Нежность в боли
Ты откусила кусок омлета, что Богдан состряпал, его вкус — пряный базилик, сочная мякоть помидоров, лёгкая соль — растаял на языке, смешиваясь с горьковатым ароматом кофе, что шипел в турке, её медный бок ловил утренний свет. Кухня дышала уютом: паркет поскрипывал под твоими шагами, отражая блики, а за окном Днепр переливался под дождём, его рябь дробила капли, что ползли по стёклам, рисуя змеистые узоры. Кайли вилась у ног, её чёрная шерсть цеплялась за джинсы, влажный нос ткнулся в ладонь, выпрашивая крошку. Пётр, растянувшись у дивана, похрапывал, его лапы дёргались, будто он гнался за тенью во сне. Но тревога, что Богдан не ответил на твой намёк той ночью, когда твои пальцы скользнули по его спине, а он, с хриплым смешком, шепнул «Т/иш, ты меня с ума сводишь. Но я так устал...», жгла сердце, как уголёк под пеплом. Ты знала, что он вымотан — дорога из Гадяча, эмоции от встречи с Ларисой Петровной, её пироги, запах сливового варенья, что всё ещё витал в памяти, — но это не гасило твой жар, тлеющий под кожей.
Телефон пиликнул — Марина: «Т/иш, дождь в Киеве?». Ты ответила, улыбнувшись: «Марин, мы с омлетом и аниме, Кайли на стрёме. ». Её смайлик, с хитрым подмигиванием, прилетел, как луч из Гадяча, где запах капустных пирогов, наверное, уже заполнил кухню. День ворвался с лаем Кайли, её когти цокали по паркету, оставляя царапинки на медовом блеске пола, с вашим смехом, что звенел, отскакивая от стен, и «Ковбоем Бибопом» на экране, где Спайк, с ленивой ухмылкой, целился в тени, а джаз, текучий, как река, лился из динамиков. Но тень ожидания, что Богдан не сделает шаг, лежала на сердце, а тепло кофты, пропахшей его кедровым одеколоном и той ночью, когда одежда шуршала, падая на пол, пыталось её заглушить.
Дни в Печерске текли лениво, как Днепр, что отражал серые тучи и неоновые блики высоток, укутанные тишиной, что нарушалась лишь шорохом диванных подушек, когда вы валились на них с коробкой пиццы, да стуком дождя, что бил по карнизу, оставляя мокрые пятна, мерцающие в свете фонарей. На второй день ты проснулась с тянущей болью внизу живота, знакомой, как старый шрам. Оральные контрацептивы, что ты принимала, делали цикл точным, как метроном, и ты знала, что месячные начнутся скоро, когда закончится пачка таблеток. Ты надеялась, что боль будет слабой, и натянула кофту Богдана, её ткань, мягкая, чуть выцветшая, пахла кедром и теплом той ночи, когда его губы обещали больше. На кухне ты жарила оладьи, их тесто пузырилось, золотясь, а сладковатый аромат, с ноткой корицы, растёкся, смешиваясь с мятным чаем, что заваривался в потёртом чайнике. Паркет поскрипывал, отражая свет, что лился сквозь занавески, а за окном дождь оставил разводы, будто слёзы на стёклах. Боль, пока слабая, пульсировала, но ты стиснула зубы, не желая показывать слабость, и сжала живот, надеясь, что глубокие вдохи заглушат спазмы.
Богдан вошёл, потягиваясь, без футболки, его кожа, влажная от душа, ловила блики, а волосы, взъерошенные, торчали, как у мальчишки. Его взгляд, тёмный, был тёплым, но усталым, без того огня, что ты искала. Он ухмыльнулся, увидев тебя у плиты, и тревога, смешанная с лёгкой болью, кольнула, как игла.
— Т/иш, оладьи? — спросил он, плюхнувшись на стул, его локти легли на клеёнку с подсолнухами. — Ты меня балуешь.
— Бодя, не привыкай, — ответила ты, подмигнув, но голос дрогнул, когда боль, чуть сильнее, сжала живот, и ты отвернулась к плите, чтобы скрыть гримасу.
Ты налила чай, его мятный аромат смешался с оладьями, и откусила кусок, мёд, что ты полила сверху, лип к пальцам, а тесто таяло, оставляя сладость. Кайли ткнулась носом в колени, её глаза блестели, выпрашивая крошку, а Пётр сопел у дивана, его шерсть осыпалась на паркет. Ты потрепала Кайли за уши, мягкие, как бархат, но тревога, усиленная болью, цеплялась, как ворсинки кофты. Ты хотела спрятать дискомфорт, но гормоны делали тебя уязвимой, и каждый спазм, как лезвие, резал изнутри.
К вечеру боль стала явной, тянущей, как канат, что сжимает тело. Ты свернулась на диване под пледом, чьи ворсинки цеплялись за кофту, и включила «Стальной алхимик», где Эдвард кричал, а музыка, щемящая, била в сердце. Коробка от пиццы, с запахом орегано, лежала на столе, сыр тянулся нитями, а крошки осыпались на паркет. Ты сидела, подтянув колени, стараясь дышать ровно, когда спазмы накатывали, и сжимала плед, чтобы Богдан не заметил. Он сидел рядом, его бедро касалось твоего, но ты невольно отодвинулась, когда спазм сжал живот, заставив сжать зубы. Его взгляд, тёмный, поймал твой, и он нахмурился, уловив тень напряжения в твоих глазах.
— Т/иш, ты какая-то тихая, — сказал он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, и его рука, тёплая, легла на твоё плечо, пальцы сжали кожу через кофту.
Ты улыбнулась, но улыбка вышла вымученной, гормоны делали тебя хрупкой, а боль, как нож, резала изнутри.
— Бодя, всё нормально, просто устала, — солгала ты, голос дрожащий, и отвернулась к экрану, где Эдвард ломал стены, чтобы скрыть, как пальцы сжимают плед.
Он кивнул, но его взгляд, внимательный, задержался на тебе, и ты почувствовала, как тревога, усиленная болью, становится тяжелее, как мокрый песок. Телефон пиликнул — Марина: «Т/иш, как Киев? Артём байк угваздал». Ты ответила, пальцы дрожали: «Марин, мы с пиццей и аниме, Кайли в засаде. Всё отлично». Её смайлик, смеющийся, прилетел, как луч из Гадяча, но он не гасил боль, что пульсировала, как река подо льдом.
На третий день месячные пришли, как буря, с болью, что сжимала тело, заставляя дышать рвано. Ты проснулась в кофте Богдана, её запах — кедр, лёгкий пот, тепло — обнял, но не спас от спазмов, что резали живот, как лезвия. Ты жарила тосты с авокадо и яйцом, их кремовая мякоть намазывалась на хрустящий хлеб, а запах, с кислинкой лимона, растёкся, смешиваясь с мятным чаем. Но каждый шаг отзывался болью, и ты сжала столешницу, костяшки побелели, пока паркет поскрипывал под ногами. Ты старалась держать лицо, натянув улыбку, но гормоны делали тебя хрупкой, как стекло. Пустой блистер оральных контрацептивов, смятый, с выдавленными ячейками, лежал на микроволновке, куда ты бросила его вчера, закончив пачку. Ты не заметила, как он привлек внимание, пока готовила, но боль, как волна, накатывала, заставляя стиснуть зубы.
Богдан вошёл, без футболки, его кожа блестела, но взгляд, тёмный, был мягким, без искры, что ты искала. Он заметил твоё напряжение, сжатые губы, и шагнул ближе, его рука, тёплая, коснулась твоей, лежащей на столе. Его взгляд скользнул по кухне и остановился на пустом блистере на микроволновке, серебристая фольга которого поймала свет. Он замер, сложив кусочки пазла: конец пачки, твоя бледность, сжатые пальцы. Его глаза, тёмные, сузились, а затем смягчились, и он понял, что ты скрываешь.
— Т/иш, — сказал он, голос низкий, с тревогой, — это... месячные? Поэтому ты такая бледная?
Ты замерла, щёки вспыхнули от смущения, и попыталась отмахнуться, но голос дрогнул:
— Бодя, всё нормально, просто... немного болит, — пробормотала ты, отводя взгляд, чувствуя, как жар заливает лицо от того, что он увидел блистер, но его рука, тёплая, сжала твою ладонь, не давая уйти.
— Эй, Т/иш, — сказал он, мягко, и его пальцы, лёгкие, коснулись твоего подбородка, поднимая твой взгляд. — Не прячь это от меня. Я сейчас грелку принесу... и чай заварю, хочешь?
Его забота, тёплая, как плед, обняла сердце, но смущение и гормоны делали тебя уязвимой, и ты только кивнула, уходя на диван. Плед, пахнущий пылью и вашим теплом, укрыл ноги, а Кайли ткнулась носом в колени, её шерсть грела, как бархат. Богдан вернулся с грелкой, тёплой, что пахла резиной и уютом, и кружкой ромашкового чая, чей травяной аромат смешивался с мёдом. Он сел рядом, его рука, тёплая, легла на твоё плечо, и ты прижалась к нему, чувствуя, как его тепло, его запах — кедр, лёгкий пот — пытаются гасить боль. Боль, однако, не отступала, спазмы резали, как лезвия, и ты сжала грелку, стараясь дышать ровно.
Вечер был тихим, вы смотрели «Тетрадь смерти», где Лайт писал имена, а музыка, тревожная, била в сердце. Коробка от буррито, с запахом чили и кукурузы, лежала на столе, лепёшки хрустели, а соус капал на плед. Кайли пыталась стащить кусок, её лапы скользили по паркету, а Пётр сопел у дивана. Ты лежала, прижавшись к Богдану, грелка грела живот, но спазмы накатывали, заставляя сжимать зубы. Он заметил твоё напряжение и, не говоря ни слова, подтянул плед повыше, его рука, тёплая, гладила твою спину, пальцы рисовали ленивые узоры через кофту. Его дыхание, тёплое, касалось твоих волос, и он шепнул:
— Т/иш, если что-то нужно, скажи. Я тут.
Ты улыбнулась, но боль и гормоны делали тебя хрупкой, и твой голос, дрожащий, ответил:
— Бодя, просто будь рядом. Это... уже много.
Он кивнул, его рука, тёплая, сжала твою, и вы молчали, пока Лайт строил планы на экране. Телефон пиликнул — Марина: «Т/иш, в Гадяче солнышко! Артём байк чистит». Ты ответила, пальцы дрожали от спазма: «Марин, мы с буррито и аниме, Кайли на охоте. маме привет». Её смайлик, с подмигиванием, прилетел, как бриз из Гадяча, но боль, упрямая, не ушла.
На четвёртый день боль не ослабла, спазмы резали, как ножи, и каждый шаг отзывался тяжестью. Ты проснулась, чувствуя, как тело ноет, и натянула кофту Богдана, её кедровый запах был единственным утешением. Ты хотела приготовить вафли с малиной и сливками, но спазм заставил тебя замереть у плиты, и ты сжала столешницу, костяшки побелели. Богдан вошёл, без футболки, его кожа блестела, и взгляд, тёмный, был мягким, но с тревогой, что появилась вчера. Он заметил твою бледность и, не спрашивая, шагнул к плите.
— Т/иш, давай я, — сказал он, голос низкий, с теплом, и его рука, тёплая, мягко оттеснила тебя к стулу. — Садись, сейчас вафли будут.
Ты хотела возразить, но спазм сжал живот, и ты только кивнула, опустившись на стул, где клеёнка с подсолнухами холодила ладони. Богдан жарил вафли, их ягодный аромат смешивался с кофе, что булькал в турке, а паркет поскрипывал под его шагами. Он поставил перед тобой тарелку, малиновый сок стекал по сливкам, и кружку ромашкового чая, чей пар поднимался, как туман. Его рука, тёплая, коснулась твоей, пальцы сжали запястье, и он улыбнулся, но в глазах была тревога.
— Т/иш, ешь, — сказал он, голос мягкий, — и скажи, если грелку надо подогреть.
Ты улыбнулась, но боль делала тебя хрупкой, и ты только кивнула, откусив кусок вафли, чья сладость не гасила спазмов. Кайли ткнулась носом в колени, а Пётр сопел у дивана.
Вечер был тёплым, вы смотрели «О моём перерождении в слизь», где Римуру строил планы, а музыка, лёгкая, текла, как река. Коробка от фалафеля, с запахом кунжута и хумуса, лежала на столе, лепёшки крошились, а соус капал на плед. Кайли крутилась у ног, её лапы скользили по паркету, а Пётр сопел у дивана. Ты лежала под пледом, грелка грела живот, но спазмы, хоть и реже, резали, заставляя сжимать зубы. Богдан сидел ближе, его бедро касалось твоего, и его рука, тёплая, легла на твою талию, пальцы задержались на коже под кофтой. Он принёс ещё одну кружку ромашкового чая и поправил плед, его движения были лёгкими, но внимательными, как будто он боялся нарушить твой хрупкий покой.
— Т/иш, как ты? — спросил он, голос низкий, с хрипотцой, и его глаза, тёмные, искали твои, полные тепла и тревоги.
Ты хотела солгать, но гормоны и боль делали тебя честной, и твой голос, дрожащий, ответил:
— Бодя, всё ещё болит... но ты делаешь это легче.
Его взгляд, тёплый, смягчился, и он притянул тебя ближе, его рука, тёплая, обняла твои плечи, а губы, лёгкие, коснулись твоего лба, оставив тёплый след. Ты прижалась к нему, чувствуя, как его тепло, его запах — кедр, лёгкий пот — борются с болью, но спазмы, упрямые, не отступали. Он молчал, но его пальцы, тёплые, гладили твою спину, каждый штрих — как обещание, что он не уйдёт.
На пятую ночь боль всё ещё держала, но была чуть слабее, как река, что теряет силу. Ты проснулась, чувствуя тяжесть в теле, и натянула кофту Богдана, её кедровый запах был якорем в этом море дискомфорта. Ты хотела сварить овсянку с яблоками и корицей, но спазм заставил тебя замереть у плиты, и ты сжала столешницу, дыхание стало рваным. Богдан вошёл, без футболки, его кожа ловила свет, и взгляд, тёмный, был полон тревоги. Он заметил твою бледность и, не говоря ни слова, шагнул к плите.
— Т/иш, я займусь, — сказал он, голос низкий, с теплом, и его рука, тёплая, мягко увела тебя к дивану. — Ложись, сейчас всё будет.
Ты опустилась на диван, плед укрыл ноги, а Кайли ткнулась носом в колени, её шерсть грела, как бархат. Богдан варил овсянку, её сладковатый аромат смешивался с мятным чаем, и паркет поскрипывал под его шагами. Он принёс миску, яблоки блестели, как карамель, и кружку чая, чей пар поднимался, как туман. Он сел рядом, его рука, тёплая, легла на твоё плечо, и он подтянул грелку, проверяя, тёплая ли она.
— Т/иш, ешь, — сказал он, голос мягкий, — и скажи, если что-то ещё нужно. Я могу в аптеку сбегать.
Ты улыбнулась, боль всё ещё резала, но его забота, как свет, пробивалась сквозь тень. Ты откусила овсянку, её сладость смешивалась с корицей, но спазмы, хоть и слабее, напоминали о себе.
На шестой день боль отступила, оставив лёгкую слабость, как после шторма. Ты проснулась, чувствуя, как тело оживает, и натянула кофту Богдана, её кедровый запах был мягким напоминанием его заботы. Ты варила кофе, его горьковатый аромат смешивался с запахом тостов, а паркет поскрипывал под ногами. Богдан вошёл, без футболки, его кожа блестела, и взгляд, тёмный, был мягким, с лёгкой искрой. Он шагнул ближе, его рука, тёплая, коснулась твоей, лежащей на столе, и он улыбнулся, заметив твою лёгкость.
— Т/иш, ты сегодня получше выглядишь, — сказал он, голос низкий, с теплом, и его пальцы, лёгкие, сжали твою ладонь. — Но давай всё равно полегче, а?
Вечер был тихим, вы смотрели «Ковбоя Бибопа», где Спайк стрелял, а джаз, текучий, лился из динамиков. Коробка от пиццы, с запахом орегано, лежала на столе, сыр тянулся нитями, а крошки осыпались на плед. Ты лежала, прижавшись к Богдану, плед укрывал ноги, а его рука, тёплая, гладила твою спину. Жар, что тлел, шевельнулся, но слабость и память о боли сдерживали тебя, и ты просто прижалась ближе, наслаждаясь его теплом. Он заметил твою задумчивость и шепнул, голос низкий, с хрипотцой:
— Т/иш, я никуда не тороплю. Главное, чтобы тебе было хорошо.
Ты улыбнулась, его слова, как свет, грели сердце, и твой голос, мягкий, ответил:
— Бодя, ты и так делаешь всё... я просто хочу быть рядом.
Он кивнул, его губы, лёгкие, коснулись твоего лба, и вы молчали, пока джаз лился с экрана. Ночь укрыла вас пледом, Днепр блестел за окном, и ты засыпала, чувствуя его тепло, но жар, тлеющий, ждал своего часа.
На седьмой день слабость почти ушла, тело оживало, как река после шторма. Ты готовила вафли с малиной и сливками, их ягодный аромат смешивался с кофе, что булькал в турке. Кофта, сползшая с плеча, пахла кедром и теплом, а паркет поскрипывал под ногами. Богдан вошёл, без футболки, его кожа ловила свет, и взгляд, тёмный, был мягким, но с искрой, что ты уловила. Он шагнул ближе, ставя тарелку, и его рука, тёплая, поймала твою, пальцы сжали запястье, а большой палец, медленно, прошёлся по коже, посылая ток по венам.
— Т/иш, ты сегодня... как солнце, — сказал он, голос низкий, с хриплым теплом, и его глаза, тёмные, искали твои, обещая тепло.
Ты улыбнулась, тело оживало, но ты хотела дать себе ещё день, чтобы жар, тлеющий, вспыхнул без тени слабости. Ты наклонилась ближе, твоя рука, лёгкая, скользнула по его плечу, и твой голос, мягкий, ответил:
— Бодя, ещё немного... и я буду вся твоя.
Его взгляд, тёплый, вспыхнул, и он кивнул, его рука, тёплая, осталась на твоей талии, пальцы рисовали узоры через кофту. Он принёс кружку ромашкового чая, чей пар поднимался, как туман, и сел рядом, его бедро касалось твоего. Кайли крутилась у ног, её лапы скользили по паркету, а Пётр сопел у дивана. Вечер был тёплым, вы смотрели «Тетрадь смерти», где Лайт писал имена, а музыка, тревожная, била в сердце. Богдан сидел ближе, его рука, тёплая, обнимала твои плечи, и ты прижалась к нему, чувствуя, как его тепло разгоняет последние тени слабости.