Две линии - не оставляй меня в тишине
Ночь обещала быть спокойной. После насыщенного дня — стримов, прогулок по Печерску, смеха над тем, как Пётр, лохматый чёрный пёс с добрыми глазами, пытался утащить булку, а Кайли тявкала на голубей, — Богдан казался почти умиротворённым. Его плечи были расслаблены, губы растянуты в ленивой улыбке, а пальцы нащупывали твои даже во сне. Он уснул первым, уткнувшись лбом в твоё плечо, тихо вздохнув, будто выпуская остатки тревоги. Ты смотрела на него, как на живую фотографию: светлые волосы растрепаны, ресницы дрожат от дыхания, браслет на запястье поблёскивает в полумраке ночника, отражая свет фонарей Печерска, лившийся через шторы. Убедившись, что он спит крепко, ты провалилась в сон, убаюканная шорохом каштан за окном и теплом его тела.
Но его сон был иным — холодным, вязким, как смола.
Пустота.
Не темнота, а её отсутствие — глухая, беззвучная, где шаги не отдавались эхом, а растворялись. Богдан стоял один, чувствуя, как пальцы начинают дрожать от неведомого холода. Вдалеке — тень. Она двигалась плавно, будто сквозь воду, с знакомой походкой, тонкими запястьями, длинными волосами. Это была ты. Но не ты. Он знал, что будет. Знал, что тень заговорит голосом, который он ненавидел, знал, что увидит кольцо, знал, что услышит слова, от которых его сердце сжималось. И всё равно боялся, как в первый раз.
Тень приблизилась, и её лицо — твоё лицо, но холодное, с насмешливой улыбкой — вспыхнуло в темноте, будто вылепленное из пустоты. Он сжал кулаки, пытаясь удержать себя, но голос — не твой, а её, Дианы, — резанул, как нож:
— Снова ты, — сказал он, голос дрожал, но был твёрдым. — Я знаю, что ты скажешь.
Она улыбнулась — той улыбкой, от которой его до сих пор тошнило, хотя прошло столько времени.
— Тогда зачем ты здесь, Богдан? Если знаешь?
Он хотел ответить, но дыхание сбилось. Пальцы онемели, спина покрылась холодным потом. Тень шагнула ближе, её голос стал ниже, ядовитее:
— Ты слабый. Ты знал, что будет, и всё равно пришёл. Потому что ты хочешь это слышать. Ты питаешься этим.
Она бросила кольцо — то самое, со смайликом, которое он подарил тебе, обещая "навсегда". Оно ударилось о пол, глухо, как пуля о крышку гроба, и звук разорвал тишину. Он упал на колени, как в прошлых снах, но теперь с ужасом осознания, что это повторяется. Пустота была не местом — она была им самим.
— Ты ломаешься каждый раз, — продолжала тень, её голос — смесь твоего и Дианы, как яд, смешанный с мёдом. — Знаешь почему? Потому что ты не можешь быть цельным. Астенозооспермия. Процент. Брак. Ты не дашь ей ребёнка. Ты не достоин.
Он закрыл глаза, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Это не ты, — прошептал он, голос дрожал, но в нём была искра. — Это я. Это моя вина. Моя боль. Ты — просто голос, который я сам себе вдалбливаю.
Тень замерла. Кольцо у его ног вспыхнуло, будто изнутри, и она — тень, насмешка, кошмар — начала рассыпаться в пыль, как пепел под ветром. Но пустота не ушла. Она сжала его грудь, сдавила горло, и мир рухнул.
Он проснулся с резким вдохом, будто воздух стал слишком густым, слишком тяжёлым для лёгких. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось, как пойманная птица. Темнота спальни была слишком знакомой — она звенела эхом слов из сна: "Ты жалок, Богдан. Ты слабый. Ты сломан." Он сел на кровати, сжал голову руками, пытаясь вытолкнуть голос, но он был повсюду — в шорохе каштан за окном, в тишине квартиры, в его собственных мыслях. Ты спала рядом, так спокойно, так тихо, что это почти злило — потому что внутри него был пожар, лавина, воронка, тянувшая его обратно в пустоту. Сон не закончился. Он всё ещё был там, на коленях, перед ржавеющим кольцом, с холодным голосом в ушах.
Он встал, босые ступни коснулись холодного пола, и каждый шаг отдавался в висках, как удары молота. Кайли вскинула голову с дивана в гостиной, её глаза блеснули в темноте, но она не тявкнула — будто почуяла, что сейчас не время. Пётр, лениво развалившийся рядом, лишь приоткрыл один глаз, его лохматая шерсть чуть колыхнулась. Богдан прошёл мимо, не глядя на них, закрыл за собой дверь ванной и включил свет. Яркий, почти больничный, он резанул по глазам, но не прогнал тени.
Он долго смотрел на себя в зеркало. Перед ним стоял не мужчина, не стример, не твой Богдан. А ошибка. Процент. Брак. "Ты не сможешь дать ей ребёнка. Ты не достоин." Голос Дианы из сна смешивался с реальностью, с её словами из прошлого: "У всех нормальные мужики — дети, а ты... ты даже не можешь." Он опустил глаза, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. На полке лежала старая дорожная бритва, которую он давно должен был выкинуть. Проклятая вещь, хранившая его слабость. Он присел на край ванны, зажмурился, сердце билось в висках, дышать было трудно. Он не хотел этого. Но не знал, как остановить пожар внутри, как заглушить голос, как снова почувствовать, что он живой.
Он взял лезвие. Пальцы дрожали, но движение было знакомым, почти автоматическим. Первый надрез — чуть ниже старых шрамов, почти невидимых под кожей. Кожа раскрылась, будто ждала этого. Боль была короткой, ясной, как вспышка, заглушающая голос в голове. Второй надрез — глубже. Дыхание сбилось, мысли смешались в хаосе. Он дрожал, бумажное полотенце слиплось в руке, промокая быстрее, чем он ожидал. Кровь капала на кафель, тонкие красные линии смешивались с водой, которую он включил, чтобы заглушить звуки. Но за болью пришёл стыд, острый, как само лезвие. Потом — паника. Он посмотрел на браслет, на гравировку "ты не один", и прошептал, голос дрожал:
— Я обещал ей...
Ты проснулась, потому что его не было рядом. Простыни были холодными там, где он должен был лежать. Сердце сжалось, как будто почувствовало беду. Ты села, вглядываясь в темноту спальни, где свет фонарей Печерска рисовал тени на шторах. Тишину нарушал только шорох каштан за окном и далёкий шум воды из ванной. Кайли и Пётр спали в гостиной, их дыхание было единственным живым звуком, но оно не успокаивало. Ты встала, босиком прошла по коридору, заметив тонкую полоску света из-под двери ванной.
Ты постучала тихо:
— Бодя?..
Тишина. Только шорох воды, как далёкий дождь.
— Богдан, мне не смешно. Открой.
Щёлкнула защёлка. Дверь открылась, и он сидел на полу, полубоком к тебе, плечи опущены, волосы мокрые, слипшиеся. На запястьях — кровь, свежая, тонкие красные линии, две, поверх старых шрамов. Рядом — скомканное полотенце, бритва на краю раковины. Его лицо было белым, как простыня, глаза — полными вины, стыда, пустоты. Он не мог поднять взгляд, будто боялся увидеть в твоих глазах отражение своего провала.
— Господи... — выдохнула ты, бросаясь к нему. Колени дрожали, но ты опустилась рядом, схватила его ладонь — тёплую, мокрую. — Богдан. Посмотри на меня. Слышишь?
Он шевельнулся, но взгляд остался в полу.
— Прости... — прошептал он, голос дрожал, как будто каждое слово рвалось с болью. — Прости, я не... я не хотел, правда...
Ты взяла его руку, осторожно отогнула рукав футболки, осматривая надрезы. Они были свежие, не глубокие, но достаточно, чтобы кровь всё ещё сочилась. Ты схватила аптечку из шкафчика, влажные салфетки, перекись, бинт. Он не сопротивлялся, но его дрожь, его молчание были громче любых слов. Ты обрабатывала раны, стараясь не смотреть на бритву, не думать о том, как близко он снова подошёл к краю.
— Что случилось? — спросила ты тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть его. — Что снова случилось, Бодя?
Он долго молчал, глядя в пол, будто там были ответы. Потом заговорил, голос был низким, рваным:
— Мне опять приснилось. Та же пустота. Ты... но не ты. Она. Диана. Её голос. Она говорила, что я слабый, сломанный. Я знал, что будет, знал каждое слово, но всё равно... больно. Как в первый раз. А потом я вспомнил всё. Диагноз. Её слова тогда, как она смотрела на меня, как будто я — брак. Я боюсь, понимаешь? Боюсь, что ты однажды посмотришь на меня так же. Увидишь не мужчину, а... человека с браслетом, с диагнозом, со шрамами. Я не знаю, справлюсь ли. Не знаю, достоин ли.
Ты молчала, обрабатывая его руку, осторожно, терпеливо, с любовью. Перекись шипела на вате, он вздрагивал, но не от боли — от твоих слов, которые ещё не прозвучали. Ты закончила, наложила бинт, и только тогда посмотрела ему в глаза.
— Посмотри на меня, Богдан, — сказала ты, голос был твёрдым, но мягким, как тёплый ветер. Он не сразу поднял взгляд, но ты ждала, пока его тёмные глаза, влажные от слёз, не встретились с твоими. — Я вижу перед собой мужчину, который боится. Это нормально. Который ошибается — это нормально. Который падает. Но я не уйду. Не потому что ты "здоров" или "нездоров". А потому что ты — мой.
С каждым словом ты прижимала бинт плотнее, будто заклеивала не только рану, но и трещины внутри него. Ты дотронулась до его щеки, скользнула пальцем по щетине, чувствуя, как его дыхание становится ровнее.
— Мне страшно, — прошептал он, голос дрожал, как у ребёнка. — Иногда я просыпаюсь и думаю, что ты уйдёшь. Что пожалеешь.
— Не жалей, что открылся мне, — сказала ты, притягивая его ближе. — Потому что именно в такие ночи мы настоящие. В этих снах, в этих ранах — я тебя и люблю. Без "если". Без "когда".
Он заплакал — тихо, по-детски, плечи сотрясались, а кровь на бинте уже подсыхала. Ты села на холодный кафельный пол рядом с ним, потянула его за собой. Он прижался к тебе, его голова легла на твою грудь, как будто он искал убежище. Ты гладила его волосы, нашёптывая всё, что он боялся сказать себе: что он достаточно, что он твой, что вы вместе.
Кайли, почуявшая движение, пришла и легла рядом, её тёплый бок прижался к твоей ноге. Пётр, потревоженный, сел в дверях, его лохматая шерсть чуть колыхнулась, а глаза смотрели на вас с тихой мудростью. Вы были вчетвером, на холодном полу ванной, в самом тёмном часу ночи, окружённые шорохом воды и каштан за окном. Но в этой темноте была свеча — ты. И она горела, несмотря на пустоту, несмотря на боль, освещая путь, который вы продолжите вместе.