Яд и звёзды в вечности
Лето обрушилось на вас, как раскалённый ветер Кривого Рога, пропитанный углём, сталью и дымом заводов, сжигая тревоги, как Днепр смывает пыль с берегов. Ваша любовь, жаркая, как асфальт, плавящийся под полуденным солнцем, была маяком, где взгляды Богдана, тёмные, как ночная река, глубокие, с еле уловимым отблеском, и твой смех, звонкий, как колокольчики, звенящие на криворожском базаре, сплетались в вечность, испепеляя всё лишнее. Июль и август текли медленно, пропитанные зноем, что лип к коже, ароматом кофе, горького, с ноткой кардамона, и страстью, что пылала между вами, как костёр под звёздами, трещащий сухими ветками. Ваши дни, полные дурацких стримов, где Богдан, хрипло хохоча, зачитывал мемы, его голос, как гравий, скользил по комнате, а ты подливала огня, дразня его в чате, были живыми, как пульс, бьющийся под кожей. Видео, снятые на телефон, стали вашим гимном: Кайли, ловящая стрекоз в парке, её чёрная шерсть, мокрая от росы, блестит, как обсидиан, крылья насекомых шуршат, когда она прыгает, Пётр, лениво жующий траву, его пыльные лапы оставляют следы на тропинке, или ваши танцы на кухне, где запах свежесваренного эспрессо, с лёгкой горчинкой, мешался с кедровым одеколоном Богдана, пропитавшим его кожу, футболку, воздух. Прогулки с собаками вдоль Днепра, где вода искрилась, отражая багряный закат, а ваши босые ноги утопали в тёплой траве, пахнущей рекой, пылью и мятой, были как поэзия, что вы шептали друг другу, слова растворялись в плеске волн и криках чаек. Кофе, чёрный, в керамических кружках с потёртыми краями, где эмаль откололась, обнажая глину, грел ладони, его горький вкус оседал на языке, становясь вашим ритуалом. Кухня, с потёртым линолеумом, где пятна от пролитого чая и кофе рисовали созвездия, и окном, где дождь ткал серебряные нити, дрожащие от ветра, была вашим храмом, где каждый взгляд, каждое касание строили ваш мир.
Квартира на Печерске, с её видом на Днепр, где фонари отражались в воде, как звёзды, дрожащие в ночи, была вашим убежищем. Паркет, тёмный, поскрипывал под босыми ногами, его лак, потёртый, пах воском и временем, храня следы ваших шагов. Стены, с выцветшими обоями, где узоры ромашек едва угадывались, впитали ваш смех, шёпот, запах кедра и кофе. Кайли и Пётр, ваши тени, спали у дивана, их шерсть цепляла пыль, миски, металлические, звякали, когда они лакали воду, оставляя мокрые пятна на полу. Новая железная кровать в спальне, прочная, как обещал Артём, с чёрной рамой, блестевшей в лунном свете, хранила ваши ночи, её простыни, мягкие, пахли мятным стиральным порошком и вашим теплом. Коробка от «Полунички», спрятанная в шкафу, с помятым картонным краем, выглядывала из-под одеял, напоминая о ваших шалостях, её запах, сладковатый, с ноткой ванили, дразнил, обещая новые приключения.
Семья держала вас, как мосты Кривого Рога, что стоят над Саксаганью, крепкие, несмотря на ржавчину. Твой отец, с голосом, хриплым от криворожской пыли, звонил почти ежедневно, его слова, шершавые, как старый металл, были полны заботы: «Т/иш, бабушке звони, она вареники с вишней лепит, ждёт вас в Кривом». Его голос, пропитанный запахом заводов и угля, нёс тепло, как печка в детстве. Бабушка, с её мягким говором, слала голосовые, её слова, медленные, как река, рассказывали о пирогах с картошкой, грибах, собранных в лесу, и её смех, шершавый, как кора дуба, грел душу. Семья Богдана была таким же теплом: мама, с её звонким голосом, присылала рецепты наливок, настаивая, что «Т/и должна попробовать черничную, пока ягоды свежие», и сообщения о подсолнухах в Гадяче, что клонятся к солнцу. Отец, сдержанный, но добрый, звонил реже, но его вопросы о стримах и шутки, что Пётр «скоро станет звездой Ютуба», вызывали твой смех, звонкий, как стекло. Марина, сестра Богдана, обычно в Гадяче, слала мемы с коровами и голосовые, где звала в село, уверяя, что «трава слаще, чем ваш Киев, а коровы — блогеры». Эти звонки, сообщения, полные заботы, были как звёзды, что светят в ночи, ведя вас через летний зной, их тепло окутывало, как плед, пахнущий пылью и домом.
Марина, с её искрами в глазах, как Днепр на закате, стала чаще бывать в Киеве. В июле, сидя на вашей кухне, где запах мятного чая смешивался с ароматом свежескошенной травы, что Кайли притащила на шерсти, она, теребя браслет с вихрем, подаренный Артёмом, призналась. Её пальцы, тонкие, нервно крутили кожаную полоску, а голос дрожал, как лист на ветру, балансируя между радостью и смущением:
— Т/иш, Артём... он меня достал. Его байк, его Audi RS7, его дурацкие шутки про «принцессу на мотоцикле». Но он настоящий, Т/иш. С ним я... живая. Я влюбилась, и мы вместе.
Её слова, тёплые, как пироги их мамы, разлились по сердцу, и ты обняла её, хихикая, пока Кайли, ткнувшись холодным носом в её руку, не потребовала ласки, её шерсть, мягкая, цепляла крошки хлеба с пола. Через неделю, на балконе, где фонари отражались в Днепре, а запах мокрого асфальта после дождя мешался с дымом сигареты Богдана, пропитанным табаком и мятой, Марина рассказала ему. Она стояла, скрестив руки, её джинсовая куртка, потёртая на локтях, пахла бензином и Гадячем, голос был твёрже, но дрожал:
— Бодя, я с Артёмом. Он нормальный. Не трынди, знаю, что скажешь.
Богдан, прищурившись, затянулся, дым вырвался, как облако, и с язвительной улыбкой кивнул:
— Марин, Артём — мужик. Но если обидит, я ему байк на болты разберу, а RS7 на запчасти пущу.
Марина засмеялась, её смех, звонкий, как колокольчик, разрезал тишину, браслет звякнул. Её приезды приносили смех, рассказы об Артёме, запах пирогов. Артём, с байкерской ухмылкой, заезжал на чёрной Audi RS7, оставляя запах бензина, его байк блестел у дома. Их любовь, как искры, разгоралась, и ты радовалась, видя, как Марина, когда-то колючая, цвела, как подсолнухи.
И/п, твоя подруга, в кофейне на Подоле, где запах корицы и ванили смешивался с американо, поделилась новостью. Её волосы, каштановые, в лёгком беспорядке, блестели, загар подчёркивал серые глаза, искрящиеся, как Днепр. Она, теребя серебряное кольцо, сказала, голос дрожал от счастья:
— Т/иш, я встретила Андрея. Он знает про ребёнка, и ему всё равно. Любит меня, будет любить малыша. Свадьба в сентябре.
Ты ахнула, обнимая, официант улыбнулся вашей радости. И/п рассказала, как Андрей, столяр, с руками, пахнущими деревом, ворвался в её жизнь, его спокойствие растопило страхи. Ты слушала, её счастье текло, как река, и ответила, голос звонкий:
— И/п, это чудо. Андрей — твой, а свадьба... я вижу тебя в платье! Мы с Бодей будем танцевать до утра!
Она засмеялась, щёки порозовели, вы болтали, пока солнце не скользнуло за крыши, а Днепр загорелся закатом. Богдан, узнав, кивнул: «И/п — молодец. Передай, зови на свадьбу». Её свет добавил тепла в ваше лето.
Август пылал, как раскалённая сковорода, и 12 августа начался с ленивого утра, пропитанного солнцем и теплом. Свет лился в окна Печерска, дробился в пылинках, танцующих над паркетом, пахнущим воском и временем, тени занавесок, выцветших, с узором ромашек, рисовали узоры на стенах, где обои хранили следы ваших ночей. Кухня, с потёртым линолеумом, где пятна от чая и кофе складывались в звёзды, гудела старым холодильником, его низкий гул вплетался в утреннюю тишину. Запах свежесваренного кофе, с ноткой кардамона и лёгкой горчинкой, смешивался с ароматом тёплого хлеба, купленного на углу у бабушки с лотка, его корочка, хрустящая, осыпалась крошками на клетчатую скатерть, цепляясь за ткань, пахнущую мылом. Ты намазывала сливочный сыр на ломтики, его белая гладкость цепляла крошки, нож, с деревянной ручкой, поскрипывал, касаясь доски, пахнущей укропом и временем. Богдан, в чёрной футболке, потёртой на плечах, где ткань выцвела до серого, шинковал огурцы, их сок стекал по его пальцам, оставляя влажные следы на деревянной доске, запах, свежий, резкий, смешивался с кедровым одеколоном, пропитавшим его кожу. Его волосы, влажные от душа, пахли мятным шампунем, капли воды блестели на кончиках, ловя свет, как роса.
Кайли, свернувшись у твоих ног, посапывала, её чёрная шерсть, мягкая, как бархат, ловила солнечные блики, влажный нос, холодный, как ледяная капля, подрагивал, чуя сыр. Пётр, растянувшись у двери, похрапывал, его пыльные лапы, ещё хранящие траву с утренней прогулки, дёргались, будто он гнался за ветром во сне, шерсть, серая, цепляла пыль с паркета. Радио играло O.Torvald, их «Там, де ми є» гремело, и ты подпевала, твой голос, звонкий, плыл над кухней, смешиваясь с гулом холодильника и далёким рёвом машин за окном, где Печерск оживал. Богдан, хмыкнув, подхватил припев, его голос, хриплый, как гравий, вплетался в твой, создавая мелодию, что звенела, как утро. Стол, старый, с царапинами, был завален: стеклянная банка с мёдом, её крышка, липкая, блестела; пара пустых кружек, где кофейные разводы рисовали спирали; пачка сигарет Богдана, её картонный край, помятый, выглядывал из-под салфетки; и пакет с укропом, его зелень, влажная, оставляла капли на скатерти, пахнущей мылом и хлебом.
— Т/иш, если так петь, чат нас зашугает, — поддел он, его глаза, тёмные, искрились, как Днепр на закате, уголки губ дрогнули в лукавой ухмылке, зубы блеснули, как острие.
Ты швырнула в него кухонное полотенце, его клетчатая ткань, пропахшая мылом и укропом, пролетела мимо, задев кружку, что звякнула, но устояла, её керамический край, потрескавшийся, блеснул в свете. Он засмеялся, низко, как гром вдали, и поймал твою талию, притянув к себе, его руки, тёплые, пахнущие огурцами и кедром, обняли тебя, пальцы, шершавые, скользнули под твою футболку, касаясь кожи с лёгким нажимом, что вызвал мурашки, бегущие по спине, как искры по сухой траве. Твои пальцы, липкие от сыра, запутались в его волосах, их влажные пряди цеплялись за кожу, и вы целовались, медленно, глубоко, вкус кофе и мяты смешивался на губах, пока Кайли, ткнувшись холодным носом в твою ногу, не напомнила, что её миска пуста. Вы хихикнули, отстраняясь, и накормили собак, их хруст корма смешался с гулом холодильника и рёвом воды за окном, где Днепр сверкал, отражая небо, а чайки, крича, кружили над волнами, их крылья мелькали, как белые вспышки.
К полудню вы решили стримить. Комната, где стоял ваш «стрим-центр», была маленькой, уютной, пропитанной вашим теплом, с деревянным письменным столом, покрытым царапинами, как карта, где каждая отметина хранила историю — пролитый кофе, упавший маркер, локоть Богдана во время спора. На столе громоздился стационарный компьютер, его чёрный корпус, пыльный, гудел вентиляторами, их низкий гул вплетался в шорохи комнаты. Монитор, 27 дюймов, с наклейкой «Не трынди» на рамке, мигал яркими цветами, отражая свет, что лился из окна. Клавиатура, с потёртыми буквами, клацала под пальцами, её пластик, нагретый солнцем, пах пылью и металлом. Мышь, чей провод путался в куче кабелей, поскрипывала, катаясь по коврику, изрисованному мемами — коты, ракеты, смайлики. Вебкамера, закреплённая на мониторе, вечно теряла фокус, её объектив тускло блестел, отражая вас. Микрофон, старый, с потрёпанной ветрозащитой, ловил каждый шорох — скрип стула, шуршание чипсов, дыхание. Рядом лежали пустые банки из-под энергетика, их алюминий блестел в свете настольной лампы, чей абажур, потрёпанный, отбрасывал тёплый свет, рисуя круги на потолке, где паутина в углу дрожала от сквозняка. Пачка чипсов, с помятой фольгой, шуршала, когда Богдан задевал её локтем, крошки, солёные, осыпались на стол, цепляясь за кабели. Ты надела любимую футболку, синюю, с выцветшим принтом луны, что обтягивала плечи, её ткань, мягкая, пахла стиральным порошком и твоим теплом. Богдан остался в чёрной футболке, её швы, потёртые, слегка разошлись на плече, открывая кожу, загорелую, с лёгкими веснушками, которые ты любила касаться.
Кайли устроилась на диване, её глаза, блестящие, как звёзды, следили за вами, пушистый хвост лениво бил по подушке, пахнущей пылью и вашим теплом, её шерсть, чёрная, ловила свет, как бархат. Пётр, хрюкнув, улёгся у двери, его шерсть, серая, цепляла пыль с паркета, лапы, пыльные, оставляли следы на полу, когти слегка царапали дерево, когда он переворачивался. Окно было приоткрыто, впуская жаркий воздух, пахнущий асфальтом, нагретым солнцем, рекой и далёким дымом от чьего-то мангала, шторы, выцветшие, колыхались, рисуя тени на стенах, где трещины в обоях казались реками, текущими к морю. Вентилятор, старый, гудел в углу, его лопасти, покрытые пылью, крутились лениво, гоняя тёплый воздух, что лип к коже, как сироп, смешиваясь с запахом чипсов, табака и реки.
Стрим начался с привычного хаоса, как буря, что налетает на Днепр, вздымая волны. Богдан, хрипло смеясь, зачитывал мемы из чата, его голос, низкий, гудел, как мотор, слова скользили, цепляя, как гравий под колёсами. Ты подливала масла, подначивая его, когда он спотыкался на словах или путал имена подписчиков, твои пальцы, лёгкие, бегали по клавиатуре, ногти, покрытые облупившимся лаком, стучали по пластику, их клацанье смешивалось с треском чипсов, что он жевал, крошки оседали на его футболке, цепляясь за ткань. Чат гудел, как толпа на базаре, смайлики — огни, сердечки, кулаки — летели, как искры от костра, сообщения сыпались, как монеты: «Когда Кайли станет ведущей?» и «Богдан, где твой байк, как у Артёма?». Ты хихикала, зачитывая вопросы вслух, твой голос, звонкий, как стекло, резал воздух, Богдан, с лукавой ухмылкой, отвечал, его глаза, тёмные, искрились, как угли, зубы блеснули, как клинок:
— Чат, Кайли — босс, вы отстали. Байк? Когда Пётр научится петь, тогда и байк, — он подмигнул, его взгляд, острый, скользнул по тебе, уголки губ дрогнули, обещая что-то, что чат не увидит.
Ты толкнула его в плечо, пальцы задели кожу, тёплую, с лёгким загаром, её тепло пробилось через кончики пальцев, вызвав лёгкую дрожь, чат взорвался смеющимися смайлами, кто-то написал: «Пётр — рок-звезда!». Вы шутили, перебрасывались мемами, как мячиками, стрим катился, горячий, как асфальт под солнцем, лёгкий, как ветер над рекой, пока в чате не всплыло её имя — Диана. Её сообщение, как холодный нож, вонзилось в тёплую атмосферу: «Богдан, всё ещё бегаешь за этой Т/и? Жалкий, застрял с ошибкой прошлого. Вернись к той, кто знает, как тебя завести». Чат замер, смайлики пропали, воздух сгустился, как перед грозой, твоё сердце застучало, как барабан, кровь запульсировала в висках, пальцы сжались, ногти впились в ладони, оставляя жгучие полумесяцы, их боль смешивалась с жаром гнева. Ты вспомнила тот вечер, когда твой кулак, сжатый от ярости, встретил её скулу, защищая своё, её надменный взгляд, холодный, как лёд, разбился, как стекло, и теперь, видя её слова, ты почувствовала, как гнев, горячий, как угли, смешивается с гордостью — Богдан твой, и его взгляд, который, ты знала, сейчас вспыхнет, был твоей бронёй. Но под этим пылал лёгкий трепет, от его близости, от того, как он сейчас встанет за тебя, и от намёков, которые, ты знала, он вплетёт в свой яд.
Богдан выпрямился, его лицо, загорелое, застыло, глаза, тёмные, полыхнули, как костёр, он наклонился к микрофону, так близко, что его дыхание, с привкусом кофе и табака, почти царапнуло мембрану, его губы, слегка приоткрытые, дрогнули в язвительной ухмылке. Голос, низкий, пропитанный ядом, с хриплой насмешкой, хлестнул, как кнут, слова били, как пули:
— Диана, ты всё ещё трындишь? Серьёзно? Ползи обратно в свою конуру, пока я твой жалкий цирк не спалил дотла, — он хмыкнул, ухмылка резала, как лезвие, пальцы сжали мышь, пластик скрипнул, готовый треснуть, его костяшки побелели, как будто он сдерживал желание разбить что-то большее. — Забыла, как Т/и тебя одной левой уложила? Хочешь, напомню, кто тут жалкий? Ты — мусор, что Днепр унёс, а Т/и — мой яд, который ты никогда не потянешь, — он сделал паузу, взгляд, тёмный, с лукавым намёком, скользнул к тебе, уголки губ дрогнули, как будто он делился секретом, который чат не поймёт. — Она знает, как меня разжечь, малышка, а твои дешёвые фокусы годятся только для базара. Хочешь знать, как она меня держит? — он подмигнул, голос понизился, с хриплой двусмысленностью, — это не для твоих ушей, Диана. Вали, пока я твой ник не стёр, как твой макияж после слёз, и не забанил навек.
Его слова, острые, как осколки стекла, с лёгким пикантным подтекстом, били, как ток, чат затаил дыхание, но ты чувствовала, как его взгляд, горячий, обжигает тебя, вызывая лёгкую дрожь в груди, его намёки — «мой яд», «разжечь» — были для тебя, и ты знала, что позже, в тишине, он докажет их. Гнев, что пылал от слов Дианы, смешался с гордостью, что он твой, и с влечением, которое его харизма, его яд разжигали в тебе. Ты хмыкнула, губы растянулись в улыбке, колкой, как шипы, и наклонилась к микрофону, волосы, пахнущие мятным шампунем, упали на лицо, их кончики задели щёку, голос, звонкий, но с ядом и игривой остротой, отозвался, как эхо его слов:
— Диана, твой трындеж — как ветер, пустой и вонючий, — ты подмигнула Богдану, пальцы скользнули по его запястью, ногти слегка царапнули кожу, оставив еле заметные красные следы, их жжение смешалось с теплом его руки. — Богдан мой, и, поверь, я знаю, как его держать, как разжечь, — твой голос понизился, с лёгким намёком, глаза встретились с его, тёмными, обещающими, — в отличие от тебя, чьи шансы сгорели, когда я тебе скулу выбила. Чат, давайте проводим эту неудачницу аплодисментами, она заслужила!
Чат взорвался, как толпа на арене, экран запылал смайликами — огни, кулаки, короны, черепа — они летели, как искры от костра, сообщения хлынули, как река: «Т/и — королева! Диана, вали в закат!», «Бодя и Т/и — пламя, Диана — ноль!». Донаты посыпались, их звонкое «динь-динь» смешалось с клацаньем клавиатуры и треском чипсов, что Богдан жевал, его губы, блестящие от соли.
Лето продолжало течь, и вы жили, как река, что не останавливается. Марина приезжала, привозя пироги от мамы, её смех звенел, как колокольчик, а Артём, с его байкерской ухмылкой, шутил, что «кровать ваша выдержит любой шторм». Отец звонил, его голос, хриплый, нёс тепло Кривого Рога: «Т/иш, бабушка шлёт вареники, приезжайте». Бабушка слала голосовые, её слова, медленные, пахли пирогами и лесом. Мама Богдана присылала рецепты, отец шутил, а Марина звала в Гадяч. И/п, сияя, как солнце, готовилась к свадьбе с Андреем, её сообщения, полные смайликов, обещали, что вы все будете танцевать в сентябре. Кайли и Пётр бегали по парку, их лай смешивался с рёвом Днепра, а ваши стримы, прогулки, кофе и любовь были гимном, что пел о вечности.