~...-Блогеры из квартир напротив-...~

Утро в Гадяче прокралось в комнату, как кошка, — тихо, но настойчиво, через щель в выцветших шторах, где ночью луна рисовала серебряные полосы на старом паркете. Ты проснулась от лёгкого скрипа кровати и шороха за дверью, но Богдана рядом не было. Его подушка, ещё тёплая, хранила его запах — одеколон, смешанный с чем-то родным, как уют их киевской квартиры. Плед с ромашками, такой же, как на маминой кровати, сполз на пол, и ты, зевнув, потянулась, чувствуя, как прохлада пола щекочет босые пятки. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным — яичницей, судя по шипению, — и этот запах, вместе с далёким лаем собак за окном, обещал день, полный тепла. Это был твой второй приезд в Гадяч, и впервые ты просыпалась в их квартире с мыслью, что сегодня не просто утро, а день рождения Ларисы — день, который нужно сделать особенным.

Ты натянула его кофту, лежавшую на стуле, — мягкую, пахнущую им, с чуть вытянутым воротом, который он носил дома, — и босиком прошлась по коридору, где обои с мелкими цветочками хранили следы времени: уголок у двери чуть отклеился, а на полке стояла рамка с семейным фото, где Богдан, ещё подросток, щурился на солнце. Кухня встретила тебя теплом плиты и светом, что лился через окно, отражаясь в пылинках, кружащихся над столом. Богдан стоял у плиты, в старой чёрной футболке, с растрёпанными светлыми волосами, которые он, видимо, пригладил рукой, но они всё равно торчали. Он помешивал яичницу деревянной лопаткой, а рядом дымилась тарелка с тостами, золотистыми, чуть подгоревшими по краям, как он любил. На столе стояла банка вишнёвого варенья, с потёртой крышкой, и миска с помидорами, нарезанными так ровно, будто он мерил линейкой. Его движения были точными, но мягкими, почти бесшумными, словно он боялся спугнуть утреннюю тишину или разбудить дом.

Ты остановилась в дверях, прислонившись к косяку, и улыбнулась, чувствуя, как сердце греется от его заботы — той, что он редко показывал словами, но всегда делами. Он всегда был таким: если хотел удивить, то делал это с душой, будь то кофе в постель в Киеве или вот эта яичница для мамы.

— Бодя, ты чего так рано? — сказала ты тихо, и твой голос, ещё хриплый ото сна, прозвучал мягко, как шёпот в их ночных разговорах. Он обернулся, и его глаза, тёмные, как кофе, что дымился в джезве, блеснули, а уголок рта дрогнул в улыбке — той, что всегда цепляла тебя до мурашек.

— Т/иш, — ответил он шёпотом, ставя сковородку на подставку — старую, с облупившейся краской. — У мамы день рождения. Хочу, чтоб проснулась, а тут всё готово. Не выдавай сюрприз, ладно?

Ты хмыкнула, шагнув ближе, и его рука, тёплая от плиты, легла на твою талию, притягивая к себе. Ты вдохнула его запах — кофе, утро, он сам, — и почувствовала, как твоё дыхание коснулось его шеи, лёгкое, как вчера, когда вы шептались под пледом, сплетая пальцы.

— Не выдам, — прошептала ты, и твоя рука скользнула по его спине, чувствуя, как он чуть напрягся, но тут же расслабился под твоим касанием. — Но ты ж меня покормишь, да?

Он засмеялся — тихо, чтобы не разбудить дом, — и его пальцы, скользнув к твоему бедру, погладили его медленно, как ночью, когда вы лежали, укрывшись одним пледом, и говорили о том, как будете ездить сюда вместе, к его семье, к этому дому.

— Покормлю, Т/иш, — сказал он, и его голос был с той хрипотцой, что грела тебя, как их огонь — тёплый, не сжигающий. — Но сначала маму поздравим. Поможешь?

Ты кивнула, и он, наклонившись, коснулся твоего лба губами — мягко, но с той искрой, что напоминала о вашем «вместе», о том, как вы всегда находили друг друга, даже в утренней суете. Кухня пахла яичницей и тостами, а за окном Гадяч просыпался — где-то лаяла собака, скрипели ворота соседей, и пыль кружилась в лучах солнца, оседая на асфальте.

— Надо цветы купить, — сказал он, отстраняясь, но не отпуская твою руку, его пальцы переплелись с твоими, тёплые и чуть шершавые. — Мам любит ромашки. Поеду сейчас, пока рынок открыт. Ты тут... не спали ничего, ладно?

Ты фыркнула, ткнув его в бок, и его смех, низкий и тёплый, разнёсся по кухне, отражаясь от облупившихся шкафчиков.

— Я тебе спалю, Бодя, — ответила ты, но твоя улыбка выдала тебя, и твоё дыхание снова коснулось его шеи, вызывая лёгкую дрожь, которую ты любила замечать. — Езжай, герой.

Он подмигнул, сверкнув той искрой, что обещала больше, чем слова, и схватил ключи от Challenger, висевшие на гвоздике у двери. Дверь хлопнула тихо, и рёв мотора, глубокий и знакомый, как его голос, разбудил улицу. Ты осталась в кухне, где всё ещё витал его запах — кофе, яичница, забота, — и начала накрывать стол, чувствуя, как его кофта греет плечи, будто он всё ещё рядом. Ты расставила тарелки — старые, с голубыми цветочками, — и ложки, которые чуть звенели, касаясь друг друга, а за окном пыль оседала на дороге, и где-то вдалеке каркнула ворона.

Чайник, старый, с потёртым носиком, засвистел, выпуская пар, когда из коридора донёсся кашель и шарканье тапок — Владимир, Вова, проснулся. Он вошёл в кухню, в мятой серой футболке, потирая глаза и щурясь от света, что лился через окно. Его взгляд упал на стол — тосты, яичница, помидоры, варенье, — и брови поползли вверх, а губы сложились в удивлённое «о».

— Т/иш, это ты тут хозяйничаешь? — спросил он, и его голос, хриплый спросонья, был с той ворчливой нежностью, что ты уже успела полюбить за эти два приезда. Он почесал затылок, и его волосы, седеющие у висков, торчали, как у Богдана утром.

Ты улыбнулась, ставя ещё одну тарелку, и покачала головой.

— Не я, пап, — ответила ты, и слово «пап» слетело легко, как будто ты всегда так его называла. — Бодя с утра для мамы затеял. День рождения же.

Владимир хмыкнул, прищурившись, и его взгляд блеснул — будто он понял, что сын его обогнал, и это его одновременно злило и радовало.

— Ну, хитрец, — буркнул он, но уголки губ дрогнули в улыбке, и он прошаркал к раковине, плеснув воды на лицо. — Ладно, Т/иш, я тоже не просто так. Пойду за цветами, пока Лариса спит. И... — он понизил голос, будто выдавал государственную тайну, — за подарком. Она вчера про серьги намекала, вот я и запомнил.

Ты засмеялась, представив, как он будет бродить по гадячским лавкам, придираясь к каждой витрине, и подмигнула.

— Не опоздай, пап, — сказала ты, чувствуя, как тепло от его заботы оседает в груди. — А то Бодя тебя перегонит.

Он фыркнул, махнув рукой, и его тапки зашаркали к двери.

— Перегонит, как же, — пробормотал он, но в голосе была гордость. — Это я ещё покажу, кто тут главный.

Дверь хлопнула, и кухня снова затихла, наполняясь их любовью к Ларисе — разной, но такой родной, что ты, стоя у стола, почувствовала себя не гостьей, а частью этого дома. Ты достала сыр из холодильника, старого, с гудящим мотором, думая добавить его к яичнице, когда из гостиной донёсся зевок и шорох одеяла — Марина проснулась.

Она ввалилась в кухню, в мятой футболке с котиком, волосы в кривом пучке, который держался на одной резинке и молитве, а глаза, сонные, но живые, сразу нашли стол. Она замерла, округлив рот, и её брови взлетели так высоко, что ты невольно хмыкнула.

— Т/иш, это что, Бодя? — выдохнула она, и её голос, чуть хриплый, был полон удивления, как будто она застукала брата за чем-то невероятным. — Он же обычно только свой Challenger кормит бензином!

Ты засмеялась, протягивая ей кружку с недопитым кофе — чёрным, как Богдан любил, — и улыбнулась, чувствуя, как между вами, будто сёстрами, сразу пробегает искра.

— Ага, Марин, — ответила ты, и гордость за него скользнула в голосе, как луч солнца через окно. — День рождения мамы, вот и расстарался. Сюрприз хочет.

Марина плюхнулась на стул, деревянный, со скрипучей спинкой, и потянула кофе, держа кружку обеими руками, как котёнок миску. Она вдруг хлопнула себя по лбу, чуть не пролив кофе на стол, и схватила телефон, лежавший рядом с миской помидоров.

— Чёрт, цветы! — сказала она, и её глаза расширились, как будто она вспомнила что-то важное. — Я ж вчера забыла. Ща Боде позвоню, пусть и от меня букет схватит.

Она набрала номер, и через пару гудков его голос, чуть приглушённый шумом рынка — голосами торговок, звоном монет, шорохом пакетов, — ворвался в кухню, как утренний ветер.

— Марин, ну ты вовремя, — сказал он с той насмешкой, что всегда заставляла тебя улыбаться. — Что там?

— Бодя, не занудничай, — начала она, и её тон был полушутливым, как будто они сто лет так перепирались. — Купи маме ещё букет, а? От меня. Ромашки или... ну, что там красивое. Я отдам.

Ты услышала, как он хмыкнул, и представила его улыбку — ту, что всегда обещала больше, чем слова, ту, что цепляла тебя, когда он смотрел на тебя ночью.

— Ладно, сестричка, — ответил он, и в его голосе мелькнула теплота. — Но с тебя торт. И не жмоться, бери с кремом, а не ту картонку, что в прошлый раз.

— Ой, договорились, — буркнула Марина, закатив глаза, но её губы дрогнули в улыбке, и она повесила трубку, бросив телефон на стол. Она посмотрела на тебя, и её лицо расплылось в открытой, почти детской улыбке. — Ну что, Т/иш, давай маму добьём этим завтраком? Надо, чтоб она прям ахнула.

Ты кивнула, и вы с ней, как подруги, которые сто лет знают друг друга, взялись за дело. Марина схватила нож и начала нарезать хлеб для новых тостов, а ты открыла холодильник, вытащив пачку творога и банку сметаны — сырники, как шепнул тебе Богдан утром, были Ларисиной слабостью, и ты, хоть и впервые готовила их здесь, хотела, чтобы всё получилось. Кухня ожила: шипение сковородки, стук ножа о доску, запах кофе, что ты поставила варить в джезве, чёрной от времени. Марина, мешая тесто в миске с облупившимся краем, уронила ложку на пол и выругалась шёпотом, чтоб не разбудить маму, а потом захихикала, поймав твой взгляд.

— Т/иш, прикинь, — сказала она, подбирая ложку и отряхивая её о футболку, — я вчера маме полночи трещала, что в Гадяче скукотища, а она такая: «Выйдешь замуж, тогда заскучаешь». Ну, блин, я чуть не сгорела от стыда!

Ты засмеялась, переворачивая сырник на сковородке, и почувствовала, как между вами всё так просто — будто ты не второй раз в этом доме, а всегда была здесь, на этой кухне, с этой девчонкой, которая хихикает, как ты над своими мыслями в Киеве.

— Серьёзно, Марин? — ответила ты, подмигнув, и подвинула миску с мукой, чтобы она не рассыпала её на стол. — И что, уже думаешь, как эту скуку разгонять?

Она фыркнула, ткнув тебя локтем, и её щёки порозовели, но глаза блестели весельем.

— Да ну тебя, Т/иш, — сказала она, но её смех был тёплым, как пар от кофе. — Я пока за котиками в тиктоке залипаю, мне и так норм. А вот ты с Бодей... это ж как в фильмах, да? Вы такие... настоящие, что ли.

Ты замерла, держа лопатку, и почувствовала, как тепло разливается в груди — от её слов, от мыслей о нём, о том, как он вчера гладил твоё бедро, как ты дышала ему в шею, шепча о том, как любите этот дом, этот Гадяч, друг друга. Кофта на твоих плечах будто стала теплее, и ты улыбнулась, глядя на пузырьки масла на сковородке.

— Может, и как в фильмах, — ответила ты тихо, и твой голос был мягким, как утренний свет, лившийся через окно. — Он... будто дом, знаешь? Даже тут, где всё для меня ещё новое, он рядом, и всё на месте.

Марина посмотрела на тебя, и её глаза, обычно шустрые, стали серьёзнее, но такими тёплыми, что ты почувствовала себя ближе к ней, чем ожидала.

— Блин, Т/иш, это так круто, — сказала она, и её голос был искренним, без подколов. — Я вечно Бодю задираю, но с тобой он... ну, светится, что ли. Будто вы всегда команда, как мы сейчас на этой кухне.

Ты улыбнулась, и твоя рука, держащая лопатку, замерла на миг, будто закрепляя её слова. Сырник на сковородке шипел, и ты, перевернув его, решила подхватить её тон, вспомнив, как она упоминала Артёма в прошлый приезд.

— А ты, Марин? — сказала ты, подмигнув, и твой голос стал чуть хитрее. — Артём там как, не задирает? Что он тебе притащил в этот раз?

Марина хмыкнула, и её щёки снова порозовели, но она отмахнулась, будто это ерунда, хотя глаза выдали лёгкую искру. Она кинула кусок хлеба в тостер и ответила, стараясь звучать небрежно:

— Ой, Т/иш, он вечно что-то мутит, — сказала она, но в голосе мелькнула теплота. — То байк свой хвалит, то браслет какой-то суёт, типа «тебе пойдёт». Прикольный он, но... ну, знаешь, шумный. Только не говори Боде, а то он меня до конца жизни подкалывать будет.

Ты засмеялась, кивнув, и пообещала молчать, чувствуя, как её слова добавляют ещё одну ниточку к вашей близости. Вы продолжили готовить, и кухня гудела вашим шёпотом, звоном ложек, скрипом стульев. Ты налила сметану в миску, размешивая её с сахаром, а Марина достала старую вазу — стеклянную, с тонким узором, — чтобы поставить туда ромашки, которые везёт Богдан. Стол теперь был шедевром: яичница, тосты, помидоры, сырники, банка варенья с потёртой этикеткой, и джезва, дымящая кофе, который пах, как утро в Киеве, когда Богдан варил его для вас двоих.

Но тут из коридора донёсся шорох — лёгкий, как босые шаги по паркету, и скрип половицы, старой, что всегда жаловалась под ногами. Вы с Мариной переглянулись, и она, округлив глаза, шепнула:

— Мама?

Лариса появилась в дверях, в халате с мелкими ромашками, который она надевала по утрам, волосы растрёпаны, а глаза, ещё сонные, но любопытные, сразу нашли стол. Она замерла, прижав руку к груди, и её рот приоткрылся, как будто она увидела что-то невозможное.

— Девочки, это что тут такое? — спросила она, и её голос дрожал от удивления, но был таким тёплым, что кухня будто стала больше, уютнее. — Вы ресторан открыли, пока я спала?

Марина подскочила, чуть не опрокинув стул, и бросилась к ней, обнимая так крепко, что её пучок окончательно развалился, и резинка упала на пол.

— Мам, с днём рождения! — выпалила она, и её голос был звонким, полным радости. — Это мы с Т/иш для тебя наворотили! Ну, и Бодя, но он там цветы добывает.

Ты шагнула ближе, обняла Ларису, чувствуя, как её руки, мягкие и родные, обнимают вас обеих, и сердце сжалось — ты здесь не гостья, ты своя, и этот момент, твой первый такой праздник с ними, был твоим.

— Мам, с днём рождения, — сказала ты мягко, и твоя улыбка вплелась в голос, как свет в её волосы. — Это только начало, сюрпризы ещё впереди.

Лариса покачала головой, и её глаза заблестели — не от слёз, но от радости, от утреннего света, что лился через окно, отражаясь в пылинках над столом.

— Ой, девочки, вы меня балуете, — сказала она, и её голос был как тёплое одеяло, укрывающее вас всех. — А где сынок? И Вова? Опять за своим «зверем» уехали, небось?

Марина хихикнула, отстраняясь, и подмигнула тебе, поправляя волосы, которые теперь падали на плечи.

— За цветами, мам, — ответила она, и её голос был полон смеха. — Бодя с папой, поди, весь рынок скупают. Садись, а то сырники стынут!

Лариса села на стул, тот самый, с потёртой обивкой, где она всегда сидела, когда учила тебя варить борщ в твой первый приезд, и ты подвинула ей тарелку с сырниками, наливая варенье — аккуратно, чтобы не капнуть на скатерть с вышитыми цветами. Кухня ожила: её смех, ваш с Мариной шёпот, звон кружек, которые ты расставила, — старых, с разными узорами, но таких родных. Лариса откусила сырник, прикрыв глаза, и застонала от удовольствия, а её пальцы, унизанные тонкими кольцами, сжали вилку.

— Девочки, это ж мои любимые, — сказала она, и её глаза сияли, как солнце за окном. — Т/иш, Марина, вы прям команда. Я теперь вас каждое утро буду на кухню загонять, готовьтесь.

Ты засмеялась, переглянувшись с Мариной, и она подхватила, ткнув ложкой в воздух:

— Мам, не наглей! — сказала она, но её голос был полон любви, и она подлила ей кофе из джезвы. — Мы с Т/иш уже договорились: если что, сбежим в Киев, к собакам.

Лариса вскинула брови, и её улыбка стала хитрой, как будто она уже представляла, как вы с Мариной убегаете.

— К Кайли и Петру? — уточнила она, и её голос дрогнул от смеха. — Ох, девочки, эти псы вам всю кухню разнесут, как вы тут без меня справляетесь.

Смех разлился по комнате, как варенье по тарелке, и ты, наливая себе кофе, подумала о Богдане — как он, наверное, стоит на рынке, выбирая ромашки, как его пальцы, что касались тебя ночью, теперь перебирают ленты букетов. Дверь в подъезде хлопнула, и рёв Challenger, глубокий, как его смех, ворвался в утреннюю тишину. Марина вскочила, подбежав к окну, и её волосы качнулись, как занавески на ветру.

— Т/иш, это Бодя! — зашептала она, прижавшись к стеклу. — С цветами! Ого, два букета!

Ты улыбнулась, чувствуя, как сердце стучит быстрее, и шагнула ближе к двери, пока Лариса, не замечая суеты, откусывала ещё кусочек сырника. Богдан вошёл, с двумя букетами ромашек, перевязанных белыми лентами, которые чуть колыхались, как лепестки. Его светлые волосы были влажными от утренней росы, а футболка пахла ветром и рынком — запахом свежей земли, травы, утреннего Гадяча. Его глаза, тёмные и тёплые, нашли тебя на миг, и его улыбка — та, что грела вас ночью, — была твоей, прежде чем он повернулся к Ларисе.

— Мам, с днём рождения, — сказал он, и его голос, низкий и мягкий, был как продолжение ваших ночных шёпотов. Он вручил ей один букет, большой, с ромашками, что пахли летом, и второй, чуть поменьше, протянул со словами: — А это от Марины, но я выбирал, так что не жалуйся.

Лариса ахнула, прижав букет к груди, и её глаза заблестели сильнее — от радости, от цветов, от его голоса.

— Сынок, ты мой герой, — сказала она, и её голос дрогнул, когда она встала, обнимая его так крепко, что ромашки чуть смялись. Потом она повернулась к Марине, обняла её, и к тебе, и её руки, тёплые, как кухня, укрыли вас всех. — И вы, девочки, мои героини. Я такого утра сто лет не видела.

Ты поймала его взгляд, и его улыбка, лёгкая, как касание, была для тебя — как обещание, как ваш огонь, что горел тихо, но ярко. Кухня гудела смехом, звоном ложек, шорохом лепестков, которые Лариса гладила, ставя ромашки в вазу — ту самую, что Марина достала. Она поставила её на стол, рядом с банкой варенья, и свет от окна заиграл на стекле, отражаясь в её кольцах.

— Сынок, ты точно не весь рынок скупил? — пошутила Лариса, отпивая кофе, и её глаза смеялись. — А где Вова? Опять в гараже застрял, небось?

Марина хихикнула, подливая ей кофе из джезвы, и её волосы упали на лицо, когда она наклонилась.

— Мам, он тоже за цветами пошёл, — сказала она, и её голос был полон веселья. — Скоро будет, готовься обниматься, как с нами.

Ты улыбнулась, глядя на Богдана, который подмигнул тебе, и его рука, тёплая и лёгкая, коснулась твоей под столом, пока Лариса не видела. Это был ваш миг — тихий, но родной, как кофта, что грела твои плечи, как запах его одеколона, что всё ещё витал в воздухе. За окном Гадяч шумел — лай собак, скрип шин по пыльной дороге, шорох ветра в тополях, — и вдруг дверь в подъезде хлопнула снова, громче, чем раньше. Шаги, тяжёлые, с лёгким шарканьем, загудели в коридоре, и Марина, подняв голову, шепнула, округлив глаза:

— Папа!

Владимир вошёл, с букетом тюльпанов в одной руке — ярких, красных, с капельками росы на лепестках, — и маленькой коробочкой, что топорщилась в кармане его куртки. Его лицо, чуть красное от утреннего ветра, было ворчливым, но глаза сияли, как у человека, который знает, что принёс что-то важное.

— Лариса, я ж говорил, что главный — я, — буркнул он, и его голос, хриплый, но тёплый, заполнил кухню, как запах кофе, что всё ещё дымился на столе...