~...-Блогеры из квартир напротив-...~

— Лариса, я ж говорил, что главный — я, — буркнул он, протягивая тюльпаны, и его голос, хриплый, но тёплый, вплёлся в утренний гул кухни. Лариса ахнула, вскочив так резко, что её халат с ромашками заколыхался, а стул скрипнул, жалуясь на паркет.

— Вова, ты где был? — сказала она, и её голос, полный радости, дрожал, как струны старого магнитофона в углу. Она схватила тюльпаны, прижав их к груди, и их запах — свежий, чуть горьковатый — смешался с ароматом кофе, что всё ещё дымился в джезве. — Это мне? Ой, какие красавцы!

Владимир хмыкнул, теребя коробочку, и его ворчание было больше для смеха, чем всерьёз.

— А кому ж ещё, Ларис? — ответил он, и его губы дрогнули, выдавая улыбку. — Сынок тут со своими ромашками, а я, значит, с пустыми руками? Держи.

Он протянул коробочку, и Лариса, округлив глаза, открыла её дрожащими пальцами. Серьги — тонкие, с крошечными камушками, что поймали свет из окна и заискрились, как звёзды, — заставили её ахнуть громче. Она бросилась к Владимиру, обнимая его так крепко, что тюльпаны смялись, а потом повернулась к Богдану, стоявшему у стола, к Марине, что хихикала, подливая кофе, и к тебе. Её руки, тёплые, пахнущие утренним кремом, обняли вас всех, и кухня утонула в её смехе, в звоне её колец, в шорохе лепестков, что осыпались на скатерть.

— Вы сговорились, да? — сказала она, усаживаясь и поправляя волосы, что лезли в лицо, блестя серьгами, которые тут же надела. — Я теперь от вас не отстану, готовьтесь, мои дорогие.

Ты улыбнулась, чувствуя, как кофта Богдана, всё ещё на твоих плечах, греет, будто его руки, и поймала его взгляд. Его глаза, тёмные, как кофе, что ты пила, были твоими на миг, и его улыбка — мягкая, как утренний свет, — напомнила о том, как он гладил твоё бедро ночью, как ты дышала ему в шею, шепча о том, как любишь эти поездки в Гадяч. Это был твой второй приезд сюда, и впервые ты была частью такого дня — дня рождения Ларисы, полного суеты, цветов и тепла, что обнимало тебя, как её халат.

Марина, сидя напротив, подвинула тебе тарелку с сырниками и подмигнула, её волосы, всё ещё без резинки, падали на плечи, путаясь в воротнике футболки с котиком.

— Т/иш, маму мы добили, — сказала она, и её голос был звонким, как ложка, что звякнула о кружку. — Но если она нас на кухню каждое утро загонит, я за себя не ручаюсь. Сбежим в Киев, к собакам, да?

Ты хихикнула, откусывая сырник, и варенье, сладкое, с лёгкой кислинкой, напомнило о том, как Богдан утром мазал его на тост, подмигивая тебе.

— К Кайли и Петру? — ответила ты, подыгрывая. — Они нам кухню разнесут, но мы справимся, Марин.

Лариса засмеялась, качая головой, и её серьги качнулись, как крошечные люстры.

— Ох, девочки, попробуйте только, — сказала она, и её голос был полон шутливой угрозы. — Я вас найду, и не только собак, но и вас борщом накормлю.

Владимир, откусывая тост, хмыкнул и пробормотал:

— Борщ — это ещё мягко. Она вас пирогами закидает, как Анна Ивановна.

Упоминание бабушки заставило Богдана поднять голову. Он сидел рядом с тобой, и его рука, тёплая, чуть шершавая от утренней беготни, лежала на спинке твоего стула, касаясь твоего плеча.

— Т/иш, — сказал он тихо, наклоняясь, пока Лариса спорила с Владимиром, чьи цветы краше. — Надо за бабушкой съездить. В Мартыновку. Она без маминого дня рождения не усидит, да и пирогов на всех наделала, поди.

Ты кивнула, чувствуя лёгкий трепет — ты слышала о Анне Ивановне от Богдана, о её курах, что гуляют по двору, о колодце, что скрипит, как старый вальс, о пирогах, что пахнут его детством, но ещё не встречалась с ней. Это было как новый шаг, и ты хотела, чтобы он был тёплым, как этот день.

— Поедем вместе? — спросила ты, и твой голос был мягким, с искрой любопытства, а пальцы невольно сжали рукав его кофты на себе.

Он покачал головой, и его улыбка, лёгкая, как ветер за окном, была твоей — той, что обещала всё будет хорошо.

— Останься с мамой и Марин, — сказал он, и его рука сжала твою под столом, тёплая, как утро. — Бабушка любит языком почесать, а я быстрее обернусь. К тому ж, кто-то должен варенье доесть, а то мама опять скажет, что мы её голодом морим.

Ты фыркнула, ткнув его локтем, и его смех, низкий и родной, смешался с гулом кухни — звоном кружек, шорохом тюльпанов, что Лариса перекладывала в банку, потому что ваза была занята ромашками. Лариса, услышав про бабушку, вскинула голову, и её серьги блеснули.

— Сынок, скажи Анне, чтоб пироги взяла, — сказала она, и её глаза сияли, как у девчонки, ждущей сюрприза. — А то она опять будет ворчать, что я тут всех чаем пою.

Владимир хмыкнул, вытирая крошки с усов, и добавил:

— Если она кур своих притащит, я сбегу. Хватит мне их кудахтанья в Мартыновке.

Все засмеялись, и ты почувствовала, как этот момент — их шутки, запах кофе, лепестки на скатерти — становится твоим, как ваш огонь с Богданом, что горел в каждом касании, каждом слове. Он встал, потянувшись, и его футболка, чуть мятая, задралась, показав полоску кожи, отчего ты невольно улыбнулась. Схватив ключи с гвоздика у двери, он подмигнул тебе, и его шаги загудели в коридоре, а потом рёв Challenger, глубокий, как его голос, разнёсся по улице, унося его по пыльной дороге в Мартыновку, где тополя качались над рекой, а пыль вилась, как дым.

Без него кухня стала чуть спокойнее, но тепло никуда не делось. Лариса, любуясь серьгами в маленьком зеркале на стене — старом, с потемневшей рамой, — напевала что-то под нос, а Марина, убрав тарелки, начала рассказывать, как вчера чуть не уронила торт в магазине, выбирая его для мамы. Ты помогала ей мыть посуду, и вода, тёплая, с пеной, плескалась в раковине, как озеро, где вы с Богданом купались в Киеве. Ваши локти то и дело сталкивались, и каждый раз вы хихикали, как подруги, которые знают друг друга сто лет, хотя ты здесь всего второй раз.

— Т/иш, прикинь, — сказала Марина, вытирая кружку полотенцем, на котором красовались вышитые петушки, чуть выцветшие от времени. — Я вчера торт беру, а продавщица такая: «Для Ларисы? Бери с вишней, она такое любит». Будто весь Гадяч её вкусы наизусть знает!

Ты засмеялась, ополаскивая ложку, и пена пузырилась, как мысли о Богдане — лёгкие, но тёплые.

— Это ж Гадяч, Марин, — ответила ты, подмигнув. — Тут, поди, и про нас с Бодей уже сплетни ходят. Типа, как он на своём «звере» всех будит.

Она хихикала, и её глаза блеснули, как солнце на воде, и она ткнула тебя полотенцем, будто защищаясь.

— Ой, Т/иш, точно, — сказала она, понизив голос, как будто делилась секретом. — Соседка утром трындела, что Бодя на Challenger весь город поднял. А ты... ну, вы с ним как из фильма, знаешь? Все только и шепчутся, как вы друг на друга смотрите.

Ты почувствовала, как щёки теплеют, и отмахнулась, но её слова осели в груди, как пыль на дороге, что вела в Мартыновку. Мысли о Богдане — его утренний шёпот, его пальцы на твоей талии, его смех, когда вы шептались ночью, — грели, как кофта, что пахла его одеколоном и домом.

— А Артём? — спросила ты, вспоминая, как она упоминала его вчера, и твой голос был лёгким, с хитринкой. — Он небось тоже сплетни разносит?

Марина фыркнула, и её щёки порозовели, но она тут же махнула полотенцем, будто отгоняя муху.

— Ой, Т/иш, он вечно что-то выдумывает, — сказала она, но в голосе мелькнула искра, и она улыбнулась, глядя на кружку, которую тёрла уже третий раз. — Звонил вчера, сказал, вечером заедет, с подарком каким-то. Но ты Боде не проболтайся, а то он меня до конца жизни подкалывать будет.

Ты засмеялась, кивнув, и ваши руки — твоя в пене, её с полотенцем — замерли, как будто закрепляя этот момент, полный доверия и смеха. Лариса, услышав про Артёма, вскинула брови, но только хмыкнула, поправляя серьги, которые блестели, как её глаза.

— Главное, чтоб он торт не уронил, как в тот раз, — сказала она, и её голос был полон смеха. — А то я его пирогами закидаю, как Анна Ивановна кур.

День тёк, как река за городом, — неспешно, но полным жизни. Вы с Мариной убрали кухню, и она включила магнитофон на подоконнике — старый, с потёртыми кнопками, — и оттуда полилась песня, кажется, Океана Ельзи, мягкая, как голос Ларисы, когда она учила тебя резать лук в твой первый приезд. Лариса начала раскладывать подарки на столе — серьги, которые она то снимала, то надевала, ромашки, что пахли летом, тюльпаны, что стояли в банке, потому что ваз было мало. Ты смотрела на неё и понимала, почему Богдан так старался утром — её улыбка была как солнце, что лилось через окно, освещая пыльные улицы Гадяча, где скрипели ворота и лаяли собаки.

Часов в одиннадцать утра рёв Challenger снова ворвался в тишину, и ты, стоя у окна, увидела, как он паркуется у подъезда, поднимая облако пыли, что закружилось в лучах солнца. Богдан вышел, открыв пассажирскую дверь, и помог невысокой женщине в тёмном платке выбраться из машины. Это была Анна Ивановна, его бабушка, с корзиной в руках, накрытой полотенцем с вышитыми ромашками. Её шаги были лёгкими, но твёрдыми, и даже отсюда ты видела её глаза — острые, как у ястреба, но тёплые, как утренний чай. Твоё сердце стукнуло — ты хотела, чтобы она приняла тебя, как Лариса и Марина, и кофта Богдана будто добавляла смелости.

Дверь в подъезде хлопнула, и их шаги загудели в коридоре — его тяжёлые, её лёгкие, с лёгким шарканьем домашних тапок. Они вошли, и Анна Ивановна, в тёмной юбке до колен и кофте, пахнущей травами и печкой, остановилась, оглядывая кухню. Её лицо, морщинистое, но живое, как старый дуб, расплылось в улыбке, когда она увидела Ларису, что вскочила, ахнув.

— Лариса, дитятко, с днём рождения! — сказала она, и её голос, звонкий, несмотря на годы, был как колокольчик, что зовёт к столу. Она поставила корзину на стол, и оттуда пахнуло пирогами — с картошкой, с капустой, а сверху, кажется, лежал вишнёвый, как любила Лариса. — Это вам, чтоб в городе не голодали.

Лариса бросилась обнимать её, и серьги блеснули, когда она прижалась к бабушке, а тюльпаны, что она всё ещё держала, чуть не упали. Богдан, стоя у двери, подмигнул тебе, и его светлые волосы, влажные от росы, торчали, как утром, когда он варил кофе. Ты шагнула ближе, чувствуя, как сердце колотится — это была твоя первая встреча с Анной Ивановной, и ты хотела, чтобы она стала частью этого тёплого дня.

— Бабушка, это Т/и, — сказал Богдан, и его голос был мягким, с той гордостью, что грела тебя, как его кофта. — Моя Т/и.

Анна Ивановна повернулась к тебе, и её глаза, тёмные, как мокрый орех, прошлись по тебе — не строго, но с той деревенской мудростью, что видит всё насквозь. Ты улыбнулась, чуть волнуясь, и сказала:

— Здравствуйте, Анна Ивановна. Очень рада вас встретить.

Она хмыкнула, но её улыбка стала шире, как дорога в Мартыновке, и она шагнула к тебе, взяв твои руки в свои — тёплые, чуть шершавые, пахнущие тестом и землёй, как её корзина.

— Ох, Т/ишенька, — сказала она, и её голос был как пирог — сытный, тёплый, родной. — Богдан про тебя всё уши прожужжал, а я думала: какая ж она? А ты вон — светлая, как ромашка. Иди сюда, обниму.

Она обняла тебя, и её платок, пахнущий травами и утренним ветром, коснулся твоей щеки. Ты почувствовала, как волнение тает, и обняла её в ответ, слыша, как Лариса хихикает, а Марина шепчет: «Ну всё, Т/иш, теперь ты точно наша». Анна Ивановна отстранилась, но не отпустила твою руку, и её глаза блеснули, как будто она уже решила, что ты своя.

— Садись, дитятко, — сказала она, усаживаясь за стол и снимая платок, под которым волосы, седые, но густые, были заплетены в косу. — Расскажи, как там в Киеве живёте? Богдан, поди, опять всех собаками своими пугает?

Все засмеялись, и Богдан, плюхнувшись на стул рядом с тобой, фыркнул, но его рука, тёплая, коснулась твоей под столом, как будто говоря: «Всё хорошо». Анна Ивановна начала рассказывать, как утром кормила кур, что чуть не разбежались, как соседка притащила банку варенья, а она чуть не опоздала, потому что Богдан гнал, «будто на пожар». Лариса ахала, Марина хихикала, а Владимир ворчал, что куры в Мартыновке громче его машины, но его глаза смеялись.

День шёл дальше, как тополя за окном, что качались под ветром. Вы пили чай с пирогами — вишнёвый был сладким, с лёгкой кислинкой, как утро, а с картошкой пах, как деревенский огород. Анна Ивановна учила тебя, как замешивать тесто, чтоб не липло, тыкая пальцем в миску, а Лариса подпевала магнитофону, что гудел на подоконнике, теперь играя что-то из Скрябина. Марина то и дело проверяла телефон, шепча, что Артём обещал заехать, и ты подмигивала ей, чувствуя, как её смущение делает вас ближе. Богдан сидел рядом, и его плечо касалось твоего, а его смех, когда Анна Ивановна подколола Владимира за его ворчание, был как музыка, что вплеталась в этот день.

К вечеру, когда солнце начало красить небо розовым, а пыль на дороге улеглась, Лариса достала старый альбом — потрёпанный, с уголками, что отклеились от времени. Вы все — ты, Богдан, Марина, Анна Ивановна, Владимир — устроились на диване в гостиной, где пахло лавандой от саше, что Лариса прятала в подушках. Лариса листала страницы, и её пальцы, унизанные кольцами, гладили фото: Богдан в детстве с сачком для бабочек, Лариса в белом платье на свадьбе, Анна Ивановна с корзиной яблок в Мартыновке, где куры мелькали на заднем плане. Смех лился, как река за городом, и ты, прижавшись к Богдану, чувствовала его тепло, его дыхание, что касалось твоих русых волос, как ночью, когда вы шептались под пледом.

Лариса остановилась на фото их свадьбы — она в платье, с кудрями Владимир, молодой, с той же хитрой улыбкой. 

Она вздохнула, и её глаза, блестящие, как серьги, что поймали свет лампы, стали мягче, будто воспоминания унесли её в те годы. Она погладила фото и сказала, будто продолжая мысль, что жила в её сердце весь день:

— Ох, сынок, Т/иш, свадьба — это такой день, когда вся родня собирается, и сердце полное. Вы ж у нас как одно целое, греете душу. А с роднёй твоей, Т/иш, когда нас сведёте? Чую, у вас всё по-настоящему, да?

Ты почувствовала, как тепло заливает щёки, и твои пальцы, сжимавшие кофту Богдана, замерли, а сердце стукнуло, как мотор Challenger на утренней дороге. Ты улыбнулась, глядя на Богдана, чьи глаза, тёмные и тёплые, уже нашли твои, и в них мелькнула искра — та, что горела в ваших ночных шёпотах. Он наклонился чуть ближе, и его голос, низкий, с той уверенностью, что обнимала тебя в темноте, прозвучал мягко, но с лёгкой недосказанностью, как ветер за окном:

— На свадьбе точно сведём, мам, а может, и раньше — на Новый год, к примеру, или другой праздник соберём. Всё будет, как надо.

Гостиная затихла на миг, но тишина была тёплой, как свет от лампы. Лариса ахнула, прижав руку к груди, и её серьги качнулись, а глаза засияли, как утреннее солнце. Анна Ивановна хмыкнула, но её улыбка, широкая, как дорога в Мартыновке, выдала радость, а Владимир кашлянул, пряча смех в усы. Марина, округлив глаза, ткнула тебя локтем и шепнула, хихикая:

— Т/иш, ну вы загадочные!

Ты засмеялась, чувствуя, как жар в щеках смешивается с теплом от слов Богдана, и его рука, сжавшая твою под столом, была как обещание, что время для встреч придёт, но ваш огонь уже горит, яркий и живой. Лариса покачала головой, но её улыбка была шире, чем река за городом, и она сказала, подмигнув:

— Ну, сынок, раз так, я уже на Новый год пироги готовлю. Т/иш, родню предупреди, мы тут без борща не отпустим.

Смех разлился снова, и альбом, лежавший на коленях Ларисы, будто стал теплее, как будто эти слова сплели вас всех ещё крепче. Ты прижалась к Богдану, и его дыхание, тёплое, коснулось твоей щеки, а его пальцы, сплетённые с твоими, шептали, что будущее — ваше, и оно будет таким же тёплым, как этот вечер.

— Т/иш, — шепнул он, пока Лариса спорила с Анной Ивановной, кто лучше пёк пироги в молодости. — Ты как? Бабушка не замучила?

Ты улыбнулась, сжав его руку, и твой голос был мягким, как свет в комнате.

— Она классная, Бодя, — ответила ты. — И ты... ты знаешь, как сделать этот день нашим.

Он подмигнул, и его пальцы сплелись с твоими, как утром, когда он варил кофе. Этот день — с сырниками, ромашками, тюльпанами, пирогами, альбомом, объятиями — был вашим, как ваш огонь, что горел в каждом взгляде, каждом слове, каждом кусочке вишни, что застрял в зубах, вызывая смех.

К вечеру, когда небо над Гадячем окрасилось розовым, а пыль на дороге улеглась, как усталый путник, тишину разорвал рёв байка — резкий, но живой, будто сердце города встрепенулось. Артём, с его широкой улыбкой и запахом бензина, вплетённым в кожаную куртку, припарковался у подъезда, и его машина, чёрная, с хромированными вставками, что ловили закат, затихла, оставив лишь лай соседских собак. Он спрыгнул, стряхивая пыль с плеч, и его шаги — тяжёлые, но быстрые — загудели на лестнице, как барабанная дробь перед спектаклем.

Дверь квартиры хлопнула, и Артём ввалился в гостиную, принеся с собой ветер дороги и лёгкую неловкость новичка, что ещё не выучил всех семейных троп. Его куртка шуршала, пахнув асфальтом и росой, а в руках он держал коробочку, перевязанную лентой, и пакет с тортом, который чуть кренился, будто пережил не один поворот. Марина, стоя у стола, вскинула брови, но её губы дрогнули в улыбке, а браслет — тонкий, с узором вихря, его недавний подарок — звякнул, когда она скрестила руки.

— Тётя Лариса, с днём рождения! — сказал Артём, и его голос, громкий, как рёв его байка, был искренним, но с лёгкой осторожностью, будто он пробовал слова на вкус, не зная, как их примут. — Вот, духи вам... вроде такие любите, да? И торт, целёхонький, хотя дорога та ещё.

Лариса, сидя на диване с альбомом на коленях, ахнула, и её серьги, подаренные Владимиром, блеснули, как звёзды в сумерках. Она вскочила, и халат с ромашками заколыхался, а её руки, тёплые, пахнущие утренним кремом, приняли коробочку. Раскрыв её, она вдохнула аромат духов — лёгкий, с ноткой вишни и цветов, — и её глаза засияли, как утреннее солнце над рекой.

— Артём, ты ж мой хороший! — сказала она, и её голос, мягкий, но с материнской хитринкой, обнял его, как плед. — Откуда знал, что я вишню люблю? Маринка проболталась, поди?

Марина фыркнула, ткнув Артёма локтем, и её браслет звякнул, как смех, что она пыталась сдержать.

— Ой, тётя Лариса, я ни при чём, — буркнула она, но подвинула ему тарелку с остатками торта, её щёки чуть порозовели. — Ешь давай, пока не передумала. И не ври, что не опоздал, я тебя полчаса ждала.

Артём хмыкнул, почесав затылок, и его улыбка, широкая, как дорога в Мартыновку, выдала лёгкое смущение. Он плюхнулся на стул, и куртка зашуршала, а запах бензина смешался с вишнёвым ароматом торта и ромашками, что осыпались на скатерти. Ты, стоя у кухонного порога с полотенцем в руках, поймала взгляд Богдана, что подмигнул тебе с дивана, и его лёгкая усмешка сказала всё — Артём, новенький в этом тёплом кругу, был как щенок, что учится не путаться в лапах.

— Ну, тётя Лариса, я ж старался, — сказал Артём, откусывая торт, и крошки застряли в его щетине, отчего Марина хихикнула. — Духи в магазине выбрал, продавщица клялась, что модные. А торт... чуть не уронил, правда, но это секрет.

Лариса засмеялась, нюхая запястье, где уже блестел след духов, и её серьги качнулись, ловя свет лампы.

— Секреты он хранит, — подмигнула она, и её голос был полон тепла, как чай, что дымился в кружках. — Молодец, Артём, вливаешься. Но в следующий раз без опозданий, а то я пирогами закидаю, как Анна Ивановна кур.

Владимир, сидящий напротив с картами в руках, хмыкнул, и его усы шевельнулись, пряча смех.

— Байкер этот опять всех разбудил, — пробормотал он, но глаза его смеялись, как будто он уже привык к шуму, что Артём приносил с собой.

Позже, когда ночь укрыла Гадяч, а тополя за окном шелестели под ветром, Артём с Богданом вышли на балкон. Их голоса — громкий, как мотор, и низкий, с хрипотцой, — вплетались в запах сигарет и росы, что теребила шторы. Ты, домывая посуду с Мариной, хихикала, вспоминая, как Лариса ахала над духами, а Артём, чуть неловко, но искренне, пытался угадать, что ещё ей понравится. Пена в раковине пузырилась, как мысли о дне, а браслет Марины звякал, когда она тёрла тарелку полотенцем с вышитыми петушками.

Когда Артём собрался уходить, его куртка зашуршала, пахнув бензином и ночью. Он потянулся, и его улыбка, чуть неуклюжая, но тёплая, осветила кухню.

— Тётя Лариса, я поехал, — сказал он, глядя на неё, пока она укладывала коробочку от духов на подоконник, рядом с магнитофоном, что молчал. — Марин, звони, если что, байк ждёт.

Марина фыркнула, но проводила его до двери, и их шёпот, смешанный со смехом, долетел до кухни, как ветерок. Ты переглянулась с Богданом, и его подмигивание сказало всё — Артём, новичок с байком и духами, ещё учился быть частью этого дома, но его искренность уже вплеталась в тепло Гадяча, как пыль на дороге, что вела к реке.

Квартира затихала, как Гадяч за окном, где собаки лаяли вдалеке, а река шуршала под тополями. Лариса ушла укладываться, напевая что-то из песен, что крутились днём, а Владимир с Анной Ивановной разошлись по комнатам. Ты с Мариной домыли посуду, и она, зевнув, обняла тебя, пахнув шампунем и вишней.

— Т/иш, ты классная, — шепнула она, и её голос был сонным, но тёплым. — Как сестра, правда.

Ты обняла её в ответ, и её слова осели в сердце, как пыль на дороге.

— И ты, Марин, — ответила ты, улыбнувшись. — Спокойной.

Она ушла на диван в гостиной, а ты с Богданом поднялись в вашу комнату — маленькую, с обоями в цветочек, что выцвели, как старые мечты, и кроватью, что скрипела, как шёпот. Окно было приоткрыто, и ветер нёс запах реки, смешанный с тополями, а луна рисовала полосы на паркете, как будто дразнила. Ты сняла кофту, повесив её на стул, но её тепло осталось — в твоих плечах, в твоих мыслях, в его взгляде, что поймал тебя, когда ты повернулась.

Он стоял у двери, и его глаза, тёмные, как кофе утром, горели чем-то новым — не просто теплом, а искрой, что пробегала между вами, когда слова были не нужны. Ты шагнула к нему, и твоё сердце стучало, как мотор его Challenger, когда он гнал по трассе. Его руки нашли твои, тёплые, чуть шершавые, и он притянул тебя ближе, так близко, что ты чувствовала его дыхание — горячее, с лёгким дымом, как ночь за окном.

— Т/иш, — шепнул он, и его голос, низкий, дрожал, как струна, что вот-вот лопнет. — Ты... ты знаешь, как ты мне нужна?

Ты не ответила — не было слов, только тепло, что росло в груди, как огонь, который вы берегли весь день. Твои пальцы скользнули по его футболке, чувствуя, как его кожа под ней вздрагивает, и ты прижалась к нему, вдыхая его запах — одеколон, ветер, дом. Его губы нашли твои, не нежно, как утром, а с той искрой, что обещала больше — не сейчас, не здесь, но где-то в вашем завтра. Поцелуй был как дорога — долгий, с поворотами, где сердце замирает, но знает, что впереди свет. Ты отстранилась, задыхаясь, и его глаза, тёмные, как ночь, держали тебя, будто не хотели отпускать.

— Бодя, — шепнула ты, и твой голос был хриплым, полным того же огня, что горел в нём. — Ты мой... всегда.

Он улыбнулся, но не той улыбкой, что для всех, а той, что рождалась в темноте, когда вы были только вдвоём. Его пальцы гладили твою спину, и каждый шорох, каждый скрип кровати, когда вы легли, был как нота в вашей песне — не громкой, но глубокой, где страсть тлела под теплом, как угли под пеплом. Ты прижалась к нему под одеялом, и его дыхание, горячее, касалось твоей шеи, а твои пальцы сплелись с его, как обещание, что этот огонь — ваш, и он не погаснет.

Ночь укрыла вас, и Гадяч за окном затих, оставив только шорох ветра и стук ваших сердец, что бились в унисон, как мотор на трассе, что вела домой.

Через пару дней, когда пироги Анны Ивановны закончились, а Лариса напекла блинчиков, которые пахли ванилью и домом, вы с Богданом собрались обратно в Киев. Гадяч провожал вас тёплым ветром и тополями, что качались, как старые друзья. Лариса обняла тебя так крепко, что её серьги звякнули, а Марина шепнула, чтобы ты звонила, и её браслет блеснул, когда она махала вам вслед. Анна Ивановна сунула вам пакет с пирогами, пахнущими капустой, и подмигнула, а Владимир буркнул, чтобы Богдан «не гнал, как псих», но его глаза смеялись.

Challenger, фиолетовый, как закат, рванул по пыльной дороге, и ты, сидя рядом с Богданом, чувствовала, как его рука, лежащая на рычаге, иногда касалась твоей, вызывая лёгкую дрожь. Окна были открыты, и ветер врывался в салон, теребя твои русые волосы и его футболку, что пахла кофе и вами. Радио играло что-то старое, кажется, Скрябина, и ты подпевала, а он хмыкал, но его пальцы выбивали ритм на руле, как будто он тоже пел, только молча.

Дорога виляла, как река, мимо полей, где колосились травы, и деревень, где собаки лаяли, провожая вас. Пыль вилась за машиной, как воспоминания — о сырниках, ромашках, духах, картах, о той ночи, когда его губы горели на твоих, обещая больше. Ты смотрела на него — его профиль, чуть резкий в свете солнца, его светлые волосы, что падали на лоб, — и чувствовала, как ваш огонь, тёплый, но с искрами, едет с вами, в каждой кочке, в каждом повороте.

— Т/иш, — сказал он, не отрывая глаз от дороги, и его голос был низким, как рёв мотора. — В Киеве разберёмся с делами и на озеро, да? Как в прошлый раз.

Ты улыбнулась, положив руку на его, и твои пальцы сплелись, как ночью.

— На озеро, Бодя, — ответила ты, и твой голос был мягким, но с той же искрой, что тлела в вас. — И знаешь... с тобой любая дорога — наша.

Он взглянул на тебя, и его улыбка, тёплая, но с намёком на тот же огонь, что горел в темноте, была как свет фар, что рвал пыль впереди. Challenger гудел, унося вас к Киеву, к вашему дому, где Кайли и Пётр ждали, лая, а ваш огонь, живой и яркий, горел в каждом километре, в каждом шорохе шин, в каждом взгляде, что вы делили на этой пыльной дороге.