Из майской тишины
Утро началось рано — жарко и солнечно. Проснувшись по будильнику в мягком свете солнца, вы не хотели никуда вставать, не хотели делать лишних телодвижений — просто хотели наслаждаться друг другом. Но дорога не ждёт. Поднявшись, вы распределили обязанности между собой: кто-то собирал вещи, кто-то готовил еду для собак, кто-то готовил завтрак. Но одно вы делали вместе — и это было неизменным — выгул собак.
Яркое солнце в Печерском парке слегка слепило вас, но давало некую надежду на такой же яркий свет в будущем. По возвращении с прогулки вы решили позавтракать перед отъездом — ведь дорога не близкая. Утро проходило спокойно, но что-то в нём было не так. Богдан был слишком задумчив — тише, чем обычно. Будто он сомневался, думал, взвешивал за и против, боролся с собой внутри. Это вызывало некое волнение, но, не желая давить, ты сделала вид, будто всё так и должно быть.
Уже вскоре к вам приехал Вова — он всегда смотрел за собаками, когда вы были вне дома. Немного поболтав, вы отдали ему ключи.
— Ну что, голубки, удачи, — сказал он, обняв тебя, а после подошёл к Богдану, крепко сжал его руку и молча кивнул. Кирса сделал так же — это был будто немой разговор, смысл которого ты не могла осознать всей своей логикой.
Машина мягко катится по трассе, обгоняя редкие фуры и оглядывая за окнами августовскую степь. Солнце уже клонится к закату, и его свет ложится на лицо Богдана тёплыми бликами. Он ведёт спокойно, уверенно, одной рукой держась за руль, а второй — иногда касается твоей ладони, словно просто проверяет: ты всё ещё здесь.
Вы уже проехали Днепр. Осталось меньше часа. В салоне играет музыка — та самая старая подборка, которую ты когда-то включила ему в больнице. Песни сменяются одна за другой, как кадры прошлого лета.
Ты немного устала. Склоняешься к стеклу, глядя, как проплывают поля, редкие деревни, и вдалеке — сверкает лентой река. Богдан молчит. Он любит тишину дороги — в ней он всегда будто собирается, становится глубже, почти непроницаем.
Когда машина свернула с трассы и вы въехали в город, небо уже начало окрашиваться в розовое. Узкие улицы, трещины на асфальте, знакомые вывески — всё в Кривом Роге казалось тебе почти нетронутым временем.
Ты невольно замедляешь дыхание. Здесь прошло твоё детство. Здесь тебя знают по имени в аптеке на углу. Здесь пахнет по-другому. Пылью металла, горечью химией, но так по домашнему и простому для тебя.
— Вот и всё, — сказал Богдан, притормаживая возле знакомого подъезда. — Приехали.
Ты почувствовала, как по спине прошёл лёгкий озноб.
Дверь открылась — и на пороге уже стоял отец. Седой, в чёрной футболке и домашних тапках, с тем самым выражением, которое не меняется, сколько бы тебе ни было лет: как будто ты вернулась с лагеря или от бабушки, и дома тебя всё ещё ждут.
Ты вышла из машины, и отец обнял тебя крепко. Потом он обнял и Богдана, уже окончательно принимая твой выбор жизни.
— Я уже поставил чайник, — бросил он. — И салат сделал. Пойдёмте, пока не остыло.
Дом пахнет хлебом и сушёными травами. Когда они переступили порог, бабушка уже стояла в проёме кухни, вытирая руки о полотенце.
— Ой, мои пташки приехали! — Она сразу подошла к Т/и, крепко обняла её и, заглянув за плечо, чуть сдержаннее, но с явным теплом, кивнула Богдану. — А ты, хлопче, точно похудел. Проходите, руки мойте, я ужин досервирую.
Они разулись, перекинулись парой слов, а потом сели за деревянный стол на кухне. На нём уже стояли вареники, жаркое, квашеная капуста, домашний компот и тёплый хлеб, накрытый полотенцем.
— Как добрались? — спросил отец, усаживаясь напротив, проверяя взглядом, как Богдан держит вилку в своей пока ещё ослабленной руке.
— Спокойно, — ответила Т/и. — Дороги почти пустые, погода хорошая.
Богдан молча кивнул, взял себе немного капусты. Бабушка щедро наложила ему в тарелку, будто не доверяя его аккуратности.
— Я ещё потом пирог спеку, вы ж завтра тут? — уточнила бабушка.
— Конечно остаёмся, — улыбнулась Т/и. — Нам бы хоть день просто выдохнуть.
— Ага, кстати, — Богдан поднял взгляд на отца, будто между делом, без нажима. — Пап, там, когда ехали, что-то в машине глухо торохтело... может, глянем потом?
Отец кивнул, отложил вилку.
— После ужина выйдем, посмотрим. Может, защита отпала, или амортизатор слабит.
— Спасибо.
Разговор ушёл дальше — о погоде, соседях, о том, как вырос виноград у калитки и как бабушка всё ещё ссорится с котом за то, что он ложится на белое бельё. Тепло вечернего света стекало по занавескам, в доме было так спокойно, что даже шумная дорога казалась сном.
Когда доели и разлили по чашкам чай, Богдан вдруг поднялся, будто вспомнил о чём-то важном. Он провёл ладонью по затылку — жест неуверенный, словно только в этот момент решился, — бросил короткий взгляд на тебя и, стараясь говорить буднично, почти мимоходом сказал:
— Мы с отцом... глянем быстро, ага?
Ты кивнула спокойно, даже с лёгкой улыбкой, не придавая значения тону:
— Идите.
Но стоило им выйти, как в голове вспыхнула мысль: ты ведь ехала рядом. Ни звука, ни вибрации, ничего тревожного. Машина шла плавно, ровно, как всегда. Слишком ровно, если подумать. Сердце невольно сжалось от неясной тревоги, но ты отогнала её, пожав плечами: мало ли что.
Богдан накинул куртку на плечи, и Игорь Андреевич, допив чай, поднялся, бросив через плечо:
— Сейчас глянем, — и бережно прикрыл за собой входную дверь.
На мгновение в доме стало удивительно тихо. Пол поскрипывал, как будто замер в ожидании, а из кухни доносилось, как бабушка раскладывала по вазочкам варенье, ложкой звеня о фарфор. Запах малины и тёплого хлеба мешался с вечерним холодом, что по чуть-чуть пробирался в щели.
Во дворе уже сгущались сумерки. Воздух был прохладный, с запахом земли, костра и скошенной травы. Над грядками тянулись лёгкие туманные полосы, в зарослях сирени стрекотали кузнечики, и где-то за забором лаяла собака.
— Ну, показывай, что у тебя тут торохтит? — Игорь Андреевич вышел к машине, подперев бока руками. В этом движении было что-то привычное, почти семейное: так он, наверное, смотрел на любую машину, начиная ещё с девяностых.
Богдан застыл. На секунду. Как будто не услышал.
Потом медленно подошёл к капоту, положил на него ладони — неуверенно, но крепко. Как будто сам пытался через металл заземлиться, поймать устойчивость. Наклонил голову, втянул холодный воздух — и выдохнул:
— Сердце, Игорь Андреевич.
Повисло молчание. Настоящее, тяжёлое.
Отец сдвинул брови и шагнул ближе.
— В каком смысле?.. Ты чего так официально? С Т/и что-то случилось? — голос его стал резче, в нём проскользнула искра тревоги, та, что просыпается у любого отца при словах "сердце" и "дочка" в одном предложении.
Он положил ладонь на плечо Богдана — крепко, по-мужски, но с неожиданной теплотой.
— Нет, всё наоборот, — Богдан выговорил с усилием, почти сквозь стиснутые зубы. — Всё... слишком хорошо. Настолько, что я боюсь.
Он поднял взгляд — и в нём было слишком много всего сразу: благодарности, растерянности, робкой надежды.
— Боишься чего?
— Что не справлюсь. Что испорчу. Что всё это... слишком настоящее, и я его не удержу.
Он снова опустил глаза, губы сжались в узкую линию. Капот под ладонями был холодный. Воздух пах металлом и пылью, как перед грозой.
— Я знаю, это может звучать глупо, но... — он качнул головой, не договаривая.
Игорь Андреевич выждал паузу. Потом кивнул, мол, продолжай.
Богдан потянулся к двери машины, открыл её, наклонился, открыл бардачок — и, словно доставая что-то гораздо тяжелее, чем просто предмет, вытащил небольшую бархатную коробочку.
Она лежала на ладони — чёрная, матовая. Он открыл её медленно, словно в этом действии было нечто священное.
Внутри — кольцо. Без излишеств. С тонкой гравировкой по краю, мерцающее скромно и честно, как сам Богдан.
— Завтра у нас годовщина, — прошептал он. — Я хочу, чтобы это утро стало новым началом. Я хочу попросить её стать моей женой.
Он замер. Сердце стучало где-то в горле. Пальцы дрожали. Он боялся взгляда отца, но всё равно смотрел в глаза — открыто, до конца.
Отец перевёл взгляд с кольца на лицо парня. Молчал. Глаза его блестели, в них, кажется, отразилось многое: прошлое, надежда, то, как он сам когда-то стоял с коробочкой в руке...
— Богдан... — наконец сказал он мягко. — Ты чего так волнуешься?
Богдан чуть улыбнулся — в уголках губ. Почти детски.
— Просто вдруг вы против. Или подумаете — рано. Или я не дотягиваю...
— Даже не начинай, — перебил его Игорь Андреевич. — Это её выбор. Но если она с тобой смеётся, если глаза у неё живые — значит, я спокоен. А другого мне и не надо. Только пообещай: не предашь и не дашь ей упасть. Ни при каких обстоятельствах. Понял?
— Понял... — тихо, с благодарностью. — Спасибо вам. Честно. Спасибо, что доверяете. Мне. Ей. Нам.
Отец сжал его плечо крепче, кивнул.
— Ну давай. Прячь кольцо. Не дрожи, как студень. Уверенность важна, сынок. Она не откажет — вот увидишь. Только сделай это как мужчина. Красиво. С уважением. По-настоящему.
Богдан, кажется, впервые по-настоящему выдохнул. Медленно закрыл коробочку, убрал её обратно. Потом прикрыл глаза — на пару секунд — и впитал в себя этот вечер, запахи, голос, слова. Как будто пытался сохранить их в себе навсегда.
Он кивнул. Уже ровнее. Уже увереннее.
И пошёл обратно — не спеша, но с твёрдым шагом. В глазах мелькнула новая искра решения и любви, эта смесь сразу была заметна, не была не понятной даже ему самому.
Ещё немного поговорив, вы всё же решили ехать домой — усталость от длинной дороги давала о себе знать, пусть и не сразу. Но в воздухе висело что-то другое, помимо усталости. Что-то неуловимое, будто сладковатый шлейф аромата, который ощущаешь кожей, а не носом. Словно невидимая ткань невысказанных слов накрывала вас, тонко и нежно, заставляя сердца биться чуть быстрее без объяснимой причины.
Бабушка с отцом вышли проводить вас. В тени фонаря их силуэты казались мягче, как будто и сами стали частью этого вечера. Женщина обняла тебя тепло, как всегда — привычно, но с каким-то чуть более долгим прикосновением. Ладонь её легла на твою спину и мягко двигалась вверх-вниз, как в детстве, как в те годы, когда ты приезжала совсем маленькой, и она гладила тебя, укладывая спать.
Отец обнял тебя крепко. Молча. Без слов. Но в этом молчании было всё: его переживания, гордость, благодарность, любовь — спрессованные в одном коротком, но мощном движении. Его пальцы будто передавали тепло души, сжатое временем. Он чуть дольше держал тебя, чем обычно.
Затем шагнул к Богдану. И неожиданно, безо всякого промедления, тоже обнял его. Мужской, сдержанный жест, но с такой силой принятия, что Богдан невольно выдохнул. А когда отец, приблизившись, что-то тихо прошептал ему на ухо — у Богдана дрогнули брови, и взгляд стал чуть глубже, как будто в нём вспыхнуло что-то ещё, давно зрелое, но до конца не осознанное. Он не ответил. Только кивнул.