Когда всё вернётся
Май укутывал Печерск мягким теплом, каштаны за окном новостройки цвели, роняя белые лепестки на тротуары, а воздух был пропитан ароматом цветов и вечерней прохлады. После той ночи, когда ты нашла Богдана в ванной, с кровью на запястьях и пустотой в глазах, дни текли медленно, осторожно, как река, ищущая новое русло. Ты не знала, как заживают раны — не те, что на коже, а те, что глубже, где прячутся страхи, стыд и голоса из прошлого. Но ты знала, как быть рядом. И это, порой, было важнее всего.
Ты не задавала лишних вопросов, не давила, не требовала объяснений. Просто была — в каждой кружке травяного чая, которую приносила к его пледу на диване, в каждом взгляде, которым ты ловила его глаза, в каждой прогулке по весеннему Печерску, где ты держала его за руку чуть крепче, чем обычно. Кайли, лёгкая и непоседливая, тявкала, гоняясь за голубями, её шерсть блестела в солнечном свете, а Пётр, лохматый чёрный пёс с добрыми глазами, шагал вальяжно, но его хвост выдавал радость при виде лужи или бабочки. Вы шли по тротуарам, усыпанным лепестками каштан, и ты замечала, как Богдан иногда останавливался, глядя на детей в парке или на закат, заливающий крыши золотом. Он не говорил, но ты чувствовала: он возвращается. Не сразу, не полностью, но шаг за шагом.
На стримах он снова становился собой. Его голос, ещё недавно дрожавший в ту ночь, обрёл живой драйв, глаза загорались знакомым огоньком, но теперь в них было что-то новое — глубина, тишина, как будто он пережил бурю и нашёл в ней что-то важное. Он шутил, разбирал мемы, смеялся с аудиторией, и ты, сидя рядом с ноутбуком, добавляла эффекты, ловила его взгляд, который говорил больше, чем слова в чате. Ты смеялась над его шутками, даже если они были не самыми смешными, — потому что он начинал смеяться сам, осторожно, будто проверяя, не рассыплется ли мир от его радости. Ирония, за которой он раньше прятался, уходила, уступая место чему-то настоящему. Иногда он смеялся просто потому, что ему было хорошо, и это было новым, хрупким, как первые цветы весны.
Тени всё ещё приходили. Не такие густые, как в ту ночь, но всё же. Иногда ты просыпалась от того, как он сжимал твою руку посреди сна, его пальцы цеплялись за твои, будто боялись отпустить. Иногда он замолкал посреди разговора, глядя в одну точку, и ты знала: мелькнуло воспоминание, страх, голос — может, Дианы, может, врача, может, его собственный, шептавший о диагнозе, о том, что он "не такой". Но теперь он возвращался сам. Делал глубокий вдох, смотрел на тебя, и ты видела, как тень отступает, как его глаза, тёмные и тёплые, находят твои. Не ты вытаскивала его — он сам шёл.
Это проявлялось в мелочах. В его привычке дольше смотреть на закаты с балкона, где огни Печерска смешивались с золотом неба. В молчаливом рассматривании старых фотографий на телефоне, будто вспоминая, кем был до тебя, до диагнозов, до боли. Ты не спрашивала, не торопила. Просто наблюдала, чувствуя, как в нём что-то меняется — не громко, не явно, но глубоко, как река, что прокладывает новое русло.
Одним вечером это стало особенно заметно. Вы сидели на кухне, окна открыты настежь, киевская прохлада вливалась в комнату, принося запах каштан и асфальта. Кайли и Пётр спали клубочками у входа, их дыхание и редкое тявканье Кайли вплетались в тишину. На столе — две кружки чая, травяного, с мятой, которую ты заварила, потому что знала, что он успокаивает. Свет от лампы мягко ложился на его скулу, волосы, ещё влажные после душа, чуть растрепались, а браслет на запястье поблёскивал, как напоминание. Ты смотрела на его профиль и подумала: "Вот сейчас. Сейчас можно."
— Бодь, — сказала ты, отставляя кружку, голос был мягким, но твёрдым. — Папа написал. С бабушкой. Зовут в Кривой Рог. Говорят, давно не виделись, и что ты, может, поехал бы тоже...
Раньше ты бы услышала его привычное: "Ой, та ну! Там эти 'ну шо, когда дети?', 'поправился, не?' и 'а ты ещё этим своим блогерством страдаешь?'" — ирония, ухмылка, уход от темы, всё как всегда. Ты почти ждала этого, готовясь к его шутливому отказу.
Но в этот раз — нет. Он продолжал смотреть в чашку ещё секунду, будто взвешивая что-то внутри. Потом поднял глаза — тёмные, спокойные, с той самой искрой, которую ты не могла разгадать, но которая грела тебя изнутри. Он чуть усмехнулся, но без бравады, без маски.
— Поехали, — сказал он просто, как будто это было самым естественным решением.
Ты моргнула, не сразу поверив.
— В смысле... правда?
Он кивнул, его улыбка стала шире, но мягче, как будто он сам удивился своему ответу.
— Правда. Давно надо было.
Ты не ответила сразу. Просто смотрела на него, а он — на тебя. Его взгляд был открытым, без тени иронии, без страха. Это было будто признание — не в любви, не в слабости, а в том, что он готов. Что он решил. Что пустота, которая так долго держала его, стала не такой страшной. Ты протянула руку, коснулась его пальцев, и он сжал твою ладонь — крепко, но нежно. Кайли тявкнула во сне, Пётр перевернулся, его лохматая шерсть колыхнулась, и вы оба улыбнулись, будто этот маленький звук вернул вас в реальность. За окном Печерск шептал о весне, о каштанах, о надежде, и вы сидели, держась за руки, зная, что следующий шаг — в Кривой Рог, к прошлому, к будущему — вы сделаете вместе.
Вы сидели на кухне, не спеша убирать кружки с травяным чаем, не торопясь с мыслями. За окном фонари Печерска мерцали в листве каштанов, их свет казался сказочным, растворяясь в майском тумане. Богдан слегка покачивался на стуле, одной рукой обнимая тебя за плечи, а второй лениво поглаживая твои пальцы, переплетённые с его. Его браслет поблёскивал в мягком свете лампы, и ты заметила, как он иногда касался его большим пальцем, будто проверяя, на месте ли. Тишина была хорошей, насыщенной, как воздух после дождя, и вы молчали, наслаждаясь ею. Кайли спала у входа, свернувшись клубком, её тявканье затихло, а Пётр, развалился рядом, похрапывая так, что вы оба улыбнулись.
Ты прижалась к нему щекой, чувствуя, как его дыхание щекочет волосы. Внутри было удивительное спокойствие, как будто все бури отгремели, оставив только тепло. Ты закрыла глаза, вдыхая его запах — смесь душа, мятного чая и чего-то родного, что нельзя было описать.
— Знаешь, — вдруг тихо сказал он, его голос был низким, почти шёпотом, — у меня есть ощущение, что что-то важное приближается. Прямо вот в воздухе висит.
Ты чуть отстранилась, чтобы посмотреть на него. Его лицо, освещённое лампой, было спокойным, но в глазах горела искра — не та, что на стримах, а другая, глубже, как будто он видел что-то за горизонтом.
— Ну, поездка к родным, да, — усмехнулась ты, поддразнивая, — впечатлений точно будет много.
— Не это, — Богдан качнул головой, чуть сжав твою ладонь, его пальцы были тёплыми, но твёрдыми. — Хотя и это тоже. Просто... что-то большое. Как будто заканчивается какой-то круг. Или начинается новый.
Ты задумалась, глядя на его профиль — скулы, лёгкую щетину, растрёпанные волосы, которые он так и не причесал после душа. И вдруг вспомнила.
— Бодя... а ты вообще помнишь, какая дата будет на днях?
Он приподнял бровь, будто прокручивая календарь в голове. Нахмурился, покосился на окно, где каштаны шелестели в тумане, и только потом выдохнул, как будто догадался:
— Чёрт. Уже год?
Ты кивнула, немного смущённо, но с улыбкой, которая грела изнутри:
— Угу. Через пару дней. Ровно год, как мы вместе.
Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок с выражением человека, который только что осознал, как быстро пролетело время. Потом рассмеялся — тихо, с теплотой, которая отдавалась в твоей груди.
— Год, — повторил он, качая головой. — А кажется, будто прожил с тобой целую жизнь. Со всеми катастрофами, победами, стримами, собаками... и этим всем.
Ты чуть вздрогнула, подумав о той ночи в ванной, но он мягко сжал твою руку, его взгляд стал серьёзнее, но не потерял тепла.
— Но если честно... мне не хочется менять ни одного дня, — добавил он, глядя тебе в глаза. — Потому что всё это — с тобой.
Ты смотрела на него, чувствуя, как глаза становятся влажными. Его слова были честными, без маски, без защиты, которую он так часто надевал раньше. За этот год он стал не просто ближе — он стал твоим домом. И ты — его. Ты хотела что-то сказать, но слова застряли, и вместо этого ты просто прижалась к нему сильнее, уткнувшись в его плечо. Тишина снова накрыла вас, но в ней не было неловкости — только тепло, как от пледа, укутавшего вас обоих.
Через минуту он нарушил молчание:
— Когда приедем в Кривой, где ты хочешь остановиться?
Ты задумалась, глядя на Кайли, которая перевернулась во сне, её лапы смешно дёрнулись.
— Ну... я думала, может, у бабушки. Или у папы. Как получится.
— Я вот подумал... — начал он, и в его голосе появилась новая нота, сосредоточенная, почти торжественная. — Может, мы поедем туда, где были год назад? Помнишь? Тот домик на берегу?
Ты подняла голову, вглядываясь в его лицо. Его глаза искрились, но не озорством, а чем-то глубже, как будто он держал в себе маленький секрет.
— У реки? С деревянной верандой и огромными комарами? — уточнила ты, улыбаясь.
Он усмехнулся, его рука скользнула по твоей спине, лёгкая, но тёплая.
— И да, — кивнул он. — Я уже написал, договорился за аренду. На пару дней. Скучал по тем утрам там. По нам... тем.
Ты удивилась. Богдан редко планировал что-то заранее, тем более такое. В нём была новая уверенность, тихая, но твёрдая, как будто он знал, чего хочет, и шёл к этому. Ты наклонила голову, разглядывая его.
— Ты это давно планировал?
Он чуть пожал плечами, будто не хотел придавать значения, но его улыбка выдала его.
— Просто подумал, что если уж ехать — то туда, где всё началось, — сказал он, глядя на тебя. — Не знаю. Хочется туда. Хочется... нас.
— Странный ты сегодня, — мягко заметила ты, уткнувшись в его шею, чувствуя запах его кожи и тепло, которое было только его.
Он не ответил сразу, только поцеловал тебя в висок, его губы были тёплыми, почти невесомыми.
— Может, просто счастлив, — прошептал он, и в его голосе было что-то, от чего твоё сердце затрепетало, как бабочка, пойманная в ладони. Ты не стала копать глубже, не стала спрашивать. Просто крепче обняла его, убаюканная теплом его рук, шорохом каштан за окном и далёким гулом Печерска.
В ту ночь вы уснули под одним пледом, держась за руки, будто в первый раз — и будто в последний. Кайли и Пётр спали рядом, их дыхание вплеталось в тишину, а свет фонарей рисовал тени на шторах. За окном каштаны шептались о весне, о вашем годе вместе, о дороге в Кривой Рог, где ждал домик на берегу — место, где вы снова станете "теми" вами, но уже другими, с новым теплом и новой надеждой.