~...-Блогеры из квартир напротив-...~

Утро в Гадяче было как тёплый сон, сотканный из ароматов, звуков и заботы Ларисы Петровны. Её дом, с облупившейся голубой краской на деревянном крыльце, где третья ступенька скрипела, как старая скрипка, и окнами, обрамлёнными занавесками с вышитыми ромашками, дышал жизнью. Двор, усыпанный мелким гравием, блестел от росы, а в углу, под старой яблоней, чьи ветви гнулись от зелёных плодов, покачивалась качель, потёртая временем. Кухня гудела, как улей: звенели ложки, шипел чайник на газовой плите, его медный бок отражал солнечные блики, а стол, накрытый вышитой скатертью с узором из колосков и маков, ломился от угощений. Пироги — с капустой, что пахли тушёным теплом и детством, с вишней, чей сок лип к пальцам, оставляя сладкие следы, с картошкой, усыпанной зеленью укропа, чьи листочки прилипали к корочке — высились стопками, как маленькие башни уюта. В центре стола стояла банка малинового варенья, завёрнутая Мариной в клетчатую ткань, её стеклянные бока блестели, как рубин, а аромат, густой и сладкий, витал над столом, обещая лето даже в апреле. Лариса Петровна, в своём цветастом фартуке с ромашками, завязанном чуть криво, обняла тебя так крепко, что ты уловила запах её духов — лаванда, смешанная с ноткой ванили от выпечки, и что-то неуловимо домашнее, как свежевыстиранное бельё, пропахшее ветром.

— Т/иш, приезжайте скорее, — сказала она, голос дрожащий, полный любви, и её руки, тёплые, чуть шершавые от работы в саду, сжали твои плечи. — И Бодю корми, а то худой, как Артёмов байк, только и знает, что за рулём гонять!

Она сунула тебе свёрток с пирогами, завёрнутый в полотенце с вышитыми петушками, ещё тёплый, будто хранящий её сердце. Ткань, мягкая, чуть пахла мукой, грела ладони, и ты прижала свёрток к груди, чувствуя, как он отзывается теплом через твою куртку. Ты поймала взгляд Марины, что стояла у крыльца, лениво подпирая косяк, её тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, а улыбка, лукавая, была как обещание новых посиделок за чаем, когда вы будете хохотать до слёз.

— Марин, держи Артёма в узде, — хихикнула ты, ткнув пальцем в воздух, ноготь с облупившимся лаком мелькнул в солнечном свете, — а то он маме варенье разобьёт, пока байк по Гадячу гоняет.

— Не боись, Т/иш, я его на цепь посажу, — ответила она, подмигнув, и её смех, звонкий, как колокольчик на ветру, смешался с далёким лаем соседской собаки, проводив вас до машины.

Богдан стоял у Challenger'а, закидывая сумки в багажник, и его серая футболка задралась, мелькнув полоской загорелой кожи, где проступала тень мышц, чуть блестящих от пота. Ты натянула его кофту — мягкую, чуть выцветшую, пропитанную кедровым одеколоном с нотами сандала и теплом той ночи, когда его губы жгли твои, а одежда падала на пол, шурша в темноте. Сев на пассажирское сиденье, ты устроила свёрток с пирогами на коленях, чувствуя, как их тепло пробивается через джинсы, и вдохнула запах кофты, что смешивался с ароматом машины — кожа сидений, лёгкий бензин, его присутствие, что витало в воздухе, как невидимый след. Богдан хлопнул дверью, сиденье скрипнуло под его весом, и двигатель зарычал, низкий, как рык зверя, вибрируя через пол. Challenger тронулся, мягко покачиваясь на выбоинах гадяцкой дороги, где гравий хрустел под колёсами, а пыль поднималась, оседая на заднем стекле.

Гадяч поплыл за окном, как кадры старого фильма, снятого на плёнку: белёные заборы, потрескавшиеся от времени, с облупившейся краской, яблони, усыпанные зелёными плодами, что покачивались на ветру, их листья шуршали, отражая солнце. Дети гоняли мяч у обочины, их крики, звонкие, смешивались с лаем дворовых собак, что лениво лежали в тени. Старушка в цветастом платке, повязанном низко на лоб, тащила корзину с картошкой, её шаги шаркали по гравию, а рядом, у магазина с облупившейся вывеской «Продукты», мужики курили, лениво перебрасываясь словами, дым вился над их головами, растворяясь в воздухе. За городом открылись поля — подсолнухи, что кланялись солнцу, их жёлтые лепестки дрожали, как пламя, а дальше — холмы, покрытые высокой травой, где ветер гнал волны, будто море, зелёное, живое. Асфальт, потёртый, с белёсыми полосами, вился между ними, местами потрескавшийся, с пятнами смолы, что блестели, как чёрное стекло, отражая небо. Ты приоткрыла окно, и воздух ворвался — тёплый, пахнущий пылью, скошенной травой, цветами акации и чем-то живым, что бывает только в апреле, когда земля дышит, пробуждаясь от зимы. Солнце било в лобовое стекло, отражаясь в зеркалах, и ты щурилась, лениво болтая ногами в кедах, потёртых на носках, шнурки которых болтались, задевая коврик.

Рок гудел из колонок — Metallica, «Enter Sandman», что Богдан включал, чтобы разогнать сон после долгого утра. Его голос, напевающий припев, был чуть хриплым, и ты улыбнулась, потягивая колу из банки, что шипела, холодная, обжигая пальцы. Капля конденсата скатилась по алюминию, оставив мокрый след на джинсах, и ты вытерла её ладонью, чувствуя, как ткань чуть липнет к коже.

— Бодя, помнишь, как Пётр в Гадяче за курицей погнался? — спросила ты, ткнув его в плечо, и твой локоть нарочно задержался, чувствуя тепло его кожи через футболку, лёгкое, но будящее искры.

Он хмыкнул, его рука, тёплая, с чуть загрубевшей кожей от работы с машиной, лежала на рычаге коробки передач, и ты задевала его пальцы, нарочно, но легко, ощущая, как тепло пробивает твою кожу, но держала искры внутри, наслаждаясь дорогой.

— Т/иш, он бы её догнал, если б не забор, — ответил он, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, был как часть этой дороги, тёплый, родной, вплетённый в гул мотора.

За окном мелькали заправки с потрёпанными вывесками, где ржавели старые бочки, и подростки пили кофе из пластиковых стаканчиков, их кроссовки топтались по пыльному асфальту. Фуры гудели, обгоняя, их шины шуршали, оставляя за собой облако пыли, и леса, где сосны отбрасывали длинные тени, пахнущие хвоей, смолой и сырой землёй. В одном месте дорога пересекала речку — узкую, с мутной водой, где камыши качались, их сухие стебли шуршали на ветру, а на берегу паслись гуси, лениво щипавшие траву, их белые перья блестели на солнце. Дальше был перекрёсток, где старый указатель «Київ — 180 км» покосился, его зелёная краска облупилась, а рядом росла берёза, чьи листья дрожали, отбрасывая тени на асфальт. Ты открыла окно шире, и ветер ворвался, трепля твои волосы, что пахли шампунем с ромашкой и кофтой Богдана. Прядь упала на лицо, цепляясь за ресницы, и ты убрала её, ловя его взгляд — тёмный, с лёгкой улыбкой, что говорил больше слов.

— Т/иш, закрой, а то пироги улетят, — пошутил он, и его смех, короткий, но живой, смешался с гулом мотора и гитарным риффом, что рвал колонки.

Ты хихикнула, но окно оставила, вдыхая дорогу — пыль, травы, лёгкий запах бензина от проезжающих машин, далёкий дымок от костра, где кто-то жег ветки, и сладковатый аромат цветущих лип, что росли у обочины. Киев подкрался незаметно: сначала пригороды с серыми панельками, где бельё — простыни, футболки, детские носки — сушилось на балконах, колыхаясь на ветру, а старушки сидели на лавочках, их платки пестрели, как цветы. Потом мост через Днепр, где река блестела, как расплавленное серебро, отражая солнце, её рябь дробила свет, а чайки кружили, их крики резали воздух, как нож. Запах реки — сырость, водоросли, лёгкая прохлада — врывался в салон, смешиваясь с теплом асфальта. Мост гудел под колёсами, металл поскрипывал, и ты смотрела на воду, чувствуя, как сердце бьётся быстрее — дом близко. Печерск вырос из асфальта: высотки, что сверкали стёклами, отражая небо, билборды с рекламой кофе, новых смартфонов и фитнес-клубов, запах города — нагретый асфальт, выхлоп, смешанный с цветением акаций, чьи белые гроздья свисали с деревьев у дороги, роняя лепестки на тротуар.

Challenger мягко затих в паркинге их новостройки, его рёв утонул в эхе бетонных стен, где пахло сыростью, машинным маслом и лёгкой плесенью. Лампы мигали, отбрасывая тени на серый пол, где валялись окурки и смятый чек. Ты вытащила рюкзак, свёрток с пирогами всё ещё грел руки, как кусочек Гадяча, и поправила кофту, чувствуя, как ткань цепляется за кожу, чуть влажную от тепла машины. Богдан потянулся, его футболка задралась, мелькнув полоской загорелой кожи, где проступал загар, и ты поймала себя на мысли о той ночи, но отвела взгляд, улыбнувшись.

— Дом, Т/иш, — сказал он, и его глаза, тёмные, с усталой искрой, были как маяк, зовущий в уют.

Лифт пах металлом и чьим-то парфюмом, сладковатым, с ноткой жасмина, зеркала отражали вас — уставших, но своих, с рюкзаками и свёртком пирогов, твои волосы растрепались, а его щетина проступила, придавая лицу лёгкую грубость. Ты придвинулась ближе, плечом к его плечу, чувствуя, как его тепло пробивает ткань кофты, и твоя рука невзначай коснулась его, оставив лёгкое тепло на коже. Дверь квартиры распахнулась, и Кайли с Петром налетели, как вихрь: лапы Кайли скользили по паркету, её чёрная шерсть блестела, а хвост молотил по твоим ногам, будто барабан, Пётр, с его лохматой мордой, ткнулся носом в рюкзак, чуя пироги, и заскулил, его глаза, карие, блестели, требуя долю. Лай оглушал, эхом отскакивая от стен, и ты рассмеялась, опускаясь на колени, чтобы потрепать их за уши, мягкие, как бархат, чувствуя, как их шерсть цепляется за пальцы.

— Эй, разбойники, дайте дух перевести! — сказала ты, теребя Кайли и ловя взгляд Богдана, что присел рядом, его рука невзначай коснулась твоей, тёплая, чуть шершавая, оставив след тепла на коже.

Вечер в квартире был как тёплый плед, укутывающий после долгой дороги. Паркет блестел в свете торшера, его медовый оттенок отражал лампы, чей свет дробился в стекле вазы на полке. За окном Днепр переливался, ловя огни города — жёлтые фонари, красные неоновые вывески, мигающие, как звёзды, и далёкие окна высоток, где горел свет. Ты разложила пироги на кухонном столе, покрытом клеёнкой с узором из подсолнухов: с капустой, что крошились под пальцами, их начинка осыпалась на стол, с вишней, чей сок оставил пятнышко на твоей ладони, липкое, сладкое, с картошкой, ещё тёплой, чья корочка хрустела, когда ты отломила кусок. Банка варенья, малиновая, блестела, как рубин, и ты открыла её, повернув крышку, что скрипнула, выпустив сладкий аромат Гадяча, густой, как воспоминание. Богдан заваривал чай, его движения, ленивые, но точные, были как ритуал: он кинул щепотку заварки в чайник, чей носик был чуть погнут, плеснул кипяток, и пар поднялся, пахнущий травяным теплом, оседая каплями на столе. Ты сидела на столе, болтая ногами, твои кеды постукивали по деревянной ножке, и кофта сползла с плеча, открывая шею, где кожа чуть покраснела от солнца, а тонкая цепочка с кулоном, что он подарил, блестела в свете лампы. Ты ловила его взгляд, тёмный, внимательный, и жар, что тлел с той ночи, когда одежда падала на пол, шурша, шевельнулся.

— Бодя, — шепнула ты, голос низкий, с хрипотцой, полной намёка, — я скучала по нашему углу. Хочу, чтобы этот вечер был только наш.

Твоя рука скользнула по его спине, лёгко, но с искрой, пальцы задержались на ткани футболки, чувствуя тепло его тела, твёрдость мышц под ней. Ты придвинулась, и твой запах — шампунь с ромашкой, кофта, лёгкий пот от дороги — смешался с его, где чувствовался одеколон и что-то терпкое, как кофе, что он пил утром. Он замер, держа кружку, его губы дрогнули, глаза потемнели, уловив твой намёк, и ты почувствовала, как его дыхание сбилось, тёплое, близкое.

— Т/иш, ты меня с ума сводишь, — выдохнул он, голос хриплый, с лёгкой улыбкой. — Но я так устал...

Его слова, мягкие, были как занавес — «давай не сейчас», но взгляд, тёплый, глубокий, отвечал на твой огонь, обещая, что время придёт. Ты уловила намёк, сердце ёкнуло, но ты улыбнулась, решив ждать его шагов, как обещала.

— Ладно, Бодя, отдыхай, — шепнула ты, сжав его руку, чувствуя, как его пальцы, тёплые, чуть сжали твои в ответ, их кожа, шершавая, оставила лёгкий след на твоей.

Он коснулся твоего лба своим, и это касание, короткое, но живое, было как обещание, тёплое, как его дыхание. Ужин был простым: пироги, что крошились на тарелках, их начинка осыпалась на клеёнку, чай, дымящийся в кружках с потёртыми узорами, где едва читались цветочные орнаменты, и смех, когда Кайли утащила корочку и нырнула под диван, её глаза блестели, как у заправского вора, а хвост мелькал, как флаг. Ты включила рок — тот же Metallica, что гудел в дороге, — и кухня ожила, свет стал мягче, обволакивающим, тени от лампы дрожали на стенах. Вы убирали посуду, и твои движения, лёгкие, были полны тепла, но без намёков, только уют. Пётр, лёжа у стола, сопел, будто маленький трактор, его шерсть цеплялась за паркет, а Кайли крутилась у ног, выпрашивая крошки, её нос, влажный, ткнулся в твою ладонь. Телефон пиликнул — Марина: «Т/иш, дома? Пироги целы? Мам фотку ждёт». Ты ответила, хихикая: «Марин, всё на месте, Пётр в засаде. Артёму скажи, чтоб байк помыл, маме варенье береги». Её смайлик, смеющийся, прилетел, как тёплый ветер из Гадяча, и ты показала его Богдану, ткнув телефон под его нос.

Вы легли спать, кровать скрипнула, матрас прогнулся под вашим весом, простыня, чуть прохладная, пахла стиральным порошком. Кайли свернулась у ног, её шерсть грела твои лодыжки, Пётр сопел в коридоре, его храп пробивался сквозь тишину, как далёкий поезд. Ты прижалась к Богдану, его рука, тёплая, обняла тебя, и ты засыпала, чувствуя, как жар, что ты отложила, тлеет, ждёт его времени, а тепло его тела, родное, укутывало, как плед.

Утро следующего дня ворвалось с солнечными бликами, что плясали на паркете, отражаясь в стекле кофейного столика, где лежала забытая салфетка. Ты проснулась, натянув кофту Богдана, её запах — одеколон, лёгкий пот, тепло — обнял тебя, как старый друг. На кухне Богдан жарил яичницу, шипящую на сковородке, её края пузырились, а запах растёкся по комнате, смешиваясь с ароматом кофе. Его волосы, влажные после душа, торчали, а кожа на плечах и спине блестела от капель воды, что он не вытер, переливаясь в свете утреннего солнца, льющегося через окно. Ты улыбнулась, чувствуя, как сердце греется от этой мелочи, от его привычки напевать что-то невнятное, пока он орудует лопаткой.

— Бодя, — сказала ты, голос тёплый, спокойный, чуть хриплый от сна, — я хочу, чтобы это утро было ленивым. Аниме, диван, закажем пиццу или бургеры. Просто покой весь день.

Он обернулся, улыбнувшись, его глаза, тёмные, с усталой искрой, поймали твои, и лёгкая щетина на его щеках блестела в свете.

— Т/иш, звучит как мечта, — хмыкнул он, но голос выдал усталость, лёгкую, но заметную. — Только мне на почту заскочить. Потом — я за. Пицца и диван, Кайли подпишется.

Ты хихикнула, плюхнувшись на стул, скрипнувший под твоим весом, и откусила тост, что он намазал малиновым вареньем, его сладость растеклась по языку, напоминая Гадяч.

— Договорились, но Кайли пиццу не получит, — ответила ты, подмигнув, и ткнула его в бок, чувствуя, как его кожа, тёплая, отзывается под пальцами.

Богдан вернулся с почты с небольшой коробкой, пахнущей картоном, плюхнулся на диван, чьи подушки прогнулись, выпустив лёгкий запах пыли, и вы заказали пиццу — пепперони, с хрустящей корочкой, где специи пахли остро, и с грибами, где сыр тянулся длинными нитями, липкими, как паутина. Вы включили аниме — «Унесённые призраками», что ты любила за его тепло и магию. Экран ожил: паровоз Хаку мчался через поля, его дым вился, а музыка, мягкая, обволакивала, как плед. Вы молчали, заворожённые, пока Кайли пыталась стащить кусок пиццы, её лапы скользили по паркету, но ты отобрала, смеясь, и потрепала её за уши. Пётр храпел у дивана, его лапы дёргались, будто он гонялся за белкой во сне, а шерсть осыпалась на пол, блестя в свете торшера. Вы кидали друг в друга крошки, хохотали, когда Хаку превращался в дракона, его чешуя блестела на экране, и пили колу, шипящую в стаканах, чьи стенки запотели, оставляя круги на столе.

— Т/иш, такой день — то, что надо, — сказал Богдан, откинувшись на подушки, его рука легла рядом с твоей, не касаясь, но близко, и тепло его кожи чувствовалось даже через воздух.

— Пусть мир подождёт, — ответила ты, свернувшись под пледом, чьи ворсинки цеплялись за кофту, пахнущую вашим домом.

Вечер перетёк в ночь, вы переключились на «Твоё имя», где звёзды падали, как слёзы, их свет отражался на экране, а музыка, щемящая, била в сердце. Вы спорили, почему герои такие упрямые, и твой голос, смешанный со смехом, звенел, когда ты кидала в него подушку, попав по плечу. Ты предложила завтра выгулять Кайли и Петра, но Богдан пошутил, что Пётр нырнёт в лужу и уделает машину, его глаза блестели, когда он говорил, и ты хихикнула, представив, как Пётр гордо несёт грязь в салон. Марина прислала фотку вишнёвого пирога, его корочка блестела, как лак: «Т/иш, держись!» Ты ответила: «Марин, мы пиццу доедаем, Кайли в засаде. Артёму привет, варенье спасай», и показала ему экран, ткнув телефон под его нос.

Ночь укрыла квартиру тишиной, только тикали часы на стене, их стрелки отсчитывали секунды, да сопел Пётр, его храп был как далёкий поезд. Вы легли, рука Богдана обняла тебя, её тепло пробивалось через кофту, и ты засыпала, чувствуя тепло Гадяча в сердце, в запахе варенья, в шорохе этого дома. Утро пришло с дождём, барабанящим по стёклам, его капли стекали, рисуя узоры. Богдан звенел ложкой на кухне, Кайли крутилась у ног, её шерсть цеплялась за его джинсы.

— Бодя, доброе, — сказала ты, голос сонный, чуть хриплый, — дождь прогулку отменяет. Ещё один диванный день? Шаурма, «Ходячий замок Хаула»?

Он кивнул, передавая кофе, его пальцы, тёплые, коснулись твоих, оставив лёгкий след.

— Т/иш, ты читаешь мысли, — ответил он, улыбаясь, его щетина блестела в свете. — Шаурма, аниме, но Кайли не корми, она пиццу отжала.

Ты хихикнула, взяв тост с вареньем, его сладость растеклась по языку. Марина написала: «Т/иш, дождь? У нас солнышко, мам пироги печёт». Ты ответила: «Марин, мы с шаурмой в пледе. Кайли пиццу отжала. Артёму привет». День начался с лаем Кайли, вашим смехом и аниме, и Днепр блестел под дождём, обещая уют, пока тепло, что жило в пирогах, в кофте, в шорохе дома, грело вас.

Ты хихикнула, откусив тост с малиновым вареньем, его сладость растеклась по языку, напоминая кухню Ларисы Петровны, где пахло мукой, а её руки, тёплые, чуть шершавые, ставили банку на стол, укрытый скатертью с колосками. Телефон пиликнул — Марина: «Т/иш, дождь? У нас солнышко, мам опять пироги печёт». Ты ответила, улыбаясь: «Марин, мы с шаурмой в пледе. Кайли пиццу отжала. Артёму привет», и её смайлик, с подмигиванием, прилетел, как лёгкий ветер из Гадяча. День начался с лая Кайли, что носилась по паркету, её лапы скользили, царапая медовый блеск пола, с вашим смехом, что звенел, отражаясь от стен, и аниме — «Ходячий замок Хаула», где дым от машины Хаула вился на экране, а музыка, мягкая, укутывала, как плед. Днепр блестел за окном, его рябь ловила дождевые капли, что стекали по стёклам, рисуя узоры, а тепло, что жило в пирогах, в кофте Богдана, в шорохе вашего дома, грело, как уголок лета в апреле.

Но дни в Печерске потекли дальше, лениво, как река за окном, что несла воды, не торопясь, отражая серые тучи и мигающие огни высоток. Они были укутаны тишиной, что нарушалась лишь скрипом дивана, когда вы валились на него с коробкой пиццы, да шуршанием дождя, что барабанил по подоконнику, оставляя мокрые дорожки, блестящие в свете фонарей. Утро первого дня встретило запахом кофе, что Богдан варил в турке, её медный бок блестел, а горьковатый аромат, с ноткой шоколада, вплетался в сырость апрельского воздуха, пробивавшегося через форточку, где занавески, лёгкие, с узором из листьев, колыхались, цепляясь за раму. Ты проснулась в кофте Богдана, её ткань, мягкая, чуть выцветшая, пахла кедровым одеколоном, с нотами сандала, и теплом той ночи, когда его губы обещали больше, чем слова, а одежда шуршала, падая на пол. Но с того вечера, когда ты зажгла искру, коснувшись его спины, а он мягко отодвинул её, шепнув «Т/иш, ты меня с ума сводишь. Но я так устал...», от него не было даже намёков. Это начинало тревожить, как мелкая трещина в стекле — почти незаметная, но цепляющая взгляд, растущая с каждым днём.

Ты вошла на кухню, потирая глаза, и увидела Богдана, без футболки, у плиты. Его кожа, блестящая от капель воды после душа, переливалась в утреннем свете, льющемся через окно, где дождь оставил разводы. Он жарил блинчики, их края золотились, пузырясь, а запах, сладковатый, с ноткой ванили, растёкся, смешиваясь с кофе, что булькал в турке. Волосы, влажные, торчали, как у мальчишки, и он напевал что-то невнятное, орудуя лопаткой, чья ручка, потёртая, поскрипывала. Ты улыбнулась, но тревога кольнула — он был тёплым, родным, но без того огня, что ты ждала. Его взгляд, тёмный, с усталой искрой, поймал твой, и улыбка, лёгкая, грела, но не зажигала.

— Бодя, — сказала ты, голос сонный, с лёгкой тенью, — блинчики? Серьёзно? Это ж почти как мамины пироги.

Он хмыкнул, переворачивая блин, что шлёпнулся на сковородку, брызнув маслом.

— Т/иш, не трынди, мои лучше, — ответил он, подмигнув, и его голос, низкий, с хрипотцой, был как часть этого утра, но без того жара, что ты искала.

Ты плюхнулась на стул, скрипнувший под весом, и потянулась за блинчиком, что он намазал вареньем, его сладость растеклась, напоминая Гадяч. Кайли крутилась у ног, её шерсть цеплялась за джинсы, а Пётр сопел у дивана, его лапы дёргались, будто он гонялся за белкой во сне. Ты потрепала Кайли за уши, мягкие, как бархат, и подумала, что этот уют — запах блинчиков, шорох собак, звон ложки в турке — должен гасить тревогу, но она цеплялась, как ворсинки пледа к кофте.

На следующий день ты решила взять кухню в свои руки. Утро встретило шорохом дождя, что стучал по стёклам, и запахом сырников, что ты жарила, их корочка хрустела, а творожный аромат, с ноткой лимонной цедры, растёкся по квартире. Ты стояла у плиты, в кофте Богдана, её рукава болтались, цепляясь за запястья, а волосы, растрёпанные, падали на лицо, пахнущие шампунем с ромашкой. Богдан вошёл, потягиваясь, без футболки, его кожа блестела, а щетина проступила, придавая лицу лёгкую грубость. Он улыбнулся, увидев тебя у плиты, и его взгляд, тёмный, был тёплым, но без искры, что ты ждала.

— Т/иш, сырники? — спросил он, хмыкнув, и плюхнулся на стул, его локти легли на клеёнку с подсолнухами. — Ты меня балуешь.

— Бодя, не привыкай, — ответила ты, подмигнув, но тревога, как тень, кольнула, когда ты поставила тарелку, а его пальцы, тёплые, коснулись твоих, но без того, что ты искала.

Ты налила чай, его травяной аромат смешался с сырниками, и откусила кусок, чувствуя, как творог тает, а мёд, что ты добавила, липнет к пальцам. Кайли ткнулась носом в твои колени, её глаза блестели, выпрашивая кусок, но ты отогнала её, смеясь. Тревога, как трещина, росла, но ты утопила её в этом утре — в запахе сырников, в шорохе дождя, в лае Кайли.

День клонился к вечеру, и вы устроились на диване, чьи подушки пахли пылью и вашим теплом. Плед, с выцветшими ромашками, укрывал ноги, а экран ожил — «Атака титанов», где стены рушились, а музыка, тяжёлая, била в сердце. Коробка от пиццы, с запахом пепперони, лежала на столе, сыр тянулся нитями, а крошки осыпались на паркет. Кайли пыталась стащить кусок, но ты отобрала, хихикая, и кинула крошку Богдану, попав в плечо. Его рука легла рядом, близко, но не касаясь, и это «не касаясь» кольнуло, как иголка. Ты ждала, что он повернётся, что его пальцы найдут твои, но он смотрел на экран, где Эрен кричал, и его профиль, в голубом свете, был родным, но далёким.

— Т/иш, Эрен опять всех подставит, — сказал он, хмыкнув, и голос, низкий, был без того жара, что ты искала.

— Бодя, он упрямый, как Пётр с пирогами, — ответила ты, стараясь утопить тревогу в шутке, но взгляд скользнул по его руке, и сердце сжалось.

Ты потянулась за колой, её шипение отвлекло, банка оставила круг на столе, где валялись крошки и салфетка. Днепр блестел за окном, отражая фонари, вывески, окна высоток. Дождь шуршал, капли рисовали узоры, и ты вспомнила Гадяч — подсолнухи, яблони, смех Марины. Телефон пиликнул — Марина: «Т/иш, как Киев? Мам пироги печёт, Артём байк угваздал». Ты ответила: «Марин, мы с пиццей и аниме, Кайли в засаде. Артёму скажи, чтоб мыл байк, варенье береги». Её смайлик прилетел, как ветер из Гадяча, но тревога не ушла.

— Т/иш, Маринка не меняется, — сказал Богдан, коснувшись твоей руки, чтобы взять телефон, и это касание, короткое, было как вспышка, что угасла.

Ночь пришла тихо, телевизор мигал, вы спорили про Леви, твой смех смешивался с его, но без искры. Кровать скрипнула, простыня пахла лавандой, Кайли грела ноги, Пётр сопел в коридоре. Рука Богдана обняла тебя, но без жара, и ты засыпала, чувствуя тепло кофты, запах варенья, шорох дома, но тревога, как тень, шептала, что ожидание затягивается.

Утро следующего дня Богдан встретил у плиты, без футболки, жаря омлет с помидорами, их сок шипел, а запах смешивался с кофе. Ты вошла, в кофте, и улыбнулась, но тревога кольнула — его взгляд, тёплый, не зажигал.

— Бодя, доброе, — сказала ты, — омлет? Фантазия разыгралась?

— Т/иш, не трынди, садись, — хмыкнул он, и его улыбка, кривая, грела, но не отвечала на твой уголёк.

Ты хихикнула, взяв кусок омлета, его вкус, с базиликом, растёкся, но тревога осталась. Марина написала: «Т/иш, дождь? Мам пироги печёт». Ты ответила: «Марин, мы с омлетом и аниме, Кайли в засаде. Артёму привет». День начался с лая Кайли, смеха и «Ковбоя Бибопа», но тень ожидания, что Богдан не сделает шаг, лежала на сердце, а уют, тёплый, как кофта, пытался её заглушить.