительно...

А дальше он уже не знал, что сказать.

Возможно, он все спланировал в тот момент, когда пустит стрелу в Янь Му в башне Фэн Юэ, или даже раньше. 

Лу Гуаньсюэ улыбнулся, но больше ничего не сказал. Позади них был хаос и бушующий пожар города Лингуан. Он завязал волосы, повернулся и спокойно произнес:

— Пойдём, — и потом добавил, — Мы скоро вернемся.