Тепло пыльной дороги
Утро пришло с мягким светом, льющимся сквозь занавески, ещё влажные от ночного дождя. Ты проснулась от влажного носа Кайли, тыкавшегося тебе в ладонь, и её лёгкого поскуливания, а рядом Богдан сонно пробурчал что-то про "эту хвостатую бестию", что снова разбудила его раньше будильника. Ты потянулась, ощущая лёгкую усталость после вчерашнего стрима, и выбралась из-под одеяла, натянув его футболку — большую, чуть мятую, пахнущую его одеколоном с ноткой пота. Через полчаса вы уже шагали к кофейне — Кайли рвала поводок, вынюхивая каждый куст, а Пётр лениво плёлся сзади, пыхтя от накатывающей жары. После дождя воздух пах мокрой травой и цветущими липами, а холодный кофе со льдом в руках приятно холодил пальцы.
Вы вернулись домой, когда солнце начало припекать, а цикады загудели без умолку. Кайли плюхнулась у миски с водой, шумно лакала, разбрызгивая капли, а Пётр растянулся на прохладной плитке с тяжёлым вздохом. Богдан кинул поводки на столик у двери, стянул рубашку, оставшись в футболке с их мерчем, и глянул на тебя с улыбкой.
— Ну что, Т/иш, зверей выгуляли. Обед замутим? Могу яичницу зажарить, пока кухня не превратилась в духовку.
Ты кивнула, скинув кеды и чувствуя тёплый пол под ногами. На кухне он загремел сковородкой, бросил кусок масла, а ты достала помидоры и сыр, нарезая их тонкими ломтиками. Богдан ловко разбил яйца, напевая что-то невнятное, и скоро запах растопленного масла смешался с ароматом жареных помидоров. Вы поели за столом, пока Кайли у твоих ног выпрашивала кусочек, и ты отломила ей краешек, несмотря на шутливый укор в глазах Богдана.
— Балуешь её, Т/иш, — хмыкнул он, но улыбнулся. — Потом в кадр полезет, и мои восемь лямов скажут, что она главная звезда.
После обеда вы решили прогуляться к речке. Жара немного спала, и вы шагали по тропинке, где ветер шевелил листву, а река блестела под солнцем. Богдан вспомнил про день рождения мамы — через неделю, в Гадяче.
— Надо будет съездить, Т/иш, — сказал он, обнимая тебя за плечи. — Пирогов поедим, с родителями посидим. Марина, небось, опять с Артёмом носится — подписчики уже их шипперят. А я там от стримов отдохну, а то камера уже в глазах рябит.
Ты хмыкнула, отгоняя Кайли от воды:
— Отдых от стримов? Это ты-то? Наши 13 миллионов будут в шоке, если ты камеру не достанешь.
Он засмеялся, пожав плечами:
— Пусть побудут в шоке. Хочу просто пироги жрать и с отцом про рыбу трепаться, без всей этой суеты.
Вы вернулись домой, когда солнце клонилось к закату. Вечером вы устроили ужин на балконе — Богдан зажарил курицу с чесноком и травами, ты нарезала овощи и открыла холодное пиво. Вы ели за шатким столиком, отламывая кусочки руками, глядя, как небо окрашивается в оранжево-розовые тона. Ветер шевелил занавески, цикады гудели, а вы почти не говорили — просто переглядывались, изредка улыбаясь. После ужина Богдан убрал сковороду, ты смахнула крошки, оставив стаканы с недопитым пивом на подоконнике.
Вы вернулись в квартиру, и он глянул на тебя с лёгкой улыбкой, потирая шею:
— Давай чай заварим, Т/иш? После пива хочется чего-то горячего.
Ты кивнула, и вы шагнули на кухню. Богдан включил чайник, достал две кружки из шкафа, а ты потянулась за пачкой чая на верхней полке. Его взгляд задержался на тебе — скользнул по босым ногам, по краю футболки, что едва прикрывала твои бёдра, и в воздухе повисло что-то тёплое, знакомое. Чайник тихо загудел, наполняя кухню уютным звуком, но его рука уже легла на твою талию, будто невзначай, когда он подошёл ближе, чтобы взять ложку со стола. Пальцы задержались, мягко поглаживая через ткань, и ты почувствовала, как по коже пробежал лёгкий ток.
— Чайник долго греется, — сказал он, голос чуть хриплый, и его рука скользнула ниже, к бедру, а в глазах зажглись знакомые искры.
Ты повернулась к нему, улыбнувшись:
— Ты точно чай пить хочешь?
Он ухмыльнулся, уголки губ приподнялись, и вместо ответа наклонился к тебе, его губы нашли твои — мягко, с лёгким привкусом пива и чеснока. Поцелуй был неспешным, тёплым, но постепенно углублялся, его язык коснулся твоего, пробуя, исследуя. Ты ответила, положив ладони ему на шею, и напряжение между вами начало расти, как волна, что набирает силу. Его руки легли на твои бёдра, сжали их чуть сильнее, а затем он медленно опустился перед тобой, глядя снизу вверх с той же лукавой улыбкой.
— Сначала тебя, Т/иш, — шепнул он, и его пальцы задрали футболку до талии, обнажая кожу.
Ты выдохнула, чувствуя, как сердце забилось быстрее, когда он стянул твои шорты вместе с бельём, медленно, будто растягивая момент. Ткань упала на пол, и его ладони мягко прошлись по внутренней стороне твоих бёдер, раздвигая их. Ты опёрлась о столешницу, ощущая прохладу дерева под пальцами, а его горячее дыхание уже касалось тебя, заставляя кожу покрыться мурашками. Его губы прижались к тебе — тёплые, влажные, с лёгким нажимом, и ты тихо ахнула, когда его язык скользнул глубже, находя ритм. Он двигался медленно, дразняще, то мягкими кругами, то чуть резче, и ты чувствовала, как жар растекается по телу, от низа живота вверх.
Его руки крепко держали твои бёдра, не давая сдвинуться, а ты запустила пальцы в его волосы, слегка потянула, и он издал низкий, довольный звук, не отрываясь. Твои ноги начали дрожать, дыхание сбивалось, и ты выгнулась навстречу, отдаваясь этим ощущениям. Он ускорил темп, зная, что тебе нужно, и жар внутри сжался в тугой узел, пока наконец не лопнул — ты задрожала, выдохнув его имя, когда волна удовольствия прокатилась по телу, оставляя лёгкую слабость.
Он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и в его глазах блестело удовлетворение. Ты всё ещё тяжело дышала, когда он притянул тебя к себе, целуя с новой силой — теперь глубже, с привкусом тебя на его губах. Его футболка полетела на пол, обнажая тёплую, чуть влажную кожу, и ты провела ладонями по его груди, чувствуя, как мышцы напрягаются под твоими пальцами. Он стянул свои шорты, и ты ощутила его, прижатого к твоему бедру, горячего и твёрдого. Его руки подхватили тебя под бёдра, плавно усаживая на столешницу — прохлада поверхности контрастировала с жаром его тела, — и он вошёл в тебя одним глубоким, уверенным движением, от которого ты выгнулась с тихим стоном.
Он двигался неспешно, растягивая каждое ощущение, его руки держали тебя за талию, пальцы слегка впивались в кожу. Ты обхватила его ногами, притягивая ближе, и твои ладони скользили по его спине, ощущая тепло и лёгкую дрожь. Он наклонился, целуя твою шею, оставляя влажные следы, а потом его губы сомкнулись на твоей груди, слегка прикусив, от чего по телу пробежала новая волна дрожи. Стол тихо поскрипывал под вашим весом, чайник давно отключился, а кухня наполнялась звуками — твоими стонами, его хриплым дыханием, шорохом тел.
Ритм нарастал, становился глубже, резче, и ты прижалась к нему, чувствуя, как жар снова собирается внутри. Он ускорил движения, его губы нашли твои, заглушая выдохи, и ты потянула его за волосы, вызвав низкий growl. Напряжение достигло пика, ты сжалась вокруг него, задрожав от второго, более мягкого оргазма, а он содрогнулся следом, хрипло выдохнув, его тепло разлилось в тебе, оставляя ощущение полноты.
Вы замерли, тяжело дыша, его лоб упёрся в твой, а руки всё ещё обнимали твои бёдра. Он улыбнулся, лениво, с искрами в глазах:
— Чай остыл, Т/иш.
Ты тихо засмеялась, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая его запах — смесь пота, чеснока и чего-то родного, — и вы так и остались на кухне, пока ночь не укрыла вас своей тишиной.
Остаток недели был пропитан этим теплом и неугасающим огнём, что вспыхивал между вами почти каждую ночь.
Вторник был теплым — утро началось с душа, и страсть нашла вас прямо в ванной, под шум воды и пар, где его руки и губы разожгли огонь, оставив вас обоих дрожащими от жара. Днём вы сходили в парк — гуляли вдоль реки, ели мороженое, пока Кайли гонялась за утками, а Пётр пыхтел позади, ленясь идти дальше. Вечером он настоял на "эксперименте" — зажарил стейки на сковороде, чуть не спалив кухню, но получилось сочно, и вы ели прямо руками, смеясь над его кулинарными подвигами. Ночь опять увела вас в спальню — он стянул с тебя футболку ещё у порога, и вы рухнули на кровать, растворяясь друг в друге.
Среда была жаркой — вы снимали короткие ролики для соцсетей, дурачась с фильтрами, пока подписчики засыпали чат смайлами. Днём вы укрылись от солнца дома, лёжа под вентилятором с холодным чаем, а Богдан читал вслух тупые шутки из интернета, пока ты не начала хохотать до слёз. Вечером вы прогулялись до ларька за углом, купили пару бутылок пива и устроились на балконе, болтая о планах на Гадяч. Ночь снова захватила вас — он шепнул что-то про "последний глоток пива" и потянул тебя на кухню, где всё началось с поцелуя у холодильника и закончилось на столе.
Четверг прошёл в монтаже — вы сидели за ноутбуками, споря, какой трек лучше для ролика, пока Кайли грызла старый тапок под столом. Днём вы выгуляли собак, заодно снимая сторис для подписчиков — те требовали больше контента с псами. Вечером Богдан решил устроить "киноночь" — выбрал какой-то старый боевик, но вы до финала не дошли: твоя рука скользнула ему под футболку ещё на титрах, и вы снова потерялись в этом жаре, прямо на диване.
Пятница была ленивой — утро началось с кофе и обсуждения поездки в Гадяч, днём вы сняли ещё один летсплей, а вечером он позвонил Вове, договорившись о собаках. Вы сидели на диване после ужина — тарелки с остатками картошки ещё стояли на столе, а Кайли дремала у твоих ног. Он включил громкую связь:
— Здорово, брат. Мы в Гадяч в воскресенье едем. Присмотришь за Кайли и Петром? Два дня, корм оставим, выгуляешь пару раз.
— Легко! — засмеялся Вова, его голос чуть хрипел в трубке. — Кайли мне стрим сорвёт, но я готов. Оставляйте, пиво с меня.
— Договорились, — Богдан отключился и подмигнул тебе, лениво потянувшись. — Всё, Т/иш, псы в надёжных лапах.
Ночь была мягче — вы просто лежали в темноте, переплетя пальцы, но даже это переросло в нежный, медленный секс, оставивший вас засыпающими в объятиях.
Суббота началась с шума — Кайли уронила миску с водой, и Богдан, ворча, поплёлся вытирать лужу, пока ты варила кофе, пытаясь не засмеяться над его сонным "вот бестия". Днём вы собрались в Гадяч — он таскал сумки в коридор, громыхая молниями, а ты складывала рюкзак: шорты, пара маек, кеды, лёгкое платье с цветочным узором на случай маминого "наряжайтесь к столу". Богдан закинул в свою потёртую сумку футболки, джинсы, кроссовки с потёртыми шнурками и зубную щётку, небрежно сунув её в боковой карман. Для Вовы собрали собачьи вещи: мешок корма с потрёпанным углом, две миски, поводки и записку: "Кайли два раза в день, Пётр ленится, но вытаскивай, пиво в холодильнике". Он проверил машину — открыл капот Dodge Challenger 2016 года, чёрного, с лёгким блеском на солнце, долил масла, кинул воду в багажник и хлопнул крышкой. Вечером вы жарили картошку с луком, пока Кайли крутилась под ногами, а Пётр дрых у батареи. Ночь накрыла вас на диване — его руки нашли тебя под одеялом, и жар снова вспыхнул, оставив вас задыхающимися среди смятых подушек.
Воскресенье Утро началось в спальне — поцелуи вспыхнули мягко, одежда упала на пол, и страсть накрыла вас, нежная, медленная. "В Гадяч теперь, Т/иш?" — шепнул он после всего, и вы рассмеялись.
— Ну, давайте, звери, ко мне, — Вова потрепал Кайли по голове, подхватил сумку с их вещами и ухмыльнулся. — Езжайте спокойно, снимайте свой контент. Я тут разберусь.
— Спасибо, брат, — Богдан хлопнул его по плечу, а ты протянула ключи. — Пиво твоё.
Вова ушёл с собаками, а вы сели в машину.
— Поехали, Т/иш, — сказал Богдан, заводя мотор Dodge Challenger. Двигатель зарычал низко, уверенно, и машина плавно тронулась, оставляя за собой лёгкий шлейф пыли.
Дорога до Гадяча заняла чуть больше трёх часов, и каждый километр был пропитан лёгким предвкушением. Сначала вы петляли по узким городским улочкам — мимо панелек с облупившейся краской, ларьков с выцветшими вывесками и бабушек, торгующих цветами у переходов. Богдан напевал что-то своё, постукивая пальцами по кожаному рулю, а ты снимала короткие сторис для подписчиков, показывая размытые дома за окном и его профиль в солнечных бликах. Радио тихо играло старый рок, звук был чистым через мощные динамики, и он подкручивал громкость, наслаждаясь басами.
Вы выехали на трассу — широкую, чуть потрескавшуюся, с выгоревшими полями по бокам. Пшеница золотилась под солнцем, над горизонтом дрожал раскалённый воздух, и ты прищуривалась, натянув козырёк кепки пониже. Богдан опустил стекло, впуская ветер в салон, и его волосы слегка растрепались, падая на лоб. Через полчаса ты повернулась к нему, глядя, как он ведёт машину, и сказала тихо, почти шёпотом:
— Бодя, а как думаешь, выдержим мы в Гадяче без наших ночей? Без этого... что нас сшивает, что держит нас живыми?
Он замедлил дыхание, взгляд скользнул к тебе, и его лицо смягчилось, но в уголках глаз собралась боль, которую он так редко показывал. Руль скрипнул под его пальцами, и он заговорил, голос низкий, ломкий, как треснувшее стекло:
— Т/иш, без тебя я бы не выдержал ничего. Ты не знаешь, каким я был до тебя — пустой скорлупой, где гулял только ветер. После неё... я себя потерял. Она не просто ушла — она вырвала из меня всё, что было живым, оставила мне только стыд и эту чёрную дыру внутри. Я ненавидел зеркала, ненавидел свои руки, свои мысли — всё, что напоминало, что я ещё существую. Я жил как тень, боялся даже дышать слишком громко, потому что думал: кому я нужен, такой сломанный? А потом ты... ты вошла, Т/иш, и я впервые почувствовал тепло. Не просто огонь наших ночей — ты дала мне сердце, которого у меня не было. Я боюсь, что без тебя я снова стану той пустотой. Этот голод, эта страсть — это не просто тело, это то, как я держусь за тебя, за жизнь, которую ты мне вернула. Но мне страшно, что я слишком цепляюсь, что мой жар тебя душит.
Ты смотрела на него, чувствуя, как его слова ложатся на душу тяжёлым, но тёплым одеялом, и слёзы обожгли глаза. Ты положила руку ему на колено, пальцы мягко сжали ткань джинсов, и твой голос был тихим, но полным любви:
— Бодя, ты не душишь меня, ты даёшь мне дышать. Ты думаешь, я не была потерянной? Я пряталась за камерой, за этими пятью миллионами, улыбалась в экран, а внутри была тишина — холодная, глухая, где никто меня не слышал. Ты вошёл в мою жизнь, как гром, как свет, и я впервые почувствовала себя живой. Этот огонь — он не только твой, он наш. Я хочу тебя так же сильно — твои руки, твоё тепло, твои шрамы, которые ты прячешь. Мне не страшно твоего голода, Бодя, потому что он мой тоже. Я хочу, чтобы ты прижал меня к этому сиденью, чтобы пыль с трассы осталась на моей коже, потому что ты — мой дом, мой смысл. Мы спасли друг друга, и я не отпущу тебя, даже если весь мир рухнет.
Он сглотнул, и ты видела, как его глаза заблестели — не от ветра, а от чего-то глубокого, что рвалось наружу. Его рука накрыла твою, пальцы дрожали, сжимая тебя, как будто ты была его последней нитью к жизни. Он выдохнул, голос стал ещё тише, почти шёпот, но в нём было столько нежности и тоски:
— Т/иш, ты даже не представляешь, что ты для меня. Я смотрю на тебя, и мне хочется плакать — от того, как ты красива, от того, как ты меня собрала из кусков. Ты — моя душа, мой свет в этой тьме. Я хочу тебя не просто ночью — я хочу тебя здесь, сейчас, чтобы этот Challenger стал нашим миром на минуту, чтобы я мог чувствовать твоё сердце под своими руками. Но я боюсь... боюсь, что я недостоин этого, что ты слишком чистая для моего хаоса. Ты вернула мне меня, Т/иш, и я не знаю, как жить без тебя, без этого тепла, без твоего дыхания рядом.
Ты наклонилась ближе, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и твоя рука поднялась к его лицу, пальцы мягко коснулись его щеки, тёплой и чуть шершавой. Ты шепнула, голос дрожал от любви:
— Бодя, ты достоин всего. Ты не хаос, ты мой покой. Я не чистая, я такая же сломанная, как ты, но вместе мы целые. Я хочу тебя — не просто здесь, на этой трассе, а всегда, в каждом дне, в каждом взгляде. Останови машину, если хочешь, прижми меня к себе, пусть этот ветер унесёт все наши страхи. Я люблю тебя — с твоей тьмой, с твоим светом, с этим огнём, что нас сшивает. Ты мой, и я твоя, и никакая пустота нас не заберёт.
Он повернулся к тебе, и в его глазах было всё — боль, любовь, надежда, благодарность. Его рука сжала твою так сильно, что ты почувствовала его пульс, а вторая дрогнула на руле, будто он правда хотел остановиться. Он выдохнул, почти со всхлипом, и улыбнулся — той улыбкой, что была глубже слов:
— Т/иш, ты моя жизнь. Я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты есть. Ты — мой воздух, мой дом, мой чертовский свет. Я бы остановился прямо сейчас, притянул тебя к себе, целовал бы до дрожи, пока эта трасса не стала бы нашей. Но я довезу нас до Гадяча, а там... там я найду способ показать тебе, как ты мне нужна. Я люблю тебя, Т/иш, больше, чем могу сказать.
Ты улыбнулась ему, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и сжала его руку в ответ, чувствуя, как тепло разливается по груди:
— Тогда веди, Бодя. Доедем, а там этот огонь нас найдёт. Я люблю тебя — всего, с этой дорогой, с этими полями, с этим тобой.
Он кивнул, и его взгляд стал мягче, но в нём всё ещё тлели искры — любви, страсти, обещания. Вы поехали дальше в тишине, только рёв мотора Challenger'а и шум ветра в открытом окне нарушали её, а его рука осталась на твоей, тёплая, дрожащая, как мост между вашими душами.
Через час он свернул на заправку — современную, с яркими вывесками, запахом бензина и кофе из автомата. Он залил бак, пока ты разминала ноги у машины, а потом вернулся с двумя шоколадками в блестящих обёртках и холодной колой, запотевшей от мороза.
— Держи, Т/иш, — бросил он тебе шоколадку, отпивая колу прямо из горла, и его голос был мягким, чуть хриплым от эмоций. — До пирогов ещё часок, перекусим. А то ты меня совсем разрываешь внутри.
Ты отломила кусочек, чувствуя, как шоколад тает на языке, и посмотрела на него — на его растрёпанные волосы, на его усталую, но живую улыбку. Трасса тянулась вперёд, бесконечная и пыльная, но теперь она была не просто дорогой — она была вашим началом.
Вы поехали дальше, и скоро асфальт сменился грунтовкой — Challenger слегка покачивался на ухабах, но держал дорогу уверенно, а пыль поднималась за стёклами, оседая тонким слоем на рюкзаке. Богдан сбавил скорость, объезжая ямы, и ухмыльнулся:
— Чувствуешь, Т/иш? Уже Гадяч близко. Скоро пироги учуем.