Тепло в семейных стенах
Поля уступили место рощам с кривыми берёзами, их листва шелестела на ветру, а за деревьями мелькали первые дома — низкие, с покосившимися заборами и цветами в палисадниках. Богдан свернул на знакомую улицу, где асфальт был усыпан мелким гравием, и ты заметила, как он расслабился, будто возвращение домой снимало с плеч невидимый груз. Его светлые волосы, чуть влажные от пота после долгой дороги, блестели в лучах заходящего солнца, а пальцы, сжимавшие руль, постукивали в такт радио. Двигатель затих, и Бодя хлопнул по рулю, сверкнув глазами, в которых плясали озорные искры:
— Приехали, Т/иш. Готовься, сейчас будет цирк.
Ты хмыкнула, чувствуя, как в груди разливается тепло — Гадяч был особенным, а возвращение сюда с Кирсой добавляло что-то трепетное, почти осязаемое. Твои русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбились из-под резинки, и ты поправила их, глядя на него. Вы вышли из машины, и тёплый ветер коснулся кожи, неся запах нагретого асфальта и далёкого дыма от чьего-то костра. Но тишина оборвалась мгновенно — толпа фанатов, человек шестьдесят, ждала у подъезда. Они стояли плотной волной, с телефонами и самодельными плакатами, на которых кривыми буквами было выведено "Бодя, ты лучший!" и "Т/иш, мы с тобой!". Камеры сверкали, глаза горели любопытством, и воздух наполнился гулом, как перед большим шоу. Долговязый парень в выцветшей майке выкрикнул: "Бодя с Т/иш приехали!" — и толпа взорвалась шумом, будто ждала этого старта.
Вопросы посыпались, перебивая друг друга, и ты ощутила, как щёки вспыхивают от их напора: — Бодя, когда новый летсплей? Мы с ума сходим! — Т/иш, где Кайли? Покажи Пётра в сторис! — Вы с Богданом женитесь? Хватит молчать! — А что у вас ночью было после стрима? Бодя, колись! — Кирса, ты с Т/иш каждый день сексом занимаешься?
Последний выкрик — от девчонки с зелёными прядями и пирсингом в носу — повис в воздухе, и ты замерла, бросив взгляд на Белокурого. Его брови дёрнулись вверх, губы дрогнули в лукавой улыбке, но в глазах мелькнула тень смущения, тут же утонувшая в веселье. Ты не сдержала смешок, чувствуя, как жар заливает лицо — не от стыда, а от их бесцеремонной прямоты, которая была почти трогательной. Богдан поймал твой взгляд, и его улыбка стала шире, будто говорил: "Т/иш, это наши, держись". Фанаты продолжали:
— Т/иш, что ты сегодня готовишь? Пироги с Бодей будете есть? — Белокурый, сколько раз ты Т/иш за ночь обнимаешь? — крикнула другая, лет пятнадцати, с косичками и блестящим чехлом телефона, усыпанным звёздами.
Ты прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться, но сердце заколотилось быстрее — их энергия ошеломляла, но грела, как костёр. Лёгкая неловкость от личных вопросов кольнула, но рядом был Кирса, и это всё упрощало. Он шагнул вперёд, его тёмная футболка чуть задралась, открыв полоску загорелой кожи, и толпа загудела громче, заметив это. Его светлые волосы, растрёпанные ветром, поймали свет фонаря, и он поднял руки, как рок-звезда перед ареной, а его голос, хрипловатый, но тёплый, перекрыл шум:
— Ребят, тише, тише! Мы к родителям приехали, ясно? Хочу маминых пирогов объесться, с отцом про рыбу поболтать, с сестрой поругаться по-родственному. Камеры в рюкзаке, дайте нам выдохнуть от ваших лайков. Пироги будут огонь — с капустой, мясом, может, с яблоками. А про ночь... мои восемь лямов, вы и так всё себе напридумывали, фантазёры!
Толпа взорвалась смехом, и ты почувствовала, как его слова снимают напряжение. Он бросил на тебя взгляд — быстрый, тёплый, с искрами, которые грели сильнее солнца. Ты улыбнулась, ощущая, как смущение тает в его уверенности, в этом вашем мире, где даже такие вопросы становились шуткой. Но тут новый выкрик — от парня в кепке сзади, с телефоном в руке:
— Т/иш, ты Бодю за руку держишь? Покажите, как вы обнимаетесь!
Ты фыркнула, качнув головой, и машинально сжала его ладонь — тёплую, чуть шершавую, родную. Богдан хмыкнул, сжимая твои пальцы в ответ, и вдруг наклонился, коснувшись губами твоего лба — мягко, но уверенно, так, что тепло разлилось по коже. Твои русые волосы, выбившиеся из пучка, коснулись его щеки, и толпа ахнула, кто-то засвистел, а ты почувствовала, как щёки горят, но не от неловкости, а от его близости, от этого жеста, который был только вашим, даже среди гомона. Он отстранился, глаза его блестели озорством, и он повернулся к толпе:
— Видали? — подмигнул он толпе, чуть притянув тебя ближе. — Т/иш меня держит, чтоб я к пирогам без неё не сбежал.
Толпа загоготала, и ты засмеялась, чувствуя, как лёгкость перекрывает всё — его губы всё ещё будто горели на твоей коже, а его рука, тёплая, была якорем. Смех фанатов, их свист и выкрики — "Бодя, красава!", "Т/иш, держи его!" — слились в гул, но ты видела только его улыбку, ту, что всегда тянула тебя за собой. Шум разрезал голос Марины, звонкий и чуть раздражённый:
— О, вы тут! — крикнула она, выскакивая из подъезда. Её кожанка блестела на солнце, тёмные волосы растрепались, кроссовки скрипели по гравию, а в глазах плясали искры нетерпения. — Я уж думала, вы в пробке застряли! Мама там всех достала, говорит, пироги перестоят.
Ты улыбнулась, чувствуя, как её появление добавляет хаоса, но такого тёплого, семейного. Марина всегда была как вихрь — врывалась и закручивала всё вокруг. Фанаты переключились на неё, и вопросы полетели:
— Марина, ты с Артёмом встречаешься? — Где твой байкер, Марин? — Покажи тату, мы знаем, она у тебя есть! — Марина, ты за Бодю замуж выйдешь?
Она закатила глаза, но губы дрогнули в улыбке, и она отмахнулась, как от назойливых мух:
— Ребят, вы чего разошлись? Тату в ваших снах, Артём завтра прикатит, а я тут за пирогами. Кирса, Т/иш, шевелитесь, пока вас не затаскали на селфи!
Ты засмеялась, ощущая, как её прямота разряжает воздух, и поймала взгляд Белокурого — он уже обнимал Марину за плечи, но смотрел на тебя, и в его глазах было что-то мягкое, почти уязвимое, несмотря на гвалт. Ты потянулась к рюкзаку, но остановилась — камера подождёт, сейчас важнее его тепло, её голос, запах дома.
— Ну что, сестра, к пирогам? — хмыкнул Богдан, кивая на толпу. — А эти фантазёры пусть сами развлекаются.
Марина фыркнула, потянув вас к подъезду, и фанаты напоследок загудели:
— Бодя, не ешь все пироги! — Т/иш, ты с нами? Вернись! — Марина, скажи Артёму, чтоб гнал быстрее!
Вы пробрались через толпу, их голоса всё ещё звенели, требуя внимания, но ты чувствовала только тепло Кирсы — его ладонь, чуть сжавшая твою, его дыхание, когда он наклонился и шепнул:
— Т/иш, видишь, как они нас любят? Но я сейчас хочу только тебя и мамину кухню.
Ты улыбнулась, сжав его руку, и сердце стукнуло сильнее — от его слов, от этого "нас", которое было больше, чем толпа и вопросы.
— Тогда веди, Бодя, — шепнула ты, — к пирогам и к нам.
Он хмыкнул, и его глаза блеснули — нежностью, обещанием, вашим огнём. Подъезд встретил прохладой и запахом сырости, смешанным с ароматом свежей выпечки, который тянулся сверху. Ступеньки скрипели под ногами, перила были тёплыми от солнца, а на площадке второго этажа стояла соседка, тётя Нина, с ведром в руках, косясь на вас с улыбкой.
— Белокурый, опять шумишь? — буркнула она, но добавила, увидев тебя: — Т/иш, держи его, а то он Гадяч переполошит.
— Постараюсь, тёть Нин, — ответила ты, сдерживая смех, и Богдан подмигнул:
— Не выйдет, я как пироги — необузданный.
Вы поднялись в квартиру, и дверь распахнулась, выпуская волну ароматов — свежее тесто, тушёная капуста, жареное мясо и что-то сладкое, вроде яблочного пирога. Мама стояла в прихожей, вытирая руки о фартук с мелкими ромашками, её взгляд был строгим, но глаза светились радостью. Она шагнула к вам, обнимая Кирсу, потом тебя, и её ладони, тёплые, пахнущие мукой, будто вернули тебя в детство.
— Ну наконец-то! — сказала она, качнув головой. — Сумки кидайте, мойтесь и за стол. Пироги ждут, а вы там с толпой трынди́те.
Ты улыбнулась, чувствуя, как её ворчливость греет душу, и поставила рюкзак у вешалки. Бодя стянул кроссовки, плюхнув сумку рядом, и хмыкнул:
— Мам, дай пять минут, я ж не железный.
Отец выглянул из комнаты, с пультом в руке, на экране телевизора мелькал футбол — матч с громкими криками комментатора. Его седая щетина блестела в свете лампы, рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу.
— Приехали? — буркнул он, но глаза улыбались. — А чего там орут под окнами? Твои миллионы, Кирса?
— Фанаты, пап, — Белокурый хлопнул его по плечу, скидывая рюкзак. — Хотят пирогов, как я. Но я тут от камер отдыхаю, так что давай про рыбу твою.
Отец хмыкнул, кивая на кухню, и ты почувствовала, как усталость дороги растворяется в тепле — маминой суете, папином ворчании, Марине, которая уже спорила с Бодей, кто первый возьмёт пирог. За окном всё ещё гудела толпа, их голоса доносились приглушённо, но ты знала — сейчас важнее этот дом, его запахи, его люди, и Богдан, чья рука всё ещё касалась твоей, напоминая, что вы вместе.
Квартира обняла вас ароматами, которые будто ждали вашего приезда: свежее тесто, тушёная капуста с лёгкой кислинкой, жареное мясо и намёк на сладость — яблочный пирог, судя по тонкой ноте корицы, вплетённой в воздух. Свет из кухни лился в прихожую, мягкий, золотистый, отражаясь на потёртом линолеуме, где ещё угадывались следы от старых ковриков. Ты скинула кеды, ощущая, как тёплый пол греет босые ступни, и поставила рюкзак у вешалки, рядом с сумкой Богдана, которая уже завалилась набок, выплюнув на пол его зарядку. Он заметил, хмыкнул, но подбирать не стал — вместо этого потянулся, хрустнув плечами, и бросил тебе взгляд, полный ленивого тепла. Его светлые волосы, растрёпанные после дороги, слегка прилипли ко лбу.
— Т/иш, чую, пироги уже шепчут моё имя, — сказал он, и его голос, чуть хриплый после дороги, был пропитан предвкушением. — Но если мам сейчас начнёт про уборку, я к фанатам сбегу.
Ты засмеялась, чувствуя, как его слова смывают дорожную усталость, и ткнула его локтем:
— Бежал бы, да пироги не пустят. А фанаты твои всё ещё там, небось ждут, пока ты им крошки вынесешь.
Он фыркнул, но глаза блеснули — той искрой, которая всегда вспыхивала, когда вы подначивали друг друга. Мама, всё ещё в прихожей, вытирала руки о фартук с ромашками, и её взгляд, хоть и строгий, смягчился, когда она посмотрела на вас.
— Хватит болтать, — сказала она, качнув головой, но уголки губ дрогнули. — Руки мойте, стол накрыт. Марина, ты тоже, не стой, а то знаю я тебя — схватишь пирог и в комнате спрячешься.
Марина, стягивая кожанку и вешая её на крючок так, что та чуть не упала, закатила глаза:
— Мам, я ж не ребёнок! И вообще, я за столом буду. Артём завтра прикатит, вот он и будет твои пироги воровать.
Ты уловила лёгкую искру в её голосе при упоминании Артёма и улыбнулась про себя — Марина всегда прятала чувства за дерзостью, но они проглядывали в мелочах. Богдан хмыкнул, толкнув сестру плечом:
— О, байкер твой опять в планах? Смотри, мам, она уже думает, как его пирогами закармливать.
— Кирса, не начинай, — мама махнула рукой, но её голос был тёплым, без укора. — Идите уже, а то папа там с телевизором воюет.
Вы зашли в ванную, где пахло мылом с хвоей и чуть сыростью от старых труб. Бодя включил воду, и струя ударила в раковину, брызнув каплями на кафель. Он засунул руки под кран, плеснув водой тебе на запястье, и ухмыльнулся, заметив твой взгляд:
— Что, Т/иш? Холодно? Это Гадяч, тут всё по-простому.
Ты фыркнула, брызнув водой в ответ, и капли попали ему на щёку, вызвав низкий, тёплый смех, от которого в груди что-то сжалось. Вы стояли близко, локти почти касались, и на миг шум воды заглушил всё — гомон фанатов за окном, скрип половиц, мамин голос, зовущий к столу. Ты посмотрела на него — на светлые волосы, ещё влажные от пота после дороги, на лёгкую щетину, делавшую его лицо таким родным. Он поймал твой взгляд, и улыбка смягчилась, стала почти нежной.
— Что смотришь, Т/иш? — спросил он тихо, вытирая руки о полотенце, пахнущее стиральным порошком. — Пирогов захотела или меня?
Ты улыбнулась, чувствуя тепло внутри, и шепнула:
— И то, и другое. Но тебя больше.
Он хмыкнул, наклонился ближе, и его дыхание коснулось твоей щеки, но тут Марина влетела в ванную, хлопнув дверью:
— Вы там что, приросли? Мам уже ворчит, а я есть хочу!
Белокурый закатил глаза, но отстранился, бросив тебе взгляд, полный обещания — мол, ещё вернёмся к этому. Вы вышли в коридор, где аромат еды стал таким густым, что слюнки текли, и шагнули в кухню. Стол был накрыт щедро: блюдо с пирогами — золотистыми, пышными, с хрустящей корочкой, миска с картошкой, политой маслом и укропом, тарелка с нарезанными помидорами и огурцами, чуть присыпанными солью, и графин с компотом, где плавали кусочки яблок. Папа сидел во главе, всё ещё сжимая пульт, но телевизор в комнате молчал — видимо, матч закончился.
— Ну, садитесь, — буркнул он, но глаза улыбались, когда он посмотрел на тебя. — Т/иш, дорогу пережила? Кирса небось гнал, как на гонках.
— Пап, я аккуратно, — Бодя плюхнулся на стул, потянувшись к пирогу, но мама шлёпнула его по руке.
— Руки покажи, чистые? — сказала она, и её голос был строгим, но с заботой. — И Т/иш веди, не сиди, как гость.
Ты села рядом с Богданом, чувствуя, как его колено слегка касается твоего под столом — маленький секрет, греющий душу. Твои русые волосы, чуть растрёпанные, спадали на плечи, и ты убрала прядь за ухо. Марина устроилась напротив, схватив огурец и хрустя им так громко, что папа поморщился:
— Марин, ты что, в сарае росла?
— Пап, это огурец, он хрустит! — отмахнулась она, и ты засмеялась, чувствуя, как их перепалка наполняет кухню жизнью.
Мама поставила перед тобой тарелку, и ты взяла пирог — тёплый, чуть хрустящий, с начинкой из капусты, пахнущей так, что хотелось закрыть глаза. Богдан уже жевал свой, и крошки падали на стол, вызывая у мамы лёгкий вздох.
— Кирса, хоть салфетку возьми, — сказала она, но без злобы, а он ухмыльнулся, вытирая рот ладонью.
— Мам, это ж Гадяч, тут всё по-домашнему, — ответил он, и его взгляд скользнул к тебе, проверяя, смеёшься ли ты. Ты улыбнулась, откусив пирог, и вкус — солоноватый, сытный, с лёгкой сладостью теста — будто вернул тебя в те дни, когда вы с Бодей только начинали, когда всё было проще, но уже горело внутри.
Разговор тек лениво, но уютно. Папа начал про рыбу — как поймал карпа, который чуть не утащил удочку, и как сосед Витька до сих пор ему завидует. Мама подхватила, вспоминая, как Витька принёс свою рыбу, а она оказалась тухлой, и кухня потом пахла неделю. Марина вставляла колкости, рассказывая, как Витька теперь хвалится новым спиннингом, но ловит только водоросли. Ты слушала, иногда смеясь, иногда просто глядя на Белокурого — на то, как он жуёт, кивает отцу, подмигивает тебе, когда мама не видит.
— Т/иш, а ты что молчишь? — спросил папа, отпивая компот из старого стакана с потёртым узором. — Как там ваши дела? Бодя небось всё время за рулём, а ты его тормозишь?
Ты улыбнулась, чувствуя, как его вопрос греет, и ответила:
— Торможу, пап. Но он и сам не против — особенно если пироги впереди.
Богдан хмыкнул, ткнув тебя локтем, и его колено под столом прижалось чуть сильнее:
— Слышала, мам? Т/иш меня пирогами держит. Её главный козырь.
Мама фыркнула, но глаза её блестели, а Марина закатила глаза:
— Ой, братец, не заливай. Т/иш просто терпит твои шуточки, а пироги тут ни при чём.
Ты засмеялась, и кухня наполнилась вашим смехом — лёгким, домашним, заглушавшим далёкий гомон фанатов за окном. Пироги исчезали, компот в графине мутнел, картошка пустела. Ты чувствовала, как Бодя иногда касался твоей руки — будто случайно, но так, что кожа горела, и ловила его взгляд, полный тепла, которое началось ещё на трассе, в ваших словах и молчании.
Когда стол опустел, мама начала убирать посуду, а папа потянулся к телевизору, буркнув про новости. Марина вдруг вскочила, схватив телефон:
— Ладно, я пойду прогуляюсь, а то тут душно. Встречу подруг, вернусь не поздно.
Мама нахмурилась, но кивнула:
— Не задерживайся, Марин. И телефон не выключай.
Марина фыркнула, натягивая кожанку, и выскользнула за дверь, оставив лёгкий шлейф духов. Богдан посмотрел на отца, который уже теребил ключи в кармане, и хмыкнул:
— Пап, может, глянем машину? Что-то движок на трассе подёргивал, надо бы проверить.
Папа оживился, глаза загорелись:
— Давно пора. Пошли, заодно масло глянем, а ты небось сто лет не проверял.
Они встали, и Белокурый бросил тебе взгляд, полный лёгкой насмешки:
— Т/иш, не скучай без меня. Я быстро, движок не отпустит.
Ты улыбнулась, махнув рукой:
— Иди, механик. Только не застрянь там до утра.
Он хмыкнул, подмигнув, и они с папой вышли, оставив за собой скрип двери и приглушённые голоса. Кухня вдруг стала тише, и ты осталась с мамой, которая всё ещё возилась с посудой, складывая тарелки в раковину. Она посмотрела на тебя, вытирая руки о фартук, и её взгляд смягчился, будто она ждала этого момента.
— Ну что, Т/иш, — сказала она, присаживаясь напротив, и её голос был тёплым, но с лёгкой пытливостью. — Расскажи, как вы там? Кирса мой вечно несётся, а ты как его терпишь?
Ты улыбнулась, чувствуя, как её слова открывают что-то новое — не просто беседу, а разговор, где можно быть собой. Твои русые волосы, чуть растрёпанные, упали на плечо, и ты убрала их, глядя на маму. За окном темнело, фанаты разошлись, и в кухне, пахнущей пирогами и компотом, вы с мамой остались одни, в этом уютном, чуть скрипучем мире, где слова текли легко, как вечерний ветер.