Хроники выживания во дворце

Услышав о фестивале фонарей, Ся Цин как раз что‑то искал, держа во рту наполовину съеденную палочку засахаренного боярышника. Левой рукой переворачивая вещи, он сказал:

— Итак, в городе Лингуан будет довольно оживленно, не так ли? Вы будете запускать фейерверки? Раз уж это называется Фестиваль фонарей, значит вся улица ночью, должна быть, увешана фонарями, которые будут светить ярко, как днём. Просто думая об этом, кажется, что это довольно красиво.

Лу Гуаньсюэ не ответил ему, только спросил:

— Что ты ищешь?

Ся Цин левой рукой вынул изо рта палочку танхулу и с досадой произнес:

— Я ищу свой фонарь. Услышав, как ты упомянул Фестиваль фонарей, я вспомнил о нём. Я помню, что засунул его сюда в прошлый раз, но теперь не могу найти, — он засунул танхулу обратно в рот, наклонился, приняв особенно неудобную и неуклюжую позу, и левой рукой залез внутрь, — Поищу еще раз.

Понаблюдав некоторое время, Лу Гуаньсюэ спокойно заметил:

— У тебя сломана правая рука?

«……» Чёрт.

Только тогда Ся Цин понял, почему ему сейчас так трудно. Всё потому что в данный момент его правая рука сжимала костяную флейту — он снова забыл ее отпустить! 

Он молча бросил флейту на стол, потом наклонился и начал рыться обеими руками в шкафу. Вскоре он вытащил из угла потайного шкафа тот самый цветочный фонарь Линвэй.

— Так вот где он был, — вздохнул с облегчением Ся Цин.

Лу Гуаньсюэ опустил взгляд:

— Тебе очень нравится эта флейта?

Ся Цин, перебирая пальцами сердцевину цветка, усмехнулся, услышав его слова, и закатил глаза:

— Нравится? Что за чушь. Она только и умеет, что подстраиваться под обстоятельства, заискивать перед сильными и задирать кого послабее. Почему она должна мне нравиться?

«!!»

Костяная флейта, разозлившись, покатилась прямо к Лу Гуаньсюэ.

— Тогда почему, стоит тебе взять её в руки, ты не можешь расстаться с ней? — усмехнулся Лу Гуаньсюэ.

— Это просто моя личная привычка, она не имеет никакого отношения к тому, нравится мне что-то или нет, — даже не поднимая глаз, ответил Ся Цин.

Лу Гуаньсюэ помолчал немного, а затем лениво заметил дразнящим тоном:

— Похоже, у тебя есть много личных привычек, например, разглядывать людей и не отпускать вещи, которые уже взял.

Ся Цин: «…»

Лу Гуаньсюэ, подперев подбородок, вдруг о чём‑то подумал и улыбнулся:

— Ся Цин, ты ведь раньше не был вором, правда?

Ся Цин: «…………»

Черт возьми…

Он так разозлился, что, казалось, у него из головы повалил дым.

— Наблюдение за людьми – это ведь, по сути, выслеживание добычи, а как только украдёшь вещь, так сразу ни за что не отпустишь, — проанализировал Лу Гуаньсюэ и подмигнул Ся Цину, — В этом есть смысл, правда?

— Нет! Исчезни!

Ся Цин с хрустом откусил кусочек засахаренного боярышника, вытащил палочку и после некоторого раздумья, все еще чувствуя неудовлетворенность, холодно сказал:

— О, согласно этой логике, я думаю, что в прошлой жизни ты был феей. Ты не интересуешься мирской суетой, совсем не проявляешь любопытства к другим, золотая ветвь с нефритовыми листьями с множеством причуд и очень чистоплотный. Даже твои эмоции нельзя угадать, если мыслить, как обычный человек. Правда ведь, фея?

Фея не сказала, так это или нет, лишь отвернулась и тихо засмеялась.

Сделав глубокий вдох, Ся Цин сказал себе, что не стоит спорить с сумасшедшими, и снова уткнулся в свой фонарь.

Позже тем же вечером Ся Цину стало по-настоящему скучно, и он решил подышать свежим воздухом, прихватив с собой флейту. Он потащил за собой сопротивляющуюся костяную флейту, подвесил ее к кончику зажженного цветочного фонаря Линвэй и еще несколько раз обмотал его красной веревкой, готовый выйти и притвориться привидением, чтобы пугать людей.

Однако напугать других, изображая привидение, у него не вышло; вместо этого ему самому показалось, что он встретил привидение.

Ся Цин снова встретил Вэнь Цзяо! Что это за странная неразрывная связь??

В укромном уголке императорского дворца Вэнь Цзяо стоял в стороне с бледным лицом, вцепившись тонкими пальцами в свой рукав, и запинаясь отвечал какому‑то управляющему старшему дворцовому евнуху.

Управляющий евнух приподнял бровь и спросил:

— Этот охранник действительно тайком передал тебе лекарство?

Вэнь Цзяо выглядел испуганным, его губы дрожали.

— Да, он дал мне его тайком, я и сам не знаю, откуда оно у него.

Управляющий евнух был уже немолод, прищурившись, он некоторое время внимательно изучал его, а затем насмешливо сказал:

— А я и не догадывался, что этот стражник, оказывается, любит заходить через заднюю дверь*.

[*Фраза 走后门 (zǒu hòu mén) в китайском языке означает «идти через чёрный ход».
Может означать: использовать связи, дёргать за ниточки; покупать дефицитные вещи через ненадлежащие каналы; (сленг) заниматься анальным сексом. В данном случае 3 значение.]

Глаза Вэнь Цзяо снова покраснели от этого оскорбительного замечания. Но он был очень напуган и не осмелился возразить, опустив голову.

В последний раз, когда он приходил к Фу Чаншэну за травяным кузнечиком, у него как раз закончились золотые листья. Поэтому он решил взять с собой несколько ценных вещей, чтобы засвидетельствовать свое почтение Бай Хэ-гугу. В результате он случайно наткнулся на высококачественную мазь из зелёного нефрита* из Императорской аптеки, спрятанную под соломенной циновкой.

[*玉膏 (yù gāo) – это своего рода эликсир, созданный из жировой эссенции нефрита в древнекитайской мифологии. Впервые упоминается в древнем тексте «Шань хай цзин» («Книга гор и морей»). По легенде, его принимал сам Хуанди (Жёлтый император).]

Он был вне себя от радости, думая, что Фу Чаншэн специально приготовил это для него, поэтому совершенно естественно забрал её. В конце концов, все, что делал брат Чаншэн, когда вошел во дворец, было ради него. Тот мог бы даже пожертвовать своей жизнью ради него, так что это вовсе не считалось чем‑то особенным.

Неожиданно, как только он передал кузнечика Бай Хэ-гугу, ему сообщили, что это вовсе не любимая вещь императора, а просто то, что случайно обронил молодой человек из окружения императора.

Узнав правду, Бай Хэ-гугу так разозлилась, что сжала травяного кузнечика в комочек, выпила несколько чашек чая и сидела, кипя от злости:

— Вдовствующая императрица всё время велела мне присматривать за этим молодым человеком. Но если бы я могла приблизиться к тому, кому благоволит император, зачем бы мне приходилось таскать с собой весь этот сброд, чтобы карабкаться наверх?!

Вэнь Цзяо в комнате весь покраснел, жалея, что у него нет возможности спрятаться в какой-нибудь норе. 

Вернувшись, он ещё очень долго плакал.

Как будто этого было недостаточно, молодой евнух, который жил с ним, увидев, как быстро заживает его рана, воспользовался его отсутствием, чтобы порыться в шкафу, и нашёл мазь из зелёного нефрита. Молодой евнух, почувствовав себя облеченным властью, побежал жаловаться главному евнуху, обвинив его в воровстве.

В конце концов, эта нефритовая мазь была бесценна и предназначалась исключительно для императорской семьи. Даже обычные знатные семьи в Лингуане не имели права использовать ее, так откуда бы она взялась у какого‑то мелкого евнуха?

Чувствуя одновременно и отчаяние, и обиду, Вэнь Цзяо не мог оправдаться. Когда управляющий евнух суровым лицом уже собирался приказать увести его, чтобы высечь, он, перепуганный до смерти, выдал Фу Чаншэна. И даже привёл его с собой.

— Он, он там внутри, вы можете спросить его, я действительно ничего не знаю, — Вэнь Цзяо всхлипнул, безудержно плача.

Управляющий евнух бросил на него мимолетный взгляд, легко взмахнул метелкой из конского волоса и повёл людей внутрь.

Ся Цин, наблюдавший за происходящим неподалеку, на мгновение задумался о том, что Вэнь Цзяо действительно очень часто плачет. Он видел его уже четыре раза, и каждый раз у того были покрасневшие глаза полные слёз.

Юноша еще не полностью превратился в чистокровного русала, иначе, учитывая его манеру плакать, он мог бы и вправду ослепнуть от слез… 

Странное чувство, которое Ся Цин испытал к Фу Чаншэну, было совершенно слабым, не говоря уже о какой-либо симпатии или антипатии по отношению к Вэнь Цзяо. Держа костяную флейту и фонарь, он какое‑то время просто стоял в конце дороги и наблюдал, потом чуть приподняв фонарь, его взгляд вновь упал на красную родинку между бровей Вэнь Цзяо. Кроваво‑красная, зловещая и чарующая, словно маленькая открытая рана.

Ся Цин едва заметно нахмурился. Его свободная серая мантия развевалась на ветру, делая его похожим на призрака, блуждающего в глубине дворца. 

— Выведите его! — раздался пронзительный голос евнуха.

В мгновение ока несколько молодых евнухов вывели Фу Чаншэна из ветхого дома.

Фу Чаншэн не мог выдать свои боевые навыки, поэтому не сопротивлялся и последовал за ними. Увидев, как в комнату врывается толпа евнухов, чтобы схватить его, в его голове пронеслись тысячи мыслей, он предположил все возможные варианты развития событий, анализируя всё, что делал в последние дни.

Какие слова, какие действия могли быть неверными, или, возможно, он с кем‑то встретился и этим выдал себя.

Но он не мог найти ответа. Он был внимателен до мелочей, и во дворце царства Чу всегда действовал так, словно ступал по тонкому льду, всё делал предельно осторожно. Он не мог быть настолько глуп, чтобы позволить кому-либо обнаружить его слабости. Даже в этой комнате он тайно расставил ловушки, так что только Вэнь Цзяо мог войти, когда его не было рядом.

Кто же это мог быть?

— Господин евнух, могу я узнать причину моего ареста? — спокойно спросил он.

Евнухи всегда испытывали извращенную злобу к обычным мужчинам, и, услышав его слова, тот сразу же ядовито усмехнулся:

— Ты ещё смеешь спрашивать меня о причине? Разве ты не знаешь, что воровство – тяжкое преступление во дворце? А ты, не ведающий страха, украл нефритовую мазь, и тебе не избежать смертной казни!

— Нефритовая мазь? — Фу Чаншэн слегка опешил, и пальцы его невольно сжались.

Когда он вышел и увидел Вэнь Цзяо, плачущего под лунным светом с покрасневшими глазами, Фу Чаншэн застыл, чувствуя себя так, словно на него вылили ведро холодной воды, его лицо побледнело. Он медленно опустил голову, мысленно насмехаясь над собой: зачем он все так усложнял…

— Вэнь Цзяо, это он?

Управляющий евнух велел прижать Фу Чаншэна к земле и поставить на колени.

Вэнь Цзяо в страхе отступил на шаг, дрожа всем телом, словно опавший лист, и робким голосом сказал:

— Д‑да, это он, гунгун. Он дал мне нефритовую мазь. Я тут ни при чем.

— Фу Чаншэн, признаешь ли ты то, что сказал Вэнь Цзяо? — строго произнёс Управляющий евнух.

Ночной ветер гнал по земле опавшие листья, а редкий свет звёзд вытягивал тени каждого человека. Фу Чаншэн откинул волосы, падавшие ему на лицо и, стоя на коленях, поднял голову, чтобы посмотреть на своего принца. Вэнь Цзяо, с покрасневшими глазами, выглядел немного встревоженным, словно призывая его поскорее признаться.

Фу Чаншэн почувствовал привкус крови во рту. Его душа все глубже и глубже погружалась в морские глубины, в вечные оковы, из которых не вырваться, где не было дневного света, и во всём этом виноват только он сам.

Его пальцы побелели от напряжения, он коротко усмехнулся и наконец хриплым голосом сказал:

— Да, я признаю.

Вэнь Цзяо вздохнул с облегчением, шмыгнув своим покрасневшим маленьким носом. Только что он так сильно плакал, но теперь пришел в себя настолько, что начал икать.

Услышав его признание, управляющий евнух холодно произнёс:

— Уведите его! Передайте в Департамент императорского двора для наказания!

Двое других евнухов, державших его, были ещё молоды, и только недавно перенесли кастрацию, а потому питали к таким мужчинам, как Фу Чаншэн, ещё большую ненависть. Один из них как раз был тем, кто донёс на Вэнь Цзяо; его лицо исказила злоба.

Его заостренный подбородок, казалось, был способен пронзать людей насквозь, и, идя по дворцовой дороге, он злобно насмехался:

— Украв такую дорогую вещь и отдав все это Вэнь Цзяо, стражник Фу действительно испытывает глубокие чувства к Вэнь Цзяо.

Фу Чаншэн оставался невозмутимым. Когда он молчал, та убийственная холодность, что он выработал за годы на поле боя, всегда внушала людям страх.

Лицо молодого евнуха исказилось еще больше — всего лишь заключенный в цепях, с чего бы Фу Чаншэну так держаться!

Он давно был недоволен Вэнь Цзяо и думал, что на этот раз сможет, наконец, избавиться от него. Кто бы мог подумать, что кто-то вылезет и возьмёт на себя его вину?! Черт возьми, как не повезло!

Злоба в душе молодого евнуха вилась, словно ядовитая змея. Спустя какое‑то время он усмехнулся и прошептал:

— Мне всегда была любопытна одна вещь. Стражник Фу, действительно ли тело Вэнь Цзяо может удовлетворить тебя в постели? Ведь стоит ему хоть что‑то сделать, он сразу начинает реветь. Бьюсь об заклад, он чувствует себя таким обиженным, стоит тебе пару раз пошевелиться.

Человек, стоявший рядом с ним, тоже расхохотался. Их глаза, полные издёвки и двусмысленного намёка, оглядели его с ног до головы, словно змеиные языки.

Фу Чаншэн полностью проигнорировал их.

Молодой евнух разозлился еще больше. Ему хотелось растоптать достоинство Фу Чаншэна как мужчины, чтобы хоть как‑то заглушить собственные изломанные чувства, вызванные его физическим увечьем.

— О, это неправильно. Стражник Фу так сильно обожает его, что, должно быть, не хочет видеть, как Вэнь Цзяо чувствует себя обиженным, — он сменил тон, его голос стал более тихим и злобным, — Может быть, это стражник Фу снизу. Вэнь Цзяо говорил мне, что ты готов умереть за него. Такой хороший пёс, подставляет задницу своему хозяину — ай!

Издалека прилетел камешек, ударив его с такой силой, что чуть не выбил ему один из зубов.

— А-а-а-а! — молодой евнух, зажав рот руками, от боли присел на корточки.

Управляющий евнух, стоявший впереди, немедленно отреагировал и зловеще спросил:

— Кто?!

Юноша в сером одеянии, держа в руке костяную флейту, появился в конце тропы. Льдисто-голубой цветочный фонарь осветил его лицо, делая его таким же холодным, как иней на лезвии меча. 

Ся Цин уже собирался развернуться и уйти, но какой же он замечательный парень!

Главный герой Шу и его преданный и верный пёс действительно не разочаровывают его!!!

Что это за безумная, не знающая раскаяния драма, где один из-за великой любви жертвует своим достоинством, чтобы взять на себя вину ради другого?

Этого было достаточно, чтобы ошеломить любого. 

Абсолютно.

И нелепо, и слов нет.

Ся Цин был крайне раздражен, ерошил свои волосы, желая уйти, но не в силах был этого сделать.

Он тихо выдохнул, и лишь когда внутреннее раздражение рассеялось, снова посмотрел на того старого евнуха и спросил:

— Что вы тут делаете?

Когда Ся Цин, как сторонний наблюдатель, смотрел за делами других, он редко вмешивается, особенно если это касалось любовных отношений.

Как говорил старик из сна: В бушующем море сансары человек сам навлекает на себя кармическое наказание.

В мире людей жадность, гнев, невежество и обида всегда одни и те же. Цепи желаний – это коконы, сплетённые из наших собственных нитей.

Например, все эти переплетения с Вэнь Цзяо – это результат кармы, которую навлёк на себя Фу Чаншэн, добровольно проглотив горький плод. 

—— Но почему он должен был столкнуться с ними!!

Ся Цин снова стал раздражительным, дёргая красную веревку на костяной флейте.

Он не мог смотреть на это униженное поведение Фу Чаншэна. Это было не то чтобы из жалости, скорее его охватывало чувство сильного несоответствия. Он сам не понимал, в чём именно заключалось это несоответствие!

Не найдя для себя ответа, Ся Цин, как обычно, предпочел просто проигнорировать всё это.

— Что за нефритовая мазь? — спокойно спросил Ся Цин.

Управляющий евнух никогда раньше его не видел, но все равно смог догадаться, кто это такой. Вероятно, это был тот самый молодой человек, которого император держит у себя в покоях.

Евнух на мгновение опешил, а затем его глаза загорелись радостью. Он тут же изменил выражение лица, изобразив заискивающую улыбку, и подобострастно сказал:

— Отвечаю господину: этот вор украл в императорской аптеке нефритовую мазь, предназначенную только для императорской семьи. Этот слуга как раз ведёт его в Департамент императорского двора, чтобы он понес наказание.

Ся Цин продолжал оставаться спокойным и добродушным:

— Фу Чаншэн, ты потерял жетон, который я тебе дал? Ты просто позволишь кому-то оклеветать тебя?

Вэнь Цзяо, который до этого притворялся мертвым и молчал, опустив голову, сразу же напрягся, как только Ся Цин произнес эти слова. Он резко поднял голову и посмотрел на Фу Чаншэна, в его сердце внезапно поднялась волна тревоги, и он ошеломлённо позвал:

— Брат Чаншэн…

Ся Цин скривил губы, говоря себе: Забудь об этом, оставь все как есть, это будет в последний раз. В следующий раз не стоит просто так бродить по дворцу, лучше обходить Вэнь Цзяо и Фу Чаншэна стороной.

Правда, пожалуйста. 

Помимо Чжан Шаня, он впервые так сильно боялся еще двух человек.

Чжан Шань был полон грязных мыслей, стоило ему улыбнуться кому-нибудь, как тот сразу же отправлял этого человека к нему в постель. Это нанесло Ся Цину психологическую травму.

Что касается этих двоих… Фу Чаншэн был словно ядовитым*, с ним шутки плохи.

[*有毒 (yǒudú) — буквально означает «ядовитый», но когда его используют в отношении определенных вещей, то оно означает что-то очень отвлекающее и способное вызвать проблемы в вашей жизни, если сосредоточиться на этом вместо того, чтобы сосредоточиться на чем-то другом. Этим же словом Ся Цин описал Сун Гуйчэна.]

Фу Чаншэн горько усмехнулся про себя. Насмешки и унижения других его совершенно не трогали, но из-за того то, что этот юноша застал его в таком жалком положении, он почему‑то ощутил странное чувство стыда.

Он сжал кулак, не смея даже взглянуть в спокойные светло‑карие глаза молодого человека… чувствуя, что не должен вести себя так в его присутствии. Он сжал губы и хрипло сказал:

— Я не терял его, — он достал из рукава жетон и показал его в своей покрытой шрамами ладони, пояснив,— Даже если я скажу, что это принадлежит Его Величеству, мне не поверят.

Ся Цин: «О».

— На самом деле, я дал ему этот жетон, а нефритовую мазь ему выдал лекарь из императорской аптеки. Он не воровал. Можно его отпустить? — серьёзно обратился к управляющему евнуху Ся Цин.

Управляющий евнух, стремясь угодить и выслужиться перед ним, расплылся в улыбке, все его морщины на лице словно расцвели:

— Конечно, конечно! Раз уж вы, господин, поручаетесь за него, мы бы не посмели кого-либо несправедливо обвинять.

— Спасибо, — тихо сказал Ся Цин.

— Ай‑ай, господин, вы смущаете этого старого раба.

Управляющий евнух, показав себя с лучшей стороны перед Ся Цином и польстив ему, взмахнул метелкой и крикнул:

— Поторопитесь и отпустите стражника Фу!

— Да‑да.

Несколько человек поспешно начали развязывать Фу Чаншэна.

Маленький евнух, в которого попал камешек, прикрывал рот рукой, дрожа от страха, и забыв даже про слезы — кто бы мог подумать, что такой низкоранговый стражник, как Фу Чаншэн, может быть связан с кем-то из приближенных Его Величества!

Он трясся, боясь, что Ся Цин распорядится наказать его. Но, к счастью, этот молодой господин из окружения императора ни секунды не хотел здесь задерживаться — с таким видом, будто увидел привидение, он, оправдав Фу Чаншэна, тут же развернулся, чтобы уйти.

Но, сделав несколько шагов, Ся Цин кое-что вспомнил и повернулся обратно к Фу Чаншэну. Немного подумав, он прямо сказал:

— В прошлый раз я хотел кое-что сказать. Тогда я не считал это необходимым, но теперь понимаю сказать нужно. Фу Чаншэн, если хочешь выжить, оставь Вэнь Цзяо.

Произнося это, он даже не взглянул на стоящего рядом, дрожащего Вэнь Цзяо, и его тон был совершенно спокойным.

Рано или поздно Вэнь Цзяо погубит Фу Чаншэна, в этом Ся Цин был абсолютно уверен. Фу Чаншэн вполне способен уйти сам, ему не нужна ничья помощь. Вопрос был лишь в том, сможет ли он сам это понять.

Фу Чаншэн пристально посмотрел в глаза молодому человеку, и его слова тихо звучали в его ушах. По какой-то причине, первое чувство, которое он испытал, было веселье. Было такое ощущение, словно его ещё не повзрослевший младший брат вдруг однажды начал всерьёз беспокоиться о его делах.

Но это чувство быстро развеял холодный ветер.

Из-за сильной боли, пронизывающей все его тело, в глазах Фу Чаншэна мелькнула тень растерянности. Вспоминая всё, что он сделал, он подумал… кто же всё-таки сохранил ясность ума, он или Ся Цин?

После падения страны защита Вэнь Цзяо стала чем-то, что запечатлелось в его душе.

Из благодарности.

Из преданности.

Возможно, также из-за множества неописуемых и необъяснимых эмоций.

Он знал, что Вэнь Цзяо смотрит на него потрясенным, испуганным взглядом. Возможно, даже тихо зовёт его «брат Чаншэн» с небывалой долей страха в голосе. Но когда он встретился с ясным взглядом Ся Цина, скованность в его сердце начала понемногу рассеиваться, и Фу Чаншэн постепенно улыбнулся.

— Хорошо.

Ся Цин посмотрел на него, ничего не сказал и развернулся, чтобы уйти.

Управляющий евнух увёл людей прочь. Вскоре в этом уединенном месте остались только Вэнь Цзяо и Фу Чаншэн. 

Не в силах больше сдерживаться, Вэнь Цзяо бросился к нему, его нежное лицо вспыхнуло, глаза и нос покраснели. Не веря тому, что увидел, он воскликнул.

— Нет, брат Чаншэн, что ты только что сказал? Брат Чаншэн, что ты только что сказал?

Фу Чаншэн всё ещё не мог смотреть на его слёзы, но той разрывающей сердце боли уже не было. Опустив взгляд, он тихо спросил:

— Ваше Высочество, вы взяли мою вещь, почему вы не сказали мне?

В голове Вэнь Цзяо крутилось одно-единственное слово: «хорошо», и слезы, словно оборвавшаяся нить с жемчугом, текли по его щекам. Забыв о приличиях, он бросился вперед и обнял его, почти захлёбываясь от рыданий:

— Прости меня, брат Чаншэн, Цзяо Цзяо знает, что он неправ. Брат Чаншэн, прости меня. Пожалуйста, не оставляй меня. Мне правда очень страшно. Во дворце царства Чу у меня есть только ты. Если тебя не будет, я просто не смогу жить.

Фу Чаншэн спокойно подумал про себя: Мой принц, как ты можешь не жить? Ты ведь так боишься боли и страданий.

Но вслух он этого не сказал. Почти на уровне инстинкта он начал утешать его, тихо говоря мягким голосом:

— Ваше Высочество, так не бывает. Никто не умирает только потому, что кто‑то ушёл.

— Это из‑за того юноши?! Ты не хочешь быть со мной из‑за него? Ты влюбился в него?! — окончательно сорвался Вэнь Цзяо.

Фу Чаншэн закрыл глаза. Эти слова были чрезвычайно резкими, вызвав в нем внезапную вспышку гнева. Он оттолкнул Вэнь Цзяо и встал, серьезно и холодно сказав:

— Ваше Высочество, я не люблю мужчин.

Но Вэнь Цзяо даже не слышал его слов. Упав на землю, он закрыл лицо руками и зарыдал в голос:

— Почему? Почему он?!

Как только он услышал, что император привёл юношу из башни Фэн Юэ и стал безмерно баловать его, в его сердце уже начала яростно полыхать ревность, даже затаилась обида, будто у него отняли что‑то, что принадлежало только ему. А после слов Бай Хэ ревность полностью поглотила его разум.

— Почему? Почему именно он? Почему, получив милость Его Величества, он все равно забирает тебя у меня? — хриплым голосом воскликнул Вэнь Цзяо.

Фу Чаншэн холодно наблюдал за его безумием, но тихо ответил:

— Потому что он хороший человек, немного лучше, чем Ваше Высочество.

— Хороший человек? — тихо повторил Вэнь Цзяо, поднимая голову, глаза у него были красные, как у кролика, — Только потому, что он дал тебе жетон, чтобы получить лекарство, только потому, что он за тебя заступился сегодня?

— Но, брат Чаншэн, все эти привилегии дарованы Его Величеством. Без Его Величества он ничто. Он просто пользуется благосклонностью Его величества, чтобы оказать тебе несколько небольших услуг. Брат Чаншэн … ты готов вот так бросить меня ради него? — прошептал Вэнь Цзяо.

Чувствуя, будто захлёбывается в волне обиды, Вэнь Цзяо разрыдался:

— Ты ведь тоже думаешь, что я плохой, правда? Что всегда плачу по любому поводу, не в состоянии вынести боль и обиды? Но, брат Чаншэн, это не моя вина... — он стоял на коленях, его губы дрожали, — Мои отец и мать никогда не учили меня, как угождать другим, как переносить трудности. Они баловали меня, окружили меня заботой и воспитали вот таким. Что я могу сделать? Я не могу измениться. Вы не можете требовать, чтобы я это делал, не научив меня ничему. И ты тоже не можешь сначала баловать меня, а потом бросить.

— А теперь ты сравниваешь меня с ним... — слезы Вэнь Цзяо полились ещё сильнее, и он издал душераздирающий крик, — ... Он не испытал ничего из того, что испытал я! Зачем вообще сравнивать его со мной!

— Раньше я таким не был… раньше я тоже помогал многим людям. Когда я был еще девятым принцем королевства Лян, многие люди хвалили мою доброту и терпимость, — он снова и снова вытирал слёзы рукавом, всхлипывая, — Если бы я был на его месте сейчас, наслаждаясь благосклонностью Его Величества, мне больше не пришлось бы терпеть насмешки этих евнухов. Я бы тоже спас тебя, я бы даже нанял лучшего имперского лекаря, чтобы он вылечил твои раны.

— Почему он так смотрит на меня? Он не испытал всего, через что прошел я! Какое право он имеет!

Чем больше он говорил, тем более обиженным и злым чувствовал себя. Вэнь Цзяо плакал кровавыми слезами*.

[*泣血 (qìxuè) плакать кровавыми слезами; скорбеть, убиваться; быть убитым горем.]

На самом деле взгляд Ся Цина почти не задерживался на нём, лишь на мгновение скользнул по нему, когда он осматривал толпу. Но даже этого мгновения было достаточно, чтобы свести Вэнь Цзяо с ума.

Чистый, нетронутый.

Без презрения, без отвращения.

Тот юноша смотрел на них с таким выражением, будто увидел привидение, и спешил уйти как можно скорее. Но чем больше он так себя вел, тем сильнее горело сердце Вэнь Цзяо.

Дыхание Вэнь Цзяо стало прерывистым:

— Почему он так на меня смотрит? Если однажды император перестанет благоволить к нему, если однажды он окажется на моём месте – будет, как я, каждый день бояться за свою жизнь, работать во дворце, рискуя головой, каждый день подвергаясь насмешкам и оскорблениям, вынужденный угождать чужим желаниям, рассчитывая только на то, чтобы сытно поесть? Сможет ли он по-прежнему оставаться таким добрым?

Пальцы Вэнь Цзяо задрожали, когда он указал на себя, слёзы ручьём текли по его лицу:

— Если бы он был, как я, когда его жизнь каждый день висит на волоске! Вынужденный каждый день иметь дело с бесчисленными злодеями, да чем бы он тогда был лучше меня?!

Он поднял голову и посмотрел на Фу Чаншэна покрасневшими глазами. Он чувствовал себя самым несчастным человеком в мире; он просто хотел прожить хорошую жизнь, так что же он сделал не так?

Если бы у него было все, что есть у этого молодого человека, он обязательно справился бы лучше него. Он был бы более добрее, честнее. Когда человек не беспокоится о еде и одежде, проявить немного доброты совсем несложно!

Вэнь Цзяо чувствовал, что у Фу Чаншэн на мгновение помутился рассудок. Но когда он закончил говорить и встретился взглядом с Фу Чаншэном, то застыл, чувствуя себя так, словно попал в холодный зимний день.

Фу Чаншэн молчал, стоя в лунном свете, его взгляд был спокойным, но в то же время он словно мог видеть сквозь плоть и кровь, тщательно изучая его душу. После долгой паузы Фу Чаншэн тихонько усмехнулся.

— Ваше Высочество, вы совсем не понимаете, о чём я говорю, — Фу Чаншэн говорил тихо и равнодушно, тщательно выговаривая каждое слово, — Ваше Высочество, даже если бы вы сейчас поменялись местами и ему пришлось испытать все, через что прошли вы, а вам не пришлось бы испытывать ничего. Он все равно справился бы лучше вас.

Необъяснимо возникшее доверие, тем не менее, было непоколебимым.

Фу Чаншэн снова взглянул на Вэнь Цзяо, наблюдая за его глазами, которые теперь были ясными и чистыми после того, как их омыли слезы. Он с иронией подумал: на самом деле, они были чисты. Доведенный до крайности эгоизм все еще мог породить такую чистоту.

Его Девятый принц никогда не был глупцом. Возможно, он вел себя глупо, но его разум никогда не был глупым; его мысли были ясными, каждое предложение логичным и обоснованным.

Выражение лица Вэнь Цзяо было бледным и измученным, в его поведении чувствовалась паника. Он мог только позвать хриплым голосом:

— Брат Чаншэн...

— Ваше Высочество, не ищите меня больше! — Фу Чаншэн отвернулся и пошёл прочь.

— Брат Чаншэн! — Вэнь Цзяо резко вскочил и кинулся за ним, но его не пустили, он остался за закрытой дверью.

Он долго стоял в оцепенении, чувствуя, что вот-вот задохнётся от рыданий.

Нет, нет, ни за что…

В этот момент Вэнь Цзяо впервые по-настоящему понял, что такое отчаяние. Он прислонился к двери, зовя «Брат Чаншэн» обиженным и беспомощным голосом, но это было все равно, что кричать в пустоту, его голос был подобен камню, падающему в море.

Вэнь Цзяо продолжал плакать, и когда он вытер слезы, его пальцы внезапно замерли на ресницах. Он вдруг вспомнил свою инстинктивную реакцию в Императорском кабинете, когда он пытался соблазнить Его Величество и его чуть не убили.

Иллюзорные глаза. 

Да... иллюзорные глаза.

Спустя долгое время Вэнь Цзяо прошептал:

— Хорошо, брат Чаншэн, я больше не буду тебя искать. Не мог бы ты выйти ко мне?

....

Костяная флейта, которая хорошо разбиралась в человеческих историях, смотрела весь спектакль с большим увлечением, но была несколько недовольна тем, что Ся Цин так быстро ушел. 

Ся Цин чувствовал себя так неуютно, как будто наелся дерьма. Вернувшись в покои, он залпом выпил несколько чашек чая, чтобы хоть как-то успокоиться.

Нет, он не может держать это в себе!

— У Фу Чаншэна реально вода в мозгах, — сказал Ся Цин.

— Ты снова ходил к нему, — улыбнулся Лу Гуаньсюэ.

Ся Цин сделал еще глоток воды.

— Не только это, я также снова увидел Вэнь Цзяо.

— Не хочу об этом слышать, — взглянув на него, равнодушно произнёс Лу Гуаньсюэ.

Ся Цин: «…» Ну что ж, он просто оставит это при себе. 

Лу Гуаньсюэ поднял глаза, ресницы его затрепетали, словно крылья бабочки, и внезапно заговорил.

— Ты каждый день говоришь мне о Фу Чаншэне. Хочешь, чтобы я пошёл с ним встретиться?

Ся Цин: «???» Когда это он упоминал о нем каждый день?

— Забудь об этом, — ответил Ся Цин.

Всякий раз, приходя мимо, ты оказываешься на поле битвы, на котором сражались три человека: болезненно-нежный* император, верный пес-генерал и слезливый хрупкий комочек. Это действительно впечатляет, но он просто хотел избегать это при каждой встрече.

[*病 (больной) и 娇 (нежный). Болезненно-нежный человек — это человек, демонстрирующий нездоровый уровень эмоциональной зависимости и изнеженности. Этот термин означает «болезненно-нежный», но в реальной жизни он чаще используется для описания человека, проявляющего чрезмерную зависимость и контролирующий характер в отношениях.]

— Значит, ты очень хочешь, чтобы я встретился с Вэнь Цзяо? — усмехнулся Лу Гуаньсюэ.

— …Не совсем.

— Хм, — Лу Гуаньсюэ опустил голову и вернулся к работе, выводя кистью странные, замысловатые иероглифы на рисовой бумаге, напоминающие рисунки заклинаний. Он сказал, — Тогда больше не выходи по ночам.

Ся Цин не возражал против этого.

— Не волнуйся, я никуда не выйду. Даже если ты выгонишь меня, я не выйду.

Он сел рядом с Лу Гуаньсюэ и снял цветочный фонарь Линвэй с костяной флейты, на этот раз поставив его на видном месте, чтобы его было легче найти. Поиграв некоторое время с девятизвенным кольцом* и почувствовав, что его веки тяжелеют, Ся Цин сказал:

— Ладно, я пойду спать первым, не забудь выключить для меня свет.

[*九连环 (jiǔ lián huán) — китайская головоломка, состоящая из девяти связанных колец на петлёй ручке.

Цель – снять кольца с ручки.]

Он все еще отказывался ложиться спать с Лу Гуаньсюэ и уже привык спать лёжа на животе.

После того, как он заснул, Лу Гуаньсюэ с ничего не выражающим лицом протянул палец и коснулся фитиля фонаря. Его глаза под длинными ресницами потемнели.

.....

Перед началом фестиваля фонарей Ся Цин снова встретился с регентом. Было почти очевидно, что Янь Му не удастся спасти. Регент выглядел так, словно постарел лет на двадцать, его лицо исказилось от ненависти. Его взгляд, направленный на Лу Гуаньсюэ, был полон почти осязаемого убийственного намерения.

Помимо регента, в один из дней Ся Цин также встретил Сун Гуйчэня.

К счастью, Сун Гуйчэнь на самом деле пришел не для того, чтобы вручить ему меч.

В тот день шел дождь, и Ся Цину стало скучно, поэтому он начал строгать дерево ножом.

— Не выходишь? — Сун Гуйчэнь как раз вышел из зала Цзин Синь, в пурпурном одеянии, с чёрными волосами, скреплёнными деревянной шпилькой, улыбаясь мягко и ясно.

— Идет дождь.

Сун Гуйчэнь на мгновение задумался и усмехнулся:

— Забыл, что теперь тебе нужен зонт.

Ся Цин: «?» То есть, раньше я был идиотом, который не пользовался зонтиком, когда шел дождь?

Сун Гуйчэнь обладал высоким уровнем в даосском искусстве, ему не нужно было укрываться от дождя, и, естественно, он не носил с собой зонт. Он просто сел рядом с Ся Цином в павильоне.

Снаружи проливной дождь размывал очертания мира, серое небо терялось в туманной дымке. Ся Цин скривил губы, решив избегать встречи со скрытыми врагами Лу Гуаньсюэ. Даже не взглянув на него, он обнял резное дерево и, не оглядываясь, убежал под дождь.

Оставшись один в павильоне, Сун Гуйчэнь мог только беспомощно улыбаться.

Ся Цин промок под дождём.

Потом у него поднялась температура. 

«………………»

！！！

У него и правда не было никакого характера. (в смысле нет ни сил, ни злости, ни сопротивления).

Именно Лу Гуаньсюэ диагностировал у него лихорадку.

Когда холодная ладонь Лу Гуаньсюэ коснулась его лба, Ся Цин спал, лёжа на животе. Затем его одежда зашуршала, и он почувствовал, как Лу Гуаньсюэ поднял его и понес к кровати.

Когда они подошли ближе, пустынный и холодный аромат стал еще ощутимее.

Его так лихорадило и у него была путаница во главе, поэтому он даже не сопротивлялся.

Раньше у него было крепкое здоровье, хотя он всегда забывал взять с собой зонтик, он редко болел. В результате, он заболел, когда впервые попал под дождь в этом мире и сразу заболел. Вот уж действительно, карма.

Вместе с тем далёким, одиноким ароматом, затуманенному мозгу Ся Цина показалось, что капли дождя развеяли туман, и те прерывистые, причудливые сны возобновились снова.

В продолжении того сна он услышал ту фразу, которую никак не мог расслышать.

— Прежде чем я отдам тебе меч, ты должен пообещать мне одну вещь, — это был все тот же мастер, который любил говорить тягучим, полуживым тоном.

Когда он произносил эти слова, в его голосе звучала небывалая серьезность и строгость.

Горный ветер и морские волны одновременно ревели в просторах между небом и землёй.

— Что именно? — с любопытством спросил другой, чуть детский голос.

— Отныне, независимо от того, жизнь это или смерть, никогда не выпускай меч из рук, — сказал Мастер.

— А?

— Как только ты возьмешь меч, ты не сможешь его отпустить, понимаешь? — продолжил Мастер.

— Что это значит "никогда не выпускай меч из рук"? Я не могу опустить его, даже когда ем или сплю? — озадаченно спросил мальчик.

— Нет.

— А что, если пойдет дождь и мне понадобится зонтик? А что, если мне поручат подмести двор? А что, если мне понадобится в туалет? У меня, знаете ли, всего две руки, — затараторил мальчик.

Старик от его вопросов разозлился:

— Сам разбирайся с этим!

Мальчик долго колебался, но не удержался и спросил:

— А что будет, когда я женюсь, Мастер? Должен ли я держать меч во время первой брачной ночи?

Старик сердито рассмеялся и, протянув руку, ущипнул мальчика за щеку:

— Еще не вырос, но думаешь так далеко вперед, — затем, с суровым выражением лица, он добавил, — Нет! Даже во время первой брачной ночи!

— ...Как это вообще возможно? — недовольно пробормотал Мальчик.

Когда старик заговорил тихо, в его голосе послышалось что-то неземное и отстранённое, сродни мудрости бессмертного.

— На самом деле нет ничего невозможного. Сначала будет непривычно, но ты ещё молод, времени у тебя предостаточно. Если одного года недостаточно, привыкнешь через три. Если трех лет недостаточно, то через десять, двадцать, пятьдесят или даже сто лет. В конце концов, ты привыкнешь.

— Я даю тебе меч Ананда, и прошу взамен лишь одно.

— Никогда, ни при каких обстоятельствах, ты не должен выпускать меч из рук, понял?

Мальчик явно искал неприятностей, настаивая на своём.

— А что случится, если я все-таки выпущу меч?

Старик пришел в ярость.

— Ничего не случится, но я тебя побью!

— …О.